15

***

POV/СЬЮЗИ Утренний Камден-таун задыхался от смеси угольного дыма и сырости, поднимавшейся от каналов. Я крепко поцеловала Алфи в щеку. Он подмигнул мне, передав в надежные руки Исмаила. Ему нужно было спешить, что-то горело на складе, и сегодня он поручил меня охране. Руки сами собой поползли вниз, инстинктивно пряча мой небольшой, но уже такой дорогой живот, когда я уверенно зашагала по Камден-Хай-Стрит. Внутри меня теплилась новая жизнь. Мой муж буквально сдувал с меня пылинки. Он ждал этого наследника как искупление за все свои грехи. Но последние недели превратились для меня в изнурительный кошмар. Домашний телефон разрывался от звонков. Тот самый хриплый, вкрадчивый голос с американским акцентом часами измывался надо мной в трубке: «Привет, маленькая шлюшка… Я найду тебя. Я вырежу твоего ублюдка…» Я не могла ответить. Я лишь сжимала трубку, слушая его леденящий душу голос. И сегодня страх за плод гнал меня в госпиталь быстрее обычного. Держась за руку, я поднялась на второй этаж. В коридоре пахло карболкой, хлоркой и застарелым табаком. Сердце колотилось в груди, но мысль о том, что здесь, среди врачей, я в безопасности, немного успокаивала. Я подошла к нужной двери, тихо постучала и вошла в кабинет Марка Хубермана. Кабинет был залит ярким, резким утренним светом, который пробивался сквозь большие, чисто вымытые окна. Белая медицинская ширма, за которой обычно проходил осмотр, была плотно задернута. — Сьюзи? — раздался голос, и я утвердительно-громко промычала. Я решила, что Марк моет руки или заполняет карту. Я аккуратно сняла пальто, повесила на крючок и, слегка волнуясь перед приемом, уверенно шагнула за ширму. Мое сердце мгновенно пропустило удар, а в жилах застыла кровь. Вместо знакомого доктора за медицинским столом сидел мужчина в безупречном итальянском костюме и дорогом темном пальто. В зубах у него торчала зубочистка. А из-под полей дорогой шляпы на меня смотрели холодные, насмешливые глаза, пока на губах играла та самая змеиная, сытая усмешка, которую я столько раз угадывала по телефону. А в самом углу, привязанный к тяжелому деревянному стулу, сидел Марк Хуберман. Его бледное лицо было залито потом, глаза дико расширены от смертельного ужаса, а изо рта торчала грязная серая тряпка, заглушавшая любые звуки. Он хрипел и судорожно дергался, но толстые веревки держали его намертво. Мужчина за столом вальяжно откинулся на спинку стула, даже не глядя в сторону пленника. В его руках с глухим, леденящим душу звуком мерно звякали медицинские инструменты. Его пальцы, длинные и аккуратные, медленно, с явным наслаждением крутили длинный, остро заточенный скальпель. Лезвие хищно вспыхивало в ярких солнечных лучах, заполнявших комнату. Поиграв им, он плавно опустил его на ладонь, продолжая гипнотизировать меня взглядом, но к моей шее приставлять не стал. Это был Лука Чангретта. Нью-йоркский дьявол, объявивший вендетту Шелби и моему мужу. — Раздевайся, крошка. Доктор сейчас немного занят, так что я сам осмотрю имущество Соломонса, — тихо, со страшной, глумливой издевкой произнес Лука. Его представители рассмеялись. Он выделил слово «имущество» с такой ленивой мафиозной уверенностью, будто я была не человеком, а вещью, которую он пришел отобрать у моего мужа. Звук металлических инструментов в его руках прекратился. Марк в углу замычал еще отчаяннее, пытаясь вырваться. Этот приказ ударил меня под дых. Я замерла, парализованная ужасом. И попятилась назад, но уперлась спиной в металлический каркас ширмы. Из моего горла вырвался лишь тихий, беспомощный выдох. — Ну привет, молчунья, — продолжил Лука, медленно поднимаясь со стула. — Вот мы и встретились лично. Ты думала, я шутил по телефону? Думала, эти стены тебя спасут? Он бросил скальпель на стальной лоток, отчего тот оглушительно зазвенел на весь светлый кабинет. Лука двигался с пугающей, кошачьей грацией хищника. Одним быстрым движением он навис надо мной, вжав меня в угол ширмы. — Твой трусливый кузен Олли приполз ко мне на коленях, умоляя о пощаде, — прошептал Лука, обдавая мое лицо запахом дорогого парфюма. — Он сдал мне все явки Алфи. Сказал, что старый еврей взял в жены немую девку, и она прямо сейчас носит под сердцем его единственного наследника. Олли сказал, что Соломонс трясется над этим плодом пуще своего золота. И сегодня у тебя прием. Мне даже не пришлось тебя выслеживать, куколка. Я задохнулась от ужаса. Олли… Олли выжил, сбежал к мафии и предал нас. Но он промолчал о главном. Скрыл от Чангретты свое страшное преступление — скрыл, что сам изнасиловал меня до того, как Алфи взял меня в жены. Олли выставил всё так, будто этот ребенок — чистокровная кровь Соломонса. Главная мишень для мести. — Твой муж и Томас Шелби убили моего отца, — глаза Луки налились глухой, садистской яростью. — Сначала, я собирался просто выпустить тебе кишки. Ведь у Соломонса не должно быть продолжения рода. Слышишь меня? И я уже говорил, что вырежу этого выблядка прямо из твоего чрева с большим удовольствием. Да, прямо здесь, на этой кушетке. Я распорю тебя от паха до груди, достану этот плод и раздавлю его ногой на твоих глазах. Я заставлю твоего старика жрать землю от горя. Твой гребанный муж захлебнется собственной кровью, когда я пришлю ему куски его нерожденного ублюдка в коробке из-под печенья! Я судорожно глотала воздух, зажмурив глаза и ожидая, что он вот-вот схватится за брошенный нож. Но удара не последовало. Лука вдруг замолчал. В ярком утреннем свете, который безжалостно подсвечивал каждую деталь в кабинете, он наконец детально рассмотрел мое лицо. Я чувствовала, как его взгляд сканирует меня. В моем взгляде не было дешевой, грязной паники — только безмолвное, гордое достоинство женщины, которая уже прошла через ад и больше не боится смерти. Я стала сканировать его в ответ. Вблизи его лицо казалось хищной скульптурой, от которой веяло смертельной опасностью и дорогим табаком. Когда он наклонился ещё ближе, сердце пропустило удар. Глаза его были цвета горького шоколада, почти черные. В них застыл маслянистый, тяжелый полумрак нью-йоркских подворотен. Живой блеск отсутствовал, остался лишь холодный расчет. Нос его был идеально прямым, с тонкими ноздрями. Острый, римский силуэт придавал лицу породистую жестокость. А тонкие губы растянулись в фальшивой улыбке. Чангретта, привыкший к вульгарным бруклинским кокоткам, на секунду потерял дар речи. Он медленно перекатил щепку из угла рта. Солнечные лучи падали на мои волосы, и в его глазах ярость мгновенно смешалась с опасным, злобным восхищением. Огонь мести уступил место грязному, собственническому интересу. — Проклятье… — выдохнул Лука, сделав короткую паузу. На его губах снова появилась животная улыбка. — Знаешь, Олли и мои люди описывали мне твое лицо. Рассказывали, какая ты… Но я захотел увидеть тебя лично. Убедиться своими глазами. И проклятие, Сьюзан, они не соврали. Ты действительно чертовски красива. Настоящее произведение искусства. Божье знамение в этом уродливом городе. Он медленно обхватил мое лицо своей широкой, горячей рукой. Его пальцы жестко, властно сжались на моей челюсти, заставляя смотреть только на него. Он вглядывался в мои неподвижные губы, словно пытался разгадать мою тайну. — Когда же ты заговоришь, крошка? — тихо, с горькой усмешкой сорвалось с его губ. В его голосе прозвучало искреннее, почти болезненное сожаление от того, что я лишена голоса. — А может ты молчишь с умом? И тебя лишь нужно разговорить? И в этот момент меня пронзило страшное, леденящее осознание. От Луки веяло колоссальной, молодой и необузданной животной силой. Алфи был силен, но он был старше. Его тело подтачивало воспаление кожи, а разум — вечная, изматывающая паранойя. Мужчина перед мной находился на самом пике своей мужской и физической мощи. В его хватке, в его уверенных, хищных движениях не было ни капли слабости. Он был сильнее моего мужа. Намного сильнее. Опаснее, яростнее и безжалостнее. Эта чужая, темная сила буквально парализовала мое тело. Я впервые по-настоящему испугалась, что Алфи может проиграть эту войну. Что он не сможет защитить меня. Лука опустил взгляд ниже. Его лицо исказилось брезгливой гримасой. Он протянул руку и с явным отвращением, едва касаясь кончиками пальцев, задел мой живот сквозь сорочку. Словно трогал что-то глубоко нечистое и чуждое. — Эта дрянь только испортит твою фигурку, — процедил Лука сквозь зубы, кривя губы от презрения к семени Алфи Соломонса. Он наклонился к самому моему уху. Его губы почти коснулись моей мочки, обжигая горячим дыханием. От этой пугающей близости по моему телу пробежала крупная дрожь. — Я не убью тебя сегодня, маленькая Сьюзан, — прошептал Лука, и его голос вибрировал от опасной страсти. — Убивать такую редкую красоту — это грех даже для меня. Я поступлю гораздо хуже. Я приду и заберу тебя у Алфи. Заберу себе. Прямо на его глазах. Пусть этот старый мешок смотрит, как-то, что он хочет больше жизни, принадлежит мне. Как я ласкаю тебя, и как его выблядка я уничтожу прямо внутри тебя. Я оставлю Алфи Соломонса ни с чем. Он резко отпустил мое лицо, ожидая, что я упаду, разрыдаюсь или начну молить о пощаде на коленях, как доктор в углу. Но я осталась стоять. Я не сделала ни шагу назад, не согнулась и не проронила ни единой слезы. В моих глазах, ярко освещенных утренним солнцем, вспыхнула яростная, материнская сила, которая была сильнее любого страха перед мафией. Я расправила плечи и твердо посмотрела прямо в глаза нью-йоркскому боссу. Я медленно, но решительно подняла обе руки. Скрестила их на своем животе, закрывая плод живым щитом, и сделала жест ладонями наружу — жест, который не требовал слов. «Мой ребенок». Я прижала пальцы к сердцу, а затем жестко указала на землю у своих ног, а после этого — отрицательно покачала головой, глядя Луке прямо в душу. «Я никуда с тобой не поеду. И ребенка тебе не отдам». В этом безмолвном протесте было столько леденящей, царственной гордости, что Чангретта на мгновение опешил. На его лице отразилось искреннее удивление. Я, хрупкая, немая девочка, отказывалась ломаться под его напором. Поправив шляпу и элегантно застегнув пуговицы своего дорогого пальто, Лука лукаво, но уже с заметным уважением и еще более глубоким, опасным торжеством улыбнулся на прощание. — Строптивая… Мне это нравится, куколка. Передай мужу, чтобы готовился к моему визиту. Я приду за своей новой игрушкой. И за его концом. Он развернулся, бросил короткий холодный взгляд на мычащего в углу связанного доктора и легкой, уверенной походкой вышел из кабинета, растворившись в больничном коридоре. Я осталась стоять посреди залитого светом кабинета. Моё тело все еще била крупная дрожь, а ладони до боли сжимали живот, который горел от грубого прикосновения гангстера. Внутри меня кричал первобытный ужас. Лука хочет вырезать плод, думая, что мстит Соломонсу. И он придет, чтобы забрать меня силой. Я должна была немедленно предупредить мужа, но у меня не было голоса.