Пролог

Изображения домовых вырезались из дерева и представляли собой

бородатого человекав шапке. Такие фигурки назывались чурами (щурами)

и одновременно символизировали умерших предков – прадедов, пращуров.

Выражение: «Чур меня!» означало просьбу: «Предок, охрани меня!». Предки

семьи – деды – были её надёжными и заботливыми защитниками.

И.А. Мудрова, «Словарь славянской мифологии»

Пролог

      Переведя тяжёлый взгляд с двери на окно, он подпёр кулаком устало гудящий и совершенно чугунный на ощупь висок и в который раз уточнил:       – Что ты предлагаешь, в таком случае?       Ответом ему и на этот раз была тишина. Здесь вообще было очень тихо, не так, как дома, где, казалось, сами стены испускали чуть слышное гудение оголённого провода – если бы только были эти самые провода, конечно же. Если встать посреди ночи с постели и прислушаться, там можно было разобрать, как лепечут лёгкие озёрные волны, подступающие к самому родному порогу. Вода была отсюда далеко, поэтому ему, явившемуся на свет посреди океана, было неспокойно, и он то и дело оглядывался то на дверь, то на тёмное окно, ожидая нападения то ли с одной, то ли с обеих сторон сразу.       На мгновение сомкнув воспалённые от усталости веки, он взглянул на остановившуюся у щербатого подоконника женщину. Кухонька съёмной квартиры была крохотной, тесной до анекдотичности, но ему отчего-то казалось, что она отстоит от него на целую вечность, глядя из тумана грядущего тоскливыми зелёными глазами.       Он чётко понимал, что ей не место здесь, в этой убогой лачуге, куда нельзя даже принести больную лапу. Проклятая дыра… Можно подумать, от допотопной газовой плиты о двух конфорках хоть когда-то могли расходиться волны уюта, как от русской печи.       Чувствуя обращённые к ней беспокойные мысли, женщина наморщила в приступе негодования гладкий молодой лоб и, отбросив щекотавшую скулу рыжую прядку, высоким от волнения голосом окликнула:       – Ты поможешь? – Он молчал, и она настояла, сжав слабые кулаки до тоненького костяного скрипа: – Ты нам поможешь или нет?       – «Нам»? – уточнил он, резко отворачиваясь от стола, за которым сидел, словно до сих пор до того был погружён в собственные тяжкие думы, что едва ли расслышал всё, что она говорила. – Да ты, никак, вновь взялась за двоих решать?       Уязвлённая его замечанием, она распрямила худые плечи под изумрудно-зелёной вязаной шалью и с непередаваемым никакими словами яростным достоинством напомнила:       – Я мать ей.       – Знаю, - устало отозвался он, поскольку их препирательства продолжались уже не первый месяц и даже не первый год – возможно, с самой первой их встречи походя. – Знаю, Лиза. Но ты просто не оставляешь ей никакого выбора. Где это видано, чтобы такая чародейка жила, как простачка…       – Мама!       Он не успел даже договорить укоризненной фразы, как из соседней комнаты, разбуженная шорохом спорящих голосов, быстро вышла маленькая босоногая девочка: рыжие, как у матери, кудряшки, всклокочены со сна, на нежной щеке отпечаток подушки, а коротенькая сорочка сбилась окончательно, утратив вид и форму. Раскинув руки, малышка метнулась, было, к матери, но тут увидела сидевшего на табурете мужчину и расцвела улыбкой, демонстрируя крохотные белые зубки.       – Привет! – запищала она и тут же бросилась к пришельцу, без сомнений взобравшись тому на колени, что удалось не без помощи, поскольку ей по малолетству не хватало роста.       – Здравствуй, моя ясочка, - улыбнулся он в ответ, обняв доверчиво приникшую к нему девочку. – Добрым ли был твой сон?       – Ага. – Девочка с удовольствием закивала, но тут же качнулась в сторону, грозя соскользнуть с колен. – Ой, борода коляется!       Она весело рассмеялась, не заметив, как в испуге дёрнулась ей навстречу мать, словно хотела помешать, не пустить её к старому другу, который и другом-то не был, но все терзания взрослых остались для неё загадкой. Беззаботно болтая не достающими до пола ногами, она лучезарно улыбалась ему с той непосредственностью, какую могут позволить себе только маленькие дети и неземной красоты девушки, которой крошка грозила стать в самом недалёком будущем.       Улыбнувшись, он на мгновение опустил нос в буйное сплетение сонных кудряшек, жаля доверчиво подставленную макушку поцелуем и новым уколом светлой бороды, после чего вытянул перед собой руку с крепко сжатым литым кулаком – так, чтобы девочке было хорошо видно.       Удивлённо ойкнув, она тут же оборвала собственный безмятежный лепет на полутакте и с весёлым удивлением окликнула:       – Зачем кулак?       – А в кулаке секрет, - поведал он, стискивая пальцы до чуть слышного скрипа кожи, и пообещал: – Отгадаешь, будет твоё.       Вдохновлённая посулом, девочка нахмурила тонкие полупрозрачные бровки и чуть наклонила голову сначала влево, потом вправо, пытаясь хотя бы так разглядеть, что же там такое спрятано. Однако милые ухищрения не сработали, и она, разочарованно уронив тонкокостные плечики, призадумалась и выпалила:       – Там… Яблочко!       Раскрыв ладонь изящным пассом, он продемонстрировал то, что было сокрыто чарами, и девочка тихо ахнула, стиснув ладошки у груди. Это в самом деле оказалось яблоко – крупное, краснобокое, наливное, так и просившее укусить за крутой бочок. Мама с рынка приносила совсем не такие, а больше бледных заморышей с мятой кожицей, да и тех становилось всё меньше и меньше по мере того, как холодало на улице и в квартире. Нет, такие яблоки она видела только на картинке в книжке, а ещё у папы в саду, но воспоминания об этом казались ненамного реальнее рисунков.       – Умница, - между тем похвалил мужчина, весьма довольный успехом своей маленькой воспитанницы. – Нравится тебе?       Скромно потупившись, девочка осторожно ткнула гладкий, будто восковой бок яблока пальчиком и с плохо скрываемым сожалением пробормотала:       – Красивое…       Мама строго-настрого запретила брать еду или питьё у чужих из рук, и она слушалась маму, которая и сейчас наблюдала за ней с любовью и беспокойством. Яблоко, конечно, хотелось – наверняка ведь сладкое, медовое, – но маму расстраивать было нельзя, поэтому она продолжала исподволь любоваться плодом, в глубине души понимая, что ей разрешат только смотреть.       Невольно ей подумалось, что вот папа-то разрешил бы, папа добрый, но она лишь тряхнула головой и надулась, глядя на яблоко с обидой и подозрением.       Ясно видя, как дочка борется с собой, хоть и не могла прочитать её мысли даже при желании, даже если бы использовала магию, Лиза вздохнула и, привалившись поясницей к ледяному подоконнику, обхватила себя руками и с дрожью облегчения разрешила:       – Можно, Никуша, - и прибавила, вновь ощутимо содрогнувшись всем своим естеством: – У него можно.