Часть 1

      Темнота. Пустота. Тотальное одиночество. Чёрное пространство космоса окружало со всех сторон. Всякое ощущение времени, если оно и было когда-то, давно потерялось, стёрлось из разума. Как долго он здесь? И где вообще это «здесь»? Он — меньше песчинки в бескрайней пустоте, дрейфует в открытом космосе без какого-либо ориентира для движения, без надежды, что это когда-нибудь прекратится, и без желания это прекращать. Не было мыслей в голове кроме одной: «Пусть что-нибудь разорвёт тишину». Но космос был безмолвен. Космос был бесконечен. Космос ластился к нему бархатной тьмой, но он не отвечал, не видел в этом смысла. Космос, колыбель всего божественного, с самого начала был готов внимать его желаниям, но не мог сделать ничего для того, кто ничего не желал. Все желания остались где-то там… в объятиях оставшейся в родном мире семьи.       Семья… в осколках разбитой души что-то тепло отзывалось при мыслях о ней. Да. Он хотел бы воссоединиться с семьёй, но путь назад для него закрыт. Его не примут другие, он опасен для их мира, опасен для всего живого там самим фактом своего существования. Это было не его виной, лишь жестоким стечением обстоятельств. Мир… стал отторгать его, разрушаться от его присутствия. Его изгнали, чтобы защитить всех вокруг. В этом не было справедливости, но и иного исхода быть не могло. Он и сам никогда не допустил бы угрозы для мира, если в его силах было её устранить. Просто так сложилось, что теперь угрозой был он сам.       Космос мягко всколыхнулся. Это было не заметно глазом, но неподвижная тьма пространства прошла рябью, словно поверхность воды от дуновения ветра. Такого… обычно не случалось. Это не могло не привлечь внимания. Тёмные пласты первозданной космической энергии принимали странную форму. Они стали напоминать реку, потоком которой подхватило упавший лист. Он и был этим листом. У него не было сил и желания сопротивляться космической воле — быть может, тьма все же услышала его неоформленные желания? В любом случае, вырваться из потока не представлялось возможным. Его личных сил было несравнимо мало, чтобы мериться ими с Первоосновой, потому он лишь полностью отдался потоку. Тьма, струящаяся между осколков души, заставляла чувствовать себя странно — она будто стягивала душу, незначительно, но сращивая необратимые повреждения, а часть отсутствующих кусков заменяя собой.       Он внезапно понял, куда попал, что за поток его подхватил. Пески Сотворения, из которых вышли все первородные боги. Они давно не порождали новых богов, но помочь ему, не полноценному даже божеству, а лишь полукровке, эта древнейшая сущность явно была способна. Устранить самые сильные повреждения в разрушенной душе, избавив его от главной причины, по которой родной мир отторгал его. Это ли не истинное проявление божественного чуда?       Но куда Пески несли его? Далёкое ощущение родного дома становилось лишь дальше, пока не исчезло совсем, растворившись в темноте. Но появилось новое… не ощущение, скорее лишь подобие эха, разносящегося в пустоте. Это эхо становилось всё отчётливее и яснее, пока он чётко не услышал его голос, пока не увидел его растущий силуэт.       Это был совсем другой мир. Незнакомый, сотворённый иными богами, пропитанный иной магией, но пышущий жизнью не меньше его родного. Его зелёно-голубой силуэт рос по мере приближения к нему. К ней. У этого мира была своя душа, своё имя, и голос её звучал завораживающей мелодией, не похожей на голос родного мира, но не менее очаровательной.       Когда до планеты оставалось совсем немного, несущий его тёмный поток замер и отступил, а от мира потянулись линии энергии, ненавязчивой и мягкой. Она будто спрашивала разрешения, не решаясь касаться. Спрашивала, хочет ли он спуститься, спрашивала, хочет ли он принять её, раз другие отринули его. Она спрашивала и спрашивала, но в её голосе была ощутима надежда. Она надеялась и верила, что, пусть и не знакомый, пусть и не участвовавший в её сотворении, на ней вновь появится бог. Она тоже была брошена, тоже была отринута. Она была одинока.       Он согласился.       Поток энергии от мира оплёл его мягкими лентами и потянул к себе. Сквозь атмосферу, сквозь сопротивление воздуха. Росчерком упавшей звезды он пришёл в мир, раскалённым до бела метеоритом рухнув где-то в глухом лесу.       Мир принял его. Осталось принять этот мир самому.

***

      Кратер, оставшийся после падения, был объят медленно гаснущим пламенем. Обычно боги не нисходили в мир в физическом обличии, принимая форму лишь на поверхности, однако у Мариона не было выбора. Его тело всегда было материальным, потому при падении он разбился на тысячи осколков, словно статуэтка из чёрного фарфора. Собирать себя по частям было привычным, пусть и каждый раз очень трудоёмким процессом. Сейчас же, вероятно из-за того, что душа его впервые за вечность была не разрозненным ворохом осколков, тело вернуло прежнюю форму довольно быстро, не оставив на его оболочке даже видимых трещин. Это было слишком странно — ощущать себя настолько целостно. Тело слушалось и отзывалось мгновенно и даже вело себя почти как живое, Марион был готов поспорить, что даже внешне оно теперь почти не отличалось от настоящих, живых человеческих тел.       Человеческих, хм. А жили ли в этом мире люди или их подобия? Если нет, то он в любом случае будет выделяться. Обратившись к миру с вопросом, он тут же получил ответ, отразившийся в разуме собирательным образом местных жителей. Здесь действительно жили люди, и притом — удивительно похожие на людей его родного мира. Было даже забавно то, насколько творцы их миров не желали отступать от этого образа в своих творениях.       Выбравшись из кратера и осмотревшись, Марион распустил крылья. Чёрные, похожие на вороньи, и огромные, они в пару взмахов подняли его высоко над деревьями, позволяя увидеть всё до горизонта. Он был в какой-то гористой безлюдной местности, но отчётливо ощущал крупные сгустки магической энергии поблизости, выбивающиеся из общего фона. Была ночь, потому он, сливаясь с темнотой и не опасаясь обнаружения, полетел в их направлении.       Земля неслась под ним с огромной скоростью, и очень скоро она сменилась водной гладью тёмного озера, а впереди, на его берегу, показался замок, являющийся главным средоточием всей магии на многие мили вокруг. Нарезая круги в воздухе рядом с замком, Марион пытался понять его предназначение. Он находился на крупном пересечении мировых энергетических линий, но на этом ощущение магии от него не ограничивалось. Замок был полон теми, кто эту магию активно практиковал. Магическая школа? Академия? В столь далёком от городов месте? Впрочем, он не был знаком с местными порядками. В конце концов, даже в его мире, в родной стране, последняя оставшаяся магическая академия, хоть и находилась в черте крупного города, была не тем местом, куда легко попасть, а здесь причиной такой отдалённости может быть совершенно что угодно.       Приземлившись на площадке самой высокой башни, Марион сложил крылья, тут же осыпавшиеся мгновенно растворяющимся в воздухе пеплом. Призвав собственную тьму, оплёл себя ей плывущим саваном, скрывая от света и чужих глаз. Не видимый никем, он пошёл вглубь башни, верхняя площадка которой вся была заставлена разным астроизмеряющим оборудованием, спустился по лестнице до самого основания башни и попал внутрь замка. Внутри было темно и пусто — стояла глубокая ночь, все обитатели спали. Бесшумно идя по пустым коридорам, Марион всё больше ловил себя на том, что в нём росло недоумение наравне с удивлением и любопытством. Какие бы то ни было эмоции в принципе были чужды ему с тех пор, как душа раскололась на части, однако теперь… ему точно будет чему удивляться, и не только своим реакциям на происходящее.       Магия в этом замке была странная. Непривычная. Слишком… самобытная. В его родном мире присутствие множества богов ощущалось во всём, и особенно в самой магии, которая брала своим истоком именно божеств, на постоянной основе отдающих часть своей энергии миру. Так они сами привязывались к миру, так они питали его энергетику, позволяя ему без конца развиваться с вечно циркулирующей и обновляющейся в нём, подобно крови в организме, магией. Здесь же божественное отсутствие ощущалось не менее явно — местная энергетика не была сплетением сотен разных энергий, а, напротив, была однородна и очень сильно напоминала первобытную энергию космоса своей нейтральностью, и, по всей видимости, именно из космоса и черпала свою силу. Это не было хорошо или плохо, просто по-другому. Для Мариона, в любом случае, это было не важно — его сила шла не от мира, в котором он находился, поскольку он, хоть и наполовину, был богом.       Возвращаясь же к магии в этом замке… Взять хоть движущиеся картины. Для Мариона, бессчётные годы прожившего в услужении у Смерти и работавшего с душами в их чистом виде, было очень странно видеть похожую структуру, запечатлённую в портрете. У картин была искусственная душа! Поразительно. Но куда страннее было встретить призрака. Полупрозрачный мужчина в костюме с жабо выплыл перед Марионом прямо из стены, не заметив его, и поплыл дальше. Это… было из числа неприятных неожиданностей. Не должна душа умершего ходить среди живых, будто так и нужно. Он едва сдержался от того, чтобы, как прежде, поймать его душу для переправки за Грань. Неизвестно ещё, что вообще представляет собой местная Грань. Он разберётся с этим позже.       Так он и бродил по замку. Заглядывал в пустые кабинеты, рассматривал непривычные магические структуры во всём и везде. То и дело в некоторых кабинетах натыкался на странных энергетических существ — низкорослых, тощих, с огромными ушами и глазами в пол-лица. Они, заметив самостоятельно открывшуюся дверь, тут же исчезали в воронке странной телепортации, создающей крошечный прокол в пространстве.       В один момент ему повезло — по коридору неспешно шёл человек. Среднего возраста женщина со строгим лицом и с туго стянутыми на затылке волосами, одетая в необычного кроя свободное изумрудное одеяние. Она не шла с какой-то особой целью, судя по её виду, но при этом внимательным цепким взглядом осматривала коридор. Патрулировала?       Плетением из старого арсенала времён служения Смерти Марион заморозил пространство. Нахождение поблизости блуждающих душ значительно упростило дело, ведь это плетение он использовал обычно лишь при сборе душ, чтобы не попадаться на глаза живым. Человек, попавший в зону плетения, застывает, как и его восприятие реальности, на время его действия становясь неуязвимым для любого физического воздействия — навредить кому-то с помощью этого плетения невозможно. Но у Мариона и не было этой цели. Ему нужна была информация.       Предельно осторожно, едва касаясь самых верхних слоёв её души, он считывал её воспоминания. Не заостряя внимания на её личной жизни, он собирал общую информацию о мире, магии, а также её знания языка. Женщину звали Минерва МакГонагалл, и она была преподавателем трансфигурации в школе чародейства и волшебства Хогвартс. Здесь в обязательном порядке обучались дети волшебников с одиннадцати до семнадцати лет.       Также было очень много информации о сосуществовании мира волшебников и маглов, как здесь звались обделённые магическим талантом люди. Если коротко — маглы в большинстве своём не знают о существовании магии, и сами волшебники их в этом неведении стараются удерживать и дальше.       Отдельным огромным пластом шли знания Минервы о магии. Она была профессором, так что очевидно, что знать и уметь должна больше многих других волшебников этого мира. Сравнение местной магии с магией родного мира не имело смысла по причине совершенно разных принципов, по которым строились заклинания, а также их энергетического наполнения. Здесь не существовало разделения на школы в зависимости от стихий, а сама структура заклинаний была не в пример проще и, в каком-то смысле, доступнее для понимания. В этом следует разобраться глубже, но не сейчас.       Сейчас же, отойдя от Минервы, Марион отпустил собственное плетение, и профессор продолжила идти как ни в чём не бывало, даже не ощутив произошедшего. Над многим следовало подумать и в ещё большем придётся разобраться. Незнакомый мир манил своей неизвестностью. Марион не был исследователем по своей сути, но он привык просто знать, как устроены вещи. Здесь же не понятно практически ничего. И справиться с этим ему предстоит… в одиночестве. В пугающе абсолютном одиночестве. Над этим… тоже предстоит подумать.