Cigarettes 2/Last words before I die. Борис Павликовский

После последнего урока, даже не дождавшись, пока зануда Кларк закончит свою монотонную речь о домашнем задании, я сразу же закинула на правое плечо свой потрёпанный портфель, который видал и лучшие, и худшие времена, и пулей вылетела из душного класса. Мне не терпелось вырваться на свободу, прочь из этого царства мела, скуки и притворства. Я со скоростью пули вылетела из класса и пошла по длинному, гулкому коридору, когда услышала за спиной знакомый до боли голос. – Эмиии! – пропела она, растягивая моё имя, словно ириску. Я поворачиваюсь на каблуках и вижу Элизабетт. Она стоит, уперев руки в бока, и смотрит на меня с тем самым выражением лица, которое означает, что она уже всё про меня знает. Её рыжие волосы, собранные в небрежный пучок, слегка растрепались. – Как у тебя дела? – начинает она, подходя ближе. – Хотя стой, не отвечай. Я уже знаю, как твои дела. По твоему лицу всё всегда видно. Ты как открытая книга, Эм. Причём, написанная крупным шрифтом. Эм... – она замолкает, ожидая моей реакции. Я скрещиваю руки на груди и скептически изгибаю бровь. Она обожает строить из себя великого психолога. – Ну давай тогда, Бетти, – говорю я с вызовом, – раз ты у нас такая проницательная, какое же у меня сегодня настроение? Бетти прищуривается, подносит указательный палец к подбородку и делает вид, что глубоко задумалась. – По сравнению с другими днями, когда ты ходишь мрачнее грозовой тучи и готова испепелить взглядом каждого встречного, оно у тебя сегодня просто шикарное! Я бы даже сказала, на твоём лице можно заметить слабые признаки чего-то, отдалённо напоминающего довольство. Я фыркаю, качая головой. – Нет, Бетт, всё такое же, как и всегда. Походу, твои «экстрасенсорные» способности, которые ты так расхваливала на прошлой неделе, всё же не работают. Сбой в матрице. – Злая ты, Эмили, – тихо и наигранно обиженно говорит подруга, надувая губы. Я просто молча киваю, подтверждая этот очевидный факт. – Ладно, колючка, – она меняет тактику, и её лицо озаряет тёплая улыбка, – как насчёт погулять сегодня? Можем пойти в парк, покормить уток, или завалиться в кафе и съесть по самому огромному куску вишнёвого пирога. – Прости, Бэт, не получится, – я качаю головой, чувствуя лёгкий укол вины. – Ну пожалуйста! – она складывает руки в молитвенном жесте и включает свои знаменитые щенячьи глазки, от которых, казалось, не мог отказаться никто. – Хотя бы на полчасика! Всего тридцать минут! Что такого может случиться за тридцать минут? Я тяжело вздыхаю. Мне правда хочется с ней пойти. Но обстоятельства сильнее. – Я правда хочу, Бетти, очень. Но у меня не получается никак. Совсем. Мама попросила помочь с одним делом, и это срочно. – Хорошо, мисс Занятость, – она шутливо хлопает меня по плечу и уже разворачивается, чтобы уйти. – Но завтра чтобы вышла гулять! Я за тобой зайду, и даже не думай прятаться в шкафу, я тебя оттуда достану! Пока, пупс! Я провожаю её взглядом и позволяю себе лёгкую улыбку. Всё-таки, что бы я без неё делала.

***

Я захожу в прохладный полумрак прихожей и с облегчением сбрасываю с плеча надоевший портфель. В доме пахнет чем-то сладким - видимо, мама пекла своё фирменное печенье. Но мои планы на спокойный вечер рушатся в тот самый момент, когда мама выходит мне навстречу с желтоватым листочком в одной руке и купюрами в другой. – Стой, Эми, не снимай кроссовки! – командует она, протягивая мне и то, и другое. – Нужно сходить срочно в магазин. У нас закончилось абсолютно всё, даже соль. Ты представляешь? Дом без соли, давай иди, спаси мамочку. – Ну мааам... – начинаю я свою стандартную жалобную песню, но она обрывает меня на полуслове. – Не ной, – отрезает она своим фирменным, не терпящим возражений тоном. – Ты уже взрослая. И погода прекрасная. «Прекрасная?» - мысленно переспрашиваю я. Вот я и шлёпаю в этот проклятый магазин в невыносимую, адскую, тридцатипятиградусную жару. Асфальт плавится под ногами, и кажется, что ещё немного, и я сама превращусь в лужицу. Я захожу в спасительную прохладу супермаркета и начинаю судорожно рыться во всех карманах своих шорт, пытаясь найти тот самый желтоватый листочек со списком продуктов. Левый карман - пусто. Правый карман - плеер, наушники, старая жвачка. Чёрт. Чёрт, чёрт, чёрт. «Ебанный рот», — единственная мысль, которая пульсирует в моей голове. Я вылетаю обратно на раскалённую улицу, щурясь от яркого, беспощадного солнца. Я отчаянно надеюсь, что этот чёртов листок просто выпал где-то здесь, у входа, и его ещё не унесло ветром. Хотя какой нахер ветер в такую духотень? Воздух стоит на месте, густой и неподвижный, как кисель. – О, Emilka, – раздаётся чей-то голос. Он произносит моё имя, но не в понятной мне, а в какой-то другой, шипящей и мягкой одновременно форме. Я резко поворачиваюсь на звук. И внутри меня всё сжимается до размеров горошины. «О нет, только не это», - проносится в мыслях со скоростью света. Я вижу перед собой Павликовского. Он стоит, как ни в чём не бывало, с огромным, абсолютно чёрным зонтиком в руках, который в этот солнечный день смотрится до нелепого странно. И он лыбится. Лыбится во все свои тридцать два зуба, явно наслаждаясь моей реакцией. – Зачем тебе зонтик? – спрашиваю я вместо приветствия, окидывая его скептическим взглядом. – Ты как придурок стоишь. Серьёзно. На тебя люди оборачиваются. – И тебе привет, дорогая, – ехидно улыбается он, ни капли не обидевшись. Его глаза, тёмные и живые, смотрят на меня с каким-то непонятным, новым выражением. Я стою и смотрю на него вопросительным, и в то же время возмущённым взглядом. Я изо всех сил пытаюсь изобразить раздражение, но на самом деле по моей спине предательски пробежали мурашки. И всё из-за одного-единственного, простого слова. «Дорогая». Он никогда раньше меня так не называл. – Что такое «Emilka»? – решаю я сменить тему, чтобы скрыть своё смущение. – Твоё имя на русском, – охотно поясняет он, перекидывая зонтик с одного плеча на другое. – Уменьшительно-ласкательное. Ну, знаешь, как у вас говорят «Эм», «Эмми». А у нас - «Эмилька». – Не называй меня так, – предупреждаю я, скрещивая руки на груди. – А то вдруг ты ещё «уёбанкой» меня будешь называть на своём русском, а я откуда узнаю? Буду стоять и улыбаться, как дура. Парень запрокидывает голову и громко, искренне смеётся. А затем оценивающе, медленно осматривает меня с ног до головы. От его взгляда мне становится не по себе. – Будешь тогда «Ли», – выносит он свой вердикт, словно король, дарующий титул. – Ты мне прозвища не придумывай, Павликовский! – возмущаюсь я, возвращаясь к своей главной проблеме. – А помоги найти листок! Такой, ещё, жёлтый, квадратный, там моя мать написала список продуктов, которые нужно купить, а я, кажется, его потеряла. – То есть proebala, – опять что-то бурмочет парень себе под нос на своём русском языке. – Хватит щебетать, как птичка! – я начинаю злиться по-настоящему. – Убирай свой дурацкий зонтик и иди ищи! Ты мне должен после того случая в туалете, забыл? Я быстро показала Борису, где я шла и где примерно он мог потеряться, и мы, разделившись, начали поиски. Я прочёсывала траву у обочины, а он кусты у стены магазина. Уже начинало темнеть. Солнце клонилось к закату, раскрашивая небо в оттенки оранжевого и фиолетового. Мама, вероятно, уже давно волновалась, куда же я пропала. Наверное, думает, что я сбежала куда-то, где мне хорошо, и где меня не будут отправлять за продуктами. Но нет, я торчу здесь, с Павликовским. Хожу кругами возле супермаркета и ищу этот чёртов, несчастный листок. В принципе, Борис, пока мы искали, оказался не таким уж и занудой и чумоходом, каким казался с первого взгляда. Пока наши глаза обшаривали каждый сантиметр асфальта, он рассказывал мне кучу историй. О своём отце-тиране, как они переезжали из страны в страну. Об Украине, где он родился, об Австралии, где он впервые увидел кенгуру, о России, где они жили у какой-то дальней родственницы. Я слушала, затаив дыхание. Его жизнь была похожа на приключенческий роман. – Ли, это нереально найти, ты понимаешь? – он устало выдыхает, прекращая поиски, и, прислонившись спиной к фонарному столбу, достаёт из пачки сигарету. В темноте вспыхивает огонёк зажигалки. – Мы тут до ночи будем ходить. Твоя мама уже написала новый список и сходила в магазин сама. – Павлик, если я приду домой не с чем, мама меня убьёт, – протестую я. – Испепелит на месте. И мою комнату отдаст под склад. – Хвх-кх-кх! – Борис внезапно закашливается, подавившись дымом, и смотрит на меня выпученными глазами. – Ты совсем с дубу рухнула? Какой я тебе Павлик?! Что это за детсадовское погонялово?! Я невинно хлопаю ресницами, и на моём лице расплывается довольная улыбка. Мне удалось вывести его из равновесия. – А вот такой, – говорю я. – Обычный Павлик. Маленький, пушистый павлик. Тебе идёт. – Я тебя сейчас этим зонтиком стукну, – ворчит он, но я вижу, как уголки его губ предательски ползут вверх. Потеряв последнюю надежду на то, что мы найдём этот несчастный листок, я обречённо вздыхаю и принимаю решение. – Ладно, Павлик, пошли хоть что-то купим. Молоко, хлеб, яйца, соль. Всё, что обычно входит в стандартный набор «у нас дома шаром покати». – Я беру его под руку и тяну ко входу в магазин. Он, фыркнув, подчиняется. Мы заходим в ярко освещённый торговый зал. И пока я высчитываю, сколько денег у нас останется на самое необходимое, мы проходим мимо стенда с дешёвыми аксессуарами. Борис на секунду задерживается, и я вижу, как он ловким, почти неуловимым движением берёт с полки какие-то самые дешёвые, пластиковые, чёрные солнцезащитные очки и... кладёт их в рукав своей толстовки. – Ты что, совсем с ума сошёл?! Борис! – я легонько, но с возмущением толкаю его локтем в бок. Мои глаза, наверное, стали размером с блюдца. – Положи на место! Но он ничего не отвечает. Он просто берёт меня за руку. Своими холодными, как льдинки, пальцами. И молча ведёт меня дальше, в отдел с молочкой. Я открываю рот, чтобы возмутиться, но не могу выдавить ни звука. Его рука... она была такой холодной, но в то же время от неё исходило какое-то странное, обжигающее тепло. И он держал меня так уверенно, так спокойно, будто это было самым естественным занятием в мире. Так, просто молча, мы сделали все покупки, которые примерно могли бы быть в мамином списке. Пакет оттягивал руку. Мы вышли на улицу, и ночная прохлада окутала нас своим долгожданным покрывалом. – Ли, ты домой сейчас пойдёшь? – спрашивает Павликовский, не глядя на меня. Он смотрит куда-то вверх, в тёмное, бархатное небо. – Ну да, – пожимаю плечами я, переминаясь с ноги на ногу. – А ты что думал? Мама, там наверное, уже в розыск подала. – Давай пойдём на вот ту вот крышу? – внезапно предлагает он, показывая пальцем на невысокое здание старой библиотеки напротив. Его глаза горят каким-то мальчишеским авантюризмом. – Я, конечно, боюсь, что ты меня там убьёшь и скинешь вниз, чтобы я никому не рассказала про краденые очки, – задумчиво произношу я, глядя на него. – Но ладно, ксли что, моя смерть будет на твоей совести, Павликовский. Мы поднимаемся по старой, ржавой пожарной лестнице на крышу. Это занимает несколько минут, но когда моя голова, наконец, показывается над уровнем крыши, я замираю от восторга. Отсюда открывается потрясающий вид на ночной город, а главное, на небе рассыпаны миллионы, миллиарды прекрасных, сверкающих звёздочек. Они кажутся такими близкими, что их можно потрогать рукой. Мы оба, не сговариваясь, замолкаем, любуясь этой вечной, безмолвной красотой. Борис находит два старых, деревянных ящика из-под каких-то овощей, садится на один из них, и я повторяю за ним, ставя пакет с продуктами рядом на гудрон. Звёздное небо в тот вечер было просто восхитительным. Хотелось любоваться на него вечность. Хотелось остановить время. – Ли... – вдруг тихо, почти шёпотом, произносит Павликовский, нарушая магию молчания. Он берёт мои руки в свои, холодные, и крепко, ободряюще сжимает их. Его лицо в свете луны было бледным и взволнованным. Я смотрю на него, затаив дыхание, и чувствую, как моё сердце начинает биться где-то в горле. – Я просто хочу сказать... – он запинается, подбирая слова. Его кадык нервно дёргается. – Что я хочу быть...

Резкий, противный, оглушительный звон будильника врывается в моё сознание, разрывая в клочья прекрасное видение. Я дёргаюсь на кровати и с трудом разлепляю сонные, слипающиеся глаза. Сердце колотится как бешеное. Лучики утреннего солнца уже нагло и настойчиво бьются в моё окно, заливая комнату ярким, золотистым светом. Я машинально тру глаза, пытаясь отогнать остатки сна, который казался реальнее, чем сама реальность. – Эмили Браун! Ты что ли вставать сегодня не собираешься?! – раздаётся с кухни пронзительный, привычный голос мамы. – Собираюсь, – хрипло, с трудом отрезаю я. Сажусь на кровати и спускаю ноги на холодный пол. Я подхожу к большому зеркалу в полный рост, что стоит в углу комнаты. Смотрю на своё отражение. На своё тело, одетое в мятую пижаму. И странное, липкое, тревожное чувство охватывает меня. Будто это тело не моё. Будто я смотрю на чужого человека. Вдруг у меня резко, остро начинает болеть голова. Боль пульсирует в висках, давит на глаза, и я решаю спуститься к матери, чтобы попросить каких-то таблеток. Я хватаюсь за перила лестницы, за дверные косяки, чтобы не упасть. – Ма, у нас есть таблетки от головной боли? – спрашиваю я, зажмуриваясь от боли. – Вчера закончились, – отвечает мама, появляясь в дверях кухни и вытирая руки о фартук. Она хмурится, увидев моё бледное, искажённое лицо. – Эми, детка, что случилось? Ты белая как полотно! Ты плохо себя чувствуешь? – Мам, ничего не случилось! – резко, почти истерично срываюсь я. Я сама не знаю, почему повышаю голос. Мне страшно. Головная боль усиливается, она становится невыносимой, будто мой череп вот-вот лопнет. Я прижимаю ладони к вискам и сгибаюсь пополам. И тут, сквозь эту пелену боли, я вспоминаю всё. – Мама, – мой голос срывается на шёпот, полный первобытного ужаса. – Где Борис? – Что за Борис? – мама смотрит на меня с искренним непониманием и нарастающей тревогой. – Эмили, ты меня пугаешь. Сядь, выпей воды. У тебя нет никакого Бориса. – Друг мой, мам! – я почти кричу, не в силах сдержать слёзы, которые начинают жечь глаза. – Борис Павликовский! Ты просила меня вчера купить продукты... я была с ним... всё это время... на крыше... мама, где он?! Я поворачиваюсь к ней, и мои слова путаются, превращаясь в сбивчивый, бессвязный поток. Мама смотрит на меня с таким сочувствием и страхом, что у меня всё холодеет внутри. – Зайка моя... – тихо, осторожно говорит она. – У тебя никогда не было друга по имени Борис. Никогда. Ты, наверное, задремала и тебе приснился плохой сон. – Как?! – я не верю ей. Я не хочу ей верить. – А Майк? Майк Уиллер? Он тоже мне приснился?! А Ричи? Ричард Тозиер?! А Майлз?! Майлз Фэйрчайлд, которого я спасла от тех уродов?! Ты хочешь сказать, что их тоже не было?! Мама молчит. Она не знает этих имён. И я вижу это в её глазах. И тогда, в тот самый момент, острая, сводящая с ума боль резко, в одну секунду, прекращается. И на её место приходит холодное и чёткое осознание. Осознание того, что всё это - все эти люди, все эти чувства, вся эта жизнь, была лишь сном. Долгим, ярким, невероятно реалистичным сном. А эта странная, мучившая меня головная боль... она была лишь эхом, далёким упоминанием о Майлзе. О том моменте, когда я спасла его у пруда, и он смотрел на меня, сжимая обгоревшую фотографию отца. Я стояла в прихожей в тех же самых лёгких, серых шортах с высокой посадкой, в которых, помню, падала на колени на мокрую от дождя крышу, когда Ричи просто забил на меня после той ссоры. Моя рука машинально, словно по инерции, скользнула в карман. Я надеялась, я молилась, что там что-то есть. Но там ничего не было. Вообще ничего. Не было того последнего, самого важного письма, которое я не успела дочитать. Я, не помня себя, побежала в комнату, перепрыгивая через две ступеньки. Я начала судорожно копаться в вещах, вытряхивать содержимое шкафа на пол, рыться в ящиках комода. Там не было тех самых, чёрных, джинсовых штанов и той огромной, тёплой, бордовой толстовки, которые давал мне Майк Уиллер после того, как я, дрожащая и покрытая слизью, выбралась из Изнанки. Там не было ничего, что связывало бы меня с той, другой жизнью. Мои силы иссякли. Я чувствовала себя полностью, без остатка, опустошённой. Выжатой до последней капли. Я рухнула на кровать, даже не заботясь о том, чтобы убрать разбросанные вещи, и крепко зажмурила глаза. Мне хотелось только одного. Уснуть и опять оказаться в том сне, в том мире. Почувствовать крепкие, утешающие объятья Майлза, в которых я могла спрятаться от всего мира. Нежные, робкие поцелуи Майка, которые обещали, что всё будет хорошо. Тупые, нелепые, но самые лучшие и самые тёплые шутки Ричи Тозиера, от которых хотелось смеяться и плакать одновременно. И эти незабываемые, ледяные, но такие надёжные руки Павликовского, которые сжимали мои ладони на крыше под звёздами. Я открыла глаза. В горле стоял огромный, горький ком, который я не могла ни проглотить, ни выплакать. Слёз больше не было. Я повернула голову в сторону окна, на свою подушку, промокшую насквозь. И замерла. На подушке, прямо у моего лица, лежали те самые дешёвые, пластиковые, чёрные солнцезащитные очки. Те, которые Борис украл тогда в супермаркете. Те, которых, по всем законам логики и реальности, не могло существовать. Дрожащей рукой я взяла их в руки и поднесла к лицу чтобы их разглядеть. Сквозь пелену наворачивающихся слёз я начала их рассматривать. Они были настоящими. Я чувствовала их вес, их холодный, гладкий пластик. И тут я заметила, что к левой дужке очков, аккуратно, крошечным кусочком прозрачного скотча, была прикреплена маленькая, сложенная в несколько раз бумажка. Та самая, которую я искала. Я развернула её. На клочке бумаги, неровным, спешащим, но таким родным почерком, было написано всего несколько слов, которые разбили моё сердце на миллион осколков и в то же время заставили его биться чаще: «I just wanna be yours...»