16

***

POV/СЬЮЗИ Дверь больничного кабинета захлопнулась за Лукой Чангреттой, но его леденящий душу смех, казалось, все еще вибрировал на залитых солнцем стенах. В углу привязанный к стулу доктор Хуберман продолжал глухо мычать через тряпку, судорожно дергаясь в своих путах. Железная хватка Луки на моем плече не оставляла выбора. Я послушно шла рядом с ним. Ужас парализовал меня лишь на несколько секунд. Затем сработал первобытный материнский инстинкт — идти. Идти и делать то, что потребует этот человек, чтобы выжить. Холодный, сырой воздух Камден-тауна мгновенно ударил нам в лицо, смешиваясь с запахом гари и дешевого угля, стоило нам толкнуть тяжелые дубовые двери и выйти на залитую утренним светом улицу. Вокруг текла обычная лондонская жизнь. Рабочие спешили на заводы, торговцы раскладывали утренний товар. Никто из них не знал, что прямо сейчас решается судьба моего нерожденного ребенка. Лука не бежал. Он не прятался и не оглядывался по сторонам, как преступник. Чангретта вел меня абсолютно спокойно, элегантно опершись свободной рукой о борт своего дорогого темного пальто. В его пальцах, обтянутых перчатками, тускло поблескивала деревянная палочка. Он на ходу схватил её в зубы, причмокнув от удовольствия. Повозки и прохожие словно расступались перед нами, испуганно уступая путь этой пугающей американской силе. Он подошел вплотную, грубо и резко вжав меня спиной в кирпичную стену прямо у выхода из больницы. Охраны Алфи все еще не было видно. Лука катал в зубах палочку, глядя на меня сверху вниз с сытым, торжествующим превосходством хищника. В его глазах не осталось даже намека на издевательскую вежливость — только леденящая мафиозная жестокость уличного босса. Коротко. Жестко. По делу. — Ты ведь просто вещь для него, маленькая сучка, — грязно процедил он мне прямо в лицо, — Подпорченный, безголосый товар, который его племянничек Олли трахнул без спроса. Ты действительно думаешь, что этот старый пес Соломонс пылинки с тебя сдувает из-за какой-то там большой любви? Серьезно? Я затаила дыхание, а ладони сильнее вжались в живот. Я выросла в строгой еврейской семье, где о таких вещах никогда не говорили вслух. Я была совсем глупой и почти ничего не знала про близость. В моем закрытом мире никто не объяснял, как устроен весь этот взрослый, пугающий процесс, откуда именно берутся и из какого места выходят дети. Всё это казалось мне смутным, болезненным и грязным таинством. И сейчас грубый, бьющий наотмашь напор Луки казался мне единственной, вскрывшейся правдой. — Да старому лису Алфи просто припекло задницу от страха за репутацию твоего папаши-раввина. Ну и за свою компанию. Его ублюдок-кузен Олли устроил такое блядство, что его ждала только виселица. Скотланд-Ярд уже петлю для него намылил. Но чтобы не сожрать этот позор перед всей общиной, чтобы спасти лицо, они провернули чистую сделку. Соломонс спрятал тебя у себя, нацепил кольцо на палец, а выблядка, которого Олли в тебя вбил, теперь выдает за своего. Ему насрать на тебя. Это бизнес. Попытка старого мясника отмыть свое имя от семейной грязи и прикрыться твоей юбкой. Твои предки и Алфи просто заперли тебя в этой параше, даже не спросив. Земля уходила у меня из-под ног. Сознание помутилось от дикой боли. Неужели Алфи действительно просто использовал меня, чтобы спасти лицо? Неужели вся его забота — лишь фасад для сокрытия греха Олли? Мои родители… они тоже просто хотели избавиться от позора? В этот момент вся моя вера в мужа рухнула. Я стояла перед Лукой, раздавленная и беззащитная, полностью веря каждому его слову. Я судорожно закивала головой, соглашаясь с его страшной правдой. Меня обманули. Все они меня просто использовали. В моих глазах стояли слезы обиды, а ветер трепал полы моего пальто. Лука наклонился еще ближе. В его голосе звенел сухой, бескомпромиссный приказ. Он бесцеремонно схватил меня за подбородок, до хруста впиваясь пальцами в челюсть и заставляя смотреть на него. — Нахера тебе этот балласт, малышка? Слей эту опухоль ко всем чертям, — жестко выдохнул он. — Доктор аккуратно всё выскребет, вернет всё назад, как было до Олли. Полежишь после этого всего пару часиков на чистых простынях — и встанешь свободной. Твое тело останется в идеальном порядке, этот выблядок не изгадит твою красивую фигурку. Я смотрела на него широко раскрытыми глазами. Но внутри меня, вопреки всему ужасу слов Луки, произошло то, что заставило мое сердце сжаться. Мой ребенок… плод, который я носила, вдруг слабо, но отчетливо толкнулся. Там, под слоями одежды, на этом пронизывающем лондонском ветру, я почувствовала легкое, живое шевеление. Он двигался. Он был живой. Паника захлестнула меня с новой силой. Я резко отпрянула от Луки, насколько позволяла стена, и отчаянно схватила его за руку в кожаной перчатке. Мои пальцы дрожали. Я силой потянула его руку вниз и прижала его ладонь к своему животу. Я дико смотрела ему в глаза, лихорадочно закивала головой, а затем свободной рукой начала отчаянно, судорожно показывать жесты. Я чертила пальцами в воздухе невидимые контуры, прижимала ладонь к сердцу и качала воображаемую колыбель, изо всех сил пытаясь донести до него одну-единственную мысль: «Он живой, он мальчик! Это мой сын, он шевелится! Мы же убьем его!» В моем безмолвном взгляде был крик матери, которая запуталась в чужой лжи, но всем своим существом ощущала жизнь своего маленького сына. Лицо Луки мгновенно изменилось. Стоило его ладони почувствовать это легкое, живое движение сквозь ткань сорочки, как его глаза налились брезгливостью и чистым отвращением. — Мне плевать, кто там у тебя копошится, — выплюнул он, возвращая на лицо холодную маску уличного палача. — Эту массу скоро смоют в канаву, тебе ясно? Он с силой отдернул руку от моего живота, словно обжегся о ядовитую змею или прикоснулся к чему-то смертельно грязному. Его перекосило от омерзения к нерожденному семени Соломонсов. Он брезгливо вытер руку в перчатке о полу своего дорогого темного пальто, словно стирая невидимое пятно. Но его замешательство длилось лишь секунду. На его губы вернулась прежняя холодная, безжалостная маска уличного палача. Он посмотрел на меня сверху вниз, и в его голосе прозвучал окончательный, жестокий приговор, сменяющийся леденящим тоном мафиозной вендетты: — Я не могу оставить этого ребенка живым, — отчеканил Лука, и от его ледяных слов у меня по спине побежали мурашки. — Это закон, понимаешь? Это суровое правило вендетт. Алфи Соломонс пролил кровь моего отца, и его род должен быть вырезан под корень. Я не оставлю этого щенка в живых. И если ты сама не избавишься от этой швали прямо сейчас, пока ты спишь под сладким газом, я вернусь. Доктор вернет всё назад, как было до Олли, уберет эту херню, и ты проснешься чистой. Полежишь после этого всего пару часиков здесь, в тепле, а потом встанешь и пойдешь. Свободная. Никакой боли, никаких мучений. Твое тело останется в идеальном порядке, и этот выблядок не изгадит твою красивую фигурку. Очистись от этой швали, пока время есть. Иначе я сам вырежу его из тебя силой, но тогда ты уже не проснешься. Сделай выбор, детка. Я стояла перед ним, содрогаясь всем телом, пойманная в ловушку его страшных слов и собственного неведения. Ужас перед тем, что он может вспороть меня прямо на улице, парализовал волю. Лука бросил взгляд на черный автомобиль, припаркованный чуть дальше у обочины, и его рука железной хваткой вцепилась в мое плечо. В эту самую секунду со стороны перекрестка наконец послышался резкий стук копыт. Черный кэб резко промчался мимо нас. От неожиданности я вздрогнула, выныривая из своего лихорадочного транса. Лука, крутанулся на пятках и прыгнул в свою роскошную черную машину, которая уже ждала с работающим мотором. Автомобиль с диким ревом сорвался с места, мгновенно растворившись в лондонском тумане. Я осталась стоять на тротуаре, пока меня колотило крупной дрожью. Страшный яд слов Луки про «сделку» мужа и родителей уже циркулировал в моей крови, отравляя каждую мысль. Но я знала одно: я защитила своего мальчика. POV/АЛФИ Слова Сьюзан, размазанные карандашом по бумаге, горели перед мной чертовым приговором. «Сладкий газ», «чистка», «сделка с раввином»… Каждое слово этого бруклинского макаронника звенело у меня в ушах. Я перечитал это дважды. Медленно. Аккуратно положил листок на край стола. Для этого она научилась писать? В кабинете повисла мертвая, удушливая тишина. Я не стал орать. Мое бешенство ушло вглубь, превратившись в леденящий психоз. Я поднялся, опираясь на трость, и побрел вокруг стола. Сьюзан стояла неподвижно, бледная, растрепанная лондонским ветром. В её глазах застыла злая обида. Она ждала взрыва. Но я перехитрил её. Я подошел вплотную. Моя паранойя — штука тонкая, она меня никогда не обманывала. Чангретта не просто напугал её. Этот холеный хлыщ в дорогом пальто зацепил её. Наша невинная, немая девчонка впервые столкнулась с породистым, молодым хищником. Она почувствовала его колоссальную, животную силу. Сравнила её с моей немощью. И решила: старый Алфи проиграет. Макаронник сильнее мужа, он придет и вырежет ребенка, как пообещал. И отчасти… отчасти я знал, что она, сука, права. Она раскрыла меня. Мой психоз требовал бить по самому больному — по её наивности и её семье. Я жестко перешел на личности. — «Сделка»? «Репутация твоего папаши»? — я сухо, горько рассмеялся. — Какая же ты глупая, наивная девица, Сьюзан. Да твой святоша-отец выл на коленях у моих ног, умоляя меня замять это блядство Олли! Это ему нужна была его праведная репутация! Это он хотел избавиться от тебя и твоей грязной тайны! Я протянул руку и бесцеремонно, жестко схватил её за шею, заставляя смотреть прямо в мои глаза. — А я взял тебя к себе, потому что мне плевать на общину! Я дал тебе свою фамилию, Сьюзан. Я дал этому ребенку внутри тебя свою кровь! А ты приносишь мне в мой дом сказки уличного палача и швыряешь мне карандаши в грудь?! Да, это была чертова сделка, ты права! Сначала — да! Но я, блядь, полюбил тебя, дура ты немая! Полюбил по-настоящему! И этого мелкого жду как Бога! Я резко отпустил её и отступил на шаг. Мой голос вибрировал от бешеного бессилия. — Ты знаешь, ты же теперь знаешь, откуда берутся дети? Ты же вчера оттолкнула меня, словно я грязный паскудник. Я стерпел, Сьюзан, я всё стерпел. А сейчас ты собиралась идти и лечь на аборт?! Ты думаешь, это так просто?! Ты бы умерла, Сью, на таком сроке! Я подался вперед, заставив её отпрянуть, и заговорил тихо, чеканя каждое слово. — Ты хоть понимаешь, что этот подкупленный ублюдок-врач сделал бы с тобой, а? Ты думаешь, ты бы просто уснула? Он бы разорвал плод внутри тебя на куски щипцами, заливая всю кушетку твоей кровью. Ты бы захлебнулась собственной кровью, Сью, макароннику только это и нужно было! А знаешь, как бы этот сицилийский выродок с тобой расправился потом, а? Как только доктор выскребел бы из тебя младенца, Чангретта лично перерезал бы тебе глотку, прямо там, пока ты спишь под своим сладким газом! Он бы засунул твой труп в ящик и бросил у моих дверей, чтобы я сошел с ума от горя! Тебе нагло наврали в лицо, дрянь, а ты с потрохами сдалась этой американской падали! Ты поверила врагу, который назвал моего сына щенком! Ты испугалась его молодой силы и готова пойти и своими руками вырезать малого, так?! Вместо ответа Сьюзан упрямо, с вызовом вздернула подбородок. Этот взгляд, полный слепой веры в слова Чангретты и обвинения меня во лжи, сорвал у меня последние тормоза. Наотмашь, хлестким движением я отвесил ей пощечину.Звук удара сухим хлопком разорвал тишину кабинета. Сьюзан не упала. Она лишь слегка покачнулась, её голова дернулась в сторону, а на бледной фарфоровой щеке мгновенно проступил багровый след от моих пальцев. Она замерла. И тут её плотина рухнула. Впервые в жизни из её безмолвного горла вырвался звук — задушенный, надорванный, хриплый всхлип. Мне показалось, что позвала маму. Только по слогам. Она заплакала горько, навзрыд, закрыв лицо руками и содрогаясь всем телом, совсем как напуганный маленький ребенок, которого предал весь мир. Она сделала шаг ко мне, умоляюще протягивая свои дрожащие ладони. Взяв мою тяжелую руку, она попыталась силой прижать её к своему животу, туда, где только что шевелился наш малой. В её диком, заплаканном взгляде была мольба о спасении, безмолвный вопрос: «Как же он? Как же наш малыш?» Она просила защиты, просила вернуть всё назад. Но во мне всё выгорело. Жестокая правда о её сомнении, о том, что макаронник заставил её поверить в мою слабость, застыла ледяной коркой на моем сердце. Медленно, но твердо я разжал её пальцы. Я убрал свою руку, лишая её своего тепла, и заставил её ладони безжизненно упасть. Впервые я не обнял её. Я отступил к окну, тяжело дыша и не глядя на её беззвучные слезы. Мой голос стал абсолютно пустым и холодным, как лондонский туман. — Убирайся, Сьюзан. Проваливай из моего кабинета. Охрана отвезет тебя домой. Сиди там под замком и не смей нос высовывать на улицу, так? Видеть тебя не хочу больше. Она развернулась и медленно, с прямой спиной вышла из комнаты, оглушительно хлопнув дверью. Я остался стоять у разбитого стола. Внизу, во дворе пекарни, уже заводился двигатель машины, которая должна была увезти мою жену обратно в наше убежище. Я знал, что должен поехать с ней, должен запереть её, но внутри меня всё выгорело от осознания, что она права и что я её теряю. Я не мог видеть её взгляд. — Пусть её увезут домой, мать вашу, с глаз моих, нахер, — хрипло бросил я зашедшему в кабинет громиле-охраннику, на ходу проверяя барабан тяжелого револьвера. — Передай парням: глаз с неё не спускать. А я… я сам не поеду. У меня здесь, блядь, дела в Камден-тауне. С макаронниками. Дверь за мной захлопнулась. Раскол между нами стал окончательным. Спустя пару часов в кабинете воняло пролитыми чернилами, дегтем и кислыми пекарскими дрожжами. Я сидел за столом, тупо глядя на пустой стакан, а в кулаке до хруста сжимал бутылку ирландского виски. Половина ушла в горло, но этот проклятый огонь внутри меня даже не думал тухнуть. Голова раскалывалась от пульсации. Перед глазами до сих пор стоял её разорванный, хриплый всхлип. Мой мелкий там, внутри неё, а я… я убрал руку. Сам лишил её тепла. Старый, больной, упрямый идиот. Я сделал еще один крупный глоток прямо из горлышка. Спирт обжег пищевод, и мысли, как голодные крысы, начали жрать мой мозг изнутри. Вчера. Всего лишь вчера всё было по-другому. Я закрыл глаза и с дикой, ревнивой отчетливостью вспомнил, как мы спали. Вспомнил до мельчайших деталей, как её тонкие, прохладные пальцы скользили по моей шее, заставляя забыть о раке, о Шелби, о всей этой лондонской грязи. Вспомнил её чистую фарфоровую кожу в полумраке нашей спальни, её податливое, хрупкое тело. Вспомнил, какая она узкая внутри, как нежно и тесно сжимала меня, как тихо выдыхала мне в плечо, когда я брал её — бережно, почти боясь сломать, растворяясь в ней без остатка. Я ведь думал, что она моя. Думал, что спрятал её от всего мира. А сегодня утром… сегодня утром она оттолкнула меня, словно я грязный паскудник. Картинка в моей голове резко изменилась, и меня едва не вывернуло наизнанку. Виски встал поперек горла. Я со всей силы зажмурился, но воспаленный мозг упряморисовал мне новые, сухие, страшные кадры. Я отчетливо представил, как этот ублюдок Лука Чангретта — молодой, холеный дьявол в безупречном пальто — тащит мою Сьюзан по грязному асфальту к машине. Представил, как этот подкупленный врач в темном кабинете избавляется от моего наследника, вспарывая её чрево щипцами. И самое жуткое… Я представил, что происходит потом. Нью-Йорк. Дорогие, залитые солнцем апартаменты с видом на океан, о которых бредил этот макаронник. Огромная кровать. И Лука. Вместо меня. Он берет мою Сьюзан — очищенную от Соломонсов, сломленную, беззащитную. Я с сухой, убийственной четкостью видел, как он грубо вставляет ей член, как его холеные руки вжимают её в подушки, как он заставляет её терпеть себя, полностью подчиняя своей молодой, хищной силе. Моя немая девочка. В чужой постели. Принадлежит Чангретте. Я с рыком швырнул пустую бутылку в стену. Она разлетелась на сотни осколков. В горле пересохло. А что, если всё так и будет? Что, если Сьюзан никогда не простит мне этой изначальной лжи? Она ведь теперь знает всё. Знает, что наш брак начался со сделки с её отцом-раввином ради паршивой репутации обеих семей. Она увидела во мне лжеца, который прикрыл ею позор Олли. Как мне теперь её удержать? Запереть в квартире под замком, окружить тройным кольцом вооруженных жидов и заставить ненавидеть меня еще сильнее? Сила… уличная сила здесь не поможет. Любовь нельзя удержать револьвером, блядь. Если её душа уже отравлена ядом Чангретты, если она поверила, что я использовал её как вещь — она найдет способ сбежать. Или просто угаснет у меня на глазах, превратившись в безжизненную тень. Я тяжело опустился обратно в кресло, уставившись на свои стареющие, дрожащие руки. Лука Чангретта нашел мое единственное уязвимое место. Он не просто объявил мне вендетту — он заставил мою жену усомниться во мне. И прямо сейчас, пока я сидел в этой вонючей пекарне, я понимал: чтобы вернуть Сьюзан, мне нужно не просто убить макаронника. Мне нужно доказать ей, что старый лев еще может защитить то, что любит больше жизни. Я вытащил из ящика стола тяжелый маузер, проверил затвор и хмуро посмотрел на зашедшего Исмаила.