В один из снежных дней

      Взгляд спокойно смотрит в открытое окно, на безмятежную гладь искусственного пруда. Вода настолько спокойна, что ничего не нарушает тишину. Ни плеск рыб, ни пение птиц, только где-то, будто в другом мире, слышно что-то отдаленно похожее на человеческий разговор. Тишина и одиночество укутывает двор и ровно сидящую на деревянных полах женщину.       Каждый волосок, складка одежды, положение рук — воплощенный идеал. Она больше похожа на скульптуру, чем реального человека. Спокойная, тихая, величественная. Будто сошедшая с гравюр художника, который изображал идеал аристократки, ждущей своего мужа.       Не так.       Не идеал. Не скульптура. Обычный человек. Тени скрыли от взглядов горькую складку у губ, грустный блеск глаз спрятан под сенью ресниц, а волосы уже давно утратили насыщенный черный цвет.       Она уже давно никого не ждет. Для нее в этом нет смысла.       — Сэцуко-сама! — тишину нарушает вскрик появившейся будто из воздуха девушки, почти девочки. Она торопливо семенит, смешно перебирая ногами в узком юката, чтобы накинуть на плечи повернувшейся к ней женщины плед. — Сейчас слишком холодно, вы же простудитесь, Сэцуко-сама!       — Касуми-чан, не суетись, — ответ звучит негромко, с мягкими переливами. Женщина будто бы не говорит, а напевает.       — Но, Сэцуко-сама! — девочка упрямо поджимает губы, неуклюже стараясь укутать женщину, та чуть улыбается и позволяет ей это. Идеальность одежды нарушается, но чувство неряшливости не возникает, наоборот, легкая небрежность будто оживляет ее. Уже не статуя, просто женщина, что несмотря на возраст не растеряла былой красоты, та просто обрела глубину, стала более зрелой.       — Успокойся и просто посмотри вокруг, — тихий смех, будто переливы колокольчиков.       — Вокруг, — девочка недоуменно наклоняет голову, а потом начинает оглядываться.       — Снег, — чужой голос мягок.       — И что? — девочка все так же растеряна, она не понимает, почему прозвучало именно это.       — Ничего, — женщина вздыхает и плавным, естественным движением поднимается, будто бы не она долго сидела на одном месте. По ее спокойному лицу нельзя ничего сказать и движения все так же легки. Она протягивает руку, ловя небольшие снежинки в ладонь. Едва заметная улыбка скользит по губам, сильно контрастируя с тоской во взгляде. — Тогда тоже шел снег.       Взгляд затуманивается, будто покрываясь дымкой.

***

      Мягкие пушистые снежинки скрипят под ногами, пар вырывается изо рта. Молодая девочка… нет, уже юная девушка, счастливо улыбается, смешно высовывая язык и ловя пухлыми губами снежинки. Смех звонким колокольчиком звучит в воздухе.       — Сэ-чан, осторожнее, — расшалившуюся девушку окликает чуть резковатый, но все же теплый голос, а моментально появившаяся рядом фигура, помогает сохранить равновесие и не упасть из-за внезапно поскользнувшейся ноги.       — Спасибо, Изуна-сама, — девушка мило смущается и краснеет, но не торопится отстраниться. Наоборот, она охотно держится за чужую руку и едва заметно тянет за рукав. — Поторопимся!       — Сэ-чан, у нас еще есть время, не беги, — в чужом голосе хорошо спрятано веселье, но парень даже не думает сопротивляться, послушно направляясь вслед за весело улыбающейся девушкой. Взгляд темных глаз чуть потеплел, ему нравится наблюдать за очаровательной милашкой, которая веселится так, будто никогда не видела войны.       Нет. Видела. Не участвовала напрямую, являясь единственным ребенком главы торгового Клана. Обучалась быть шиноби, но никогда не ходила на миссии, не была на грани. Хотя это не могло спасти от суровой реальности, ведь не зря она была единственным ребенком своего отца. Эта девушка, почти ребенок, уже успела похоронить не одного брата, но сейчас об этом не напоминало ничего. Она просто весело прыгала, наслаждаясь редкими моментами свободы, когда за ней не ходит толпа слуг и охранников.       Вскоре даже не самые чуткие уши могли уловить звуки толпы, музыку и крики завлекающих к себе торговцев. Это не фестиваль, просто небольшая ярмарка с приехавшими непонятно откуда купцами. За торговыми караванами подтянулись менестрели, прибыли для торговли различные слои населения. Поздняя осень — время торговли. Урожай уже убран, соответствующе обработан, все налоги оплачены и у людей появляется время подработать или же пойти торговать излишками, если таковые имеются. В такое время часто возникают стихийные ярмарки, стоит прибыть в небольшой городок каравану. Этот раз не исключение.       — Изуна-сама, скорее! — девушка становится нетерпеливее, шагая все быстрее, но при этом не отпуская рукав парня.       — Сэ-чан, не беги, мы успеем, — в чужом голосе звучит безобидная насмешка и парень все же прибавляет шаг, но для тянущей его девушки все равно кажется слишком медленным. Она дует губки, но не отходит далеко и не отпускает, продолжая тянуть его за собой. Впрочем, уже через пару минут она забывает обо всем, оказавшись на центральной улице и невольно погружаясь в царившую тут атмосферу суеты и предвкушения. Она даже невольно отпускает чужую руку, но не ослабивший бдительность Учиха моментально перехватывает чужую ладонь.       Девочка оборачивается, с легким удивлением смотря на переплетенные пальцы. Такой контакт непривычен, но от этого не становится неприятным. Щеки слегка вспыхивают, смущение наполняет взгляд.       — Так ты не потеряешься, Сэ-чан, — Изуна совсем не меняется в лице и взгляд все такой же спокойный, слегка снисходительный, и только едва заметно покрасневшие уши, спрятанные за непослушными волосами, могли его выдать, но они были надежно скрыты от чужих глаз.       — Хорошо, Изуна-сама, — девушка отводит смущенный взгляд, враз присмирев и став невообразимо робкой. Она не видит кидаемых на нее украдкой взглядов Учиха, тот явно любуется окрашенным нежным румянцем лицом, уже забыв о своем собственном смущении. Сейчас он больше беспокоится о том, чтобы ее не поранили в толпе.       Вскоре смущение отступает, ему на смену приходит возбуждение из-за новых впечатлений, она не может решить на чем остановить свой взгляд. Теперь на нежных щечках румянец не от смущения, а от предвкушения веселья, глаза весело блестят.       На стихийной ярмарке, почти обычном рынке, нет ничего необычного. Радость и предвкушение не столько из-за открывшихся зрелищ, сколько из-за идущего рядом человека. И это правдиво, как для девушки, так и для парня. Оба получают откровенную радость, просто бродя по рядам и покупая какие-то безделушки, о которых могут потом и не вспомнить, а наткнувшись, долго вспоминать откуда это взялось.       В зимнее время быстро темнеет, скоро на землю опускаются сумерки и девушка уже выглядит немного уставшей, но ей так не хочется уходить! Ведь стоит вернуться и вновь на них упадут титулы и обязательства. Исчезнет легкость в общении, вновь появится отчужденность вызванная этикетом.       Эх… как бы ей хотелось сохранить этот момент!       — Сэ-чан, пора возвращаться, — чужой голос звучит мягко и ласково, будто уговаривает ребенка.       — Не хочу, — чуть капризно и с малой толики грусти, ведь девушка осознает, что ничего поменять не в силах. Им, действительно, пора.       — Сэ-чан, — легкая укоризна, а в ответ надутые губки и отвернувшееся лицо. Девушка по-детски выражает свой протест, но он не против. Будь его воля, он бы продолжил прогулку, но, увы, обещания надо выполнять, его брат итак сильно рисковал прикрывая их отлучку. — Сэ-чан, вернемся, я обещал твоему то-сама.       — Нет, — категорично в ответ.       — Сэ-чан, твой то-сама обещал, что разрешит нам пожениться, — из-за чужих слов девушка неверяще распахивает глаза, смотря на тепло улыбнувшегося парня. Холодное лицо оживает, пусть и видно, что ему непривычно выражать такие эмоции, но он просто не может удержаться. Девушка перед слишком интересно реагирует.       — Правда? — на щеках румянец, но в глазах неприкрытая радость. Она знает, что стоящий перед ней парень всегда был сдержан, частенько сомневалась, а испытывает ли он к ней такие чувства, как она к нему? Только в этот момент вопросов не остается.       — Да, Сэ-чан, — голос все еще спокоен, но в глазах веселье. — Поэтому дождись меня, ладно?       Чужая рука мягко касается нежных щек. Больше он делать не собирается, на это будет время, а пока ему надо вернуть расшалившуюся девушку домой, ведь он уверен, что ее отец не оценит «похищение» дочери. Впрочем, смотря на чуть не пускающую пар от смущения девушку, парень понимает — это стоило того.       — Да! — ответ девушки больше похож на писк и не будь Изуна шиноби, не услышал. — Дождусь.

***

      — Сэцуко-сама! — голос служанки разбивает виденье. Больше нет перед глазами молодого, полного сил Учиха, удивительно красивого в окружении блестящих даже в сумерках снежинок. Да и молодой, восторженной, а главное по уши влюбленной в него девушки тоже нет. В реальности только женщина, что так и не соединила свою жизнь с воином Учиха.       — Касуми-чан, я же уже говорила, не суетись, — легкий вздох и вот уже звучит голос — знакомо-незнакомый для женщины. Он мягче, нежнее и более плавный, чем у девочки в воспоминаниях. В нем уже нет звонкости молодости, как и порывистости. Речь более правильная и спокойная. Да и она уже не тот ребенок, что был счастлив в ту ночь.       — Но, Сэцука-сама! — девочка смешно надувает щечки. — Вы слишком легко одеты!       — Хорошо, пойдем, — тихий вздох, женщине понятно чужое беспокойство, но она не настолько хрупкая, чтобы заболеть от подобного.       — Да, Сэцуко-сама, — легко заметить облегчение и радость в глазах служанки, когда она бросается вслед за плавно двинувшейся женщиной. Каждое движение — будто танцевальное па, тем сильнее контраст с семенящей за ней девочкой, а ведь одежда у них одинаково узкая, но разница очевидна. И дело даже не в возрасте, а в умении себя подавать.       Шаги неторопливы, но не требуется много времени, чтобы зайти в отапливаемые помещения и присесть, чтобы выпить чаю. Касуми счастливо при этом щурится, аккуратно подливая чаю своей госпоже. В комнате тепло и спокойно, тишина никого не угнетает.       Негромкий, больше показной топот за раздвижными дверями. Прибывший человек специально обозначает свое присутствие. Женщина остается спокойной, а вот служанка недовольно поджимает губы, она только уговорила хозяйку уйти в тепло!       — Сэцуко-сама, прибыло письмо от Конохи, — двери остаются закрыты, но чужой голос прекрасно слышен. — Они просят сотрудничества. Если вы согласны вести с ними дела, они пришлют посланника для согласования условий.       — Кого? — женщина не выглядит удивленной, будто сказанное именно то, что она ждала.       — Тобирама Сенджу, — ответ не намного длиннее вопроса.       — Касуми, принеси письмо, — чай из чашки выпивается залпом, как саке. Будь он горячее, сожгла бы горло, а так просто чуть морщится и отставляет с негромким стуком пустую чашку.       Девочка в ответ на просьбу хозяйки торопливо семенит к двери, которая тут же отворяется и мужские руки с уважением протягивают письмо. Самого человека не видно, он даже не пытается заглянуть внутрь, хотя никаким особым нарушением это бы не являлось.       Свиток попадает в ладони женщины, она без колебаний ломает печать и скользит взглядом по строкам. Точеная бровь едва заметно выгибается после первого же слова. Письмо мало похоже на официальное, оно полно эмоций, но при этом мастерски структурировано и под грудой ненужных слов, скрыто многое. Ей не трудно узнать того, кто писал письмо.       Хаширама Сенджу. Только он мог так запутать письмо, чтобы спрятать истину за нарочито простым, но если вдуматься — витиеватым слогом. Так было всегда. Многие говорили, что лучше бы Главой Клана Сенджу был Тобирама, но она, ставшая после отца во главе торгового Клана, знала лучше всех. Тобирама не годился для управления людьми, слишком был необщительным, резким и жестким. Он не знал, чем жили его собственные люди, не умел их к себе располагать. За таким лидером мало кто любит идти. Да, он был умен и в качестве переговорщика был неплох, но не более.       Лишь в тандеме с Хаширамой он мог показать весь свой потенциал.       Губы кривятся в улыбке, а в темные глаза на секунду вспыхивают мрачным светом. Она откладывает письмо в сторону. Впрочем, уже спустя мгновение ничто не напоминает об этой вспышке. Женщина совершенно спокойна, ее окружает умиротворенная атмосфера. Она не торопится, принимает от Касуми принесенные писчие принадлежности, тонкие пальцы с нежностью обхватывают кисть, без раздумий выводя иероглифы в ответе. Он уже давно придуман и обдуман тысячи раз, она долго готовилась к этому дню, поэтому написание не занимает много времени. Ответ готов, беглый взгляд на готовый вариант и ее пальцы осторожно погладили печать, прежде чем прижать ее к сургучу для оттиска.       — Передай мое согласие и письмо, — женщина протягивает свиток стоящей рядом служанке, которая и относит его ожидающему мужчине.       — Слушаюсь, — тихий ответ и уже бесшумное исчезновение.       — Касуми, я иду отдыхать, приберись здесь, — женщина улыбается, мягко поднимаясь и направляясь вглубь дома.       — Да, Сэцуко-сама! — радостный голос звучит ей вслед. Служанка не видит, как изменяется взгляд ее хозяйки, как мягкость сменяется холодом. Женщина идет не спать, а успокоиться.       Скоро, совсем скоро, она встретится с тем, кто лишил ее счастья. Стоит ли ей придумать, как отобрать его? Что так дорого воину Сенджу? Брат? Клан? Деревня? А может все вместе?       Тихий смешок, нежный, но такой холодный. Женщина просто останавливается и смотрит в окошко, прямо на падающий снег.       Возможно, стоит помочь ему лишиться всего…