Глава 1. Терем тот высокий

      Когда мать в двадцать шестой раз за утро потянулась поправить ему галстук, Юрка лишь осторожно увернулся и предупредил:       – Мам, нормально. Оставь.       Он и надел-то эту удавку лишь затем, чтобы умаслить маму, которая в преддверии торжественного события была сама не своя, и теперь вполне понимал страдания отца, который то и дело дёргал душивший его узел и с неудовольствием крякал, но попыток снять галстук с собственной шеи больше не предпринимал – понимал, что ничем хорошим это не обернётся.       Переглянувшись с сыном, который вид имел теперь почти такой же мученический, как и он сам, что вполне можно было посчитать за фамильное сходство, Григорий Алексеевич поспешил призвать жену к порядку и негромко произнёс:       – Да всё путём будет, Олька. Сейчас расскажут, какого молодца-удальца мы вырастили, и разойдёмся по домам.       Однако ему тут же возразил вертевшийся рядом Карась, глаза которого, и без того преизрядные, от радостного волнения только что из орбит не лезли.       – Как же так, Григорий Алексеевич! – возопил он, но тут же огляделся по сторонам и сбавил обороты, продолжив уже куда тише: – А торжественная речь! А банкет! И непременно со скатертью-наливайкой!       Фыркнув при прозвучавшей оговорке, Юрка с сомнением покосился на секретаршу, сидевшую в углу приёмной с невозмутимостью буддийского божества, и подумал, что директор в своих фантазиях явно размахнулся на пустом месте.       Поскольку на Турнире Трёх Волшебников Юрка занял всего лишь второе место, он и не предполагал, что последуют какие-то награды кроме того, что он перед отъездом получил от Ники, пусть и неофициальным, полукустарным путём. Кубок-то достался Поттеру, который победе, казалось, вовсе не обрадовался, но Юрка, взвесив все за и против, только перекрестился, поняв, что дело могло обернуться гораздо хуже – и для него, и для прочих чемпионов.       С самого начала было понятно, что Турнир Трёх… хотя, по факту Пяти Волшебников был организован через пень-колоду и в плане проведения испытаний, и в вопросах поддержания безопасности, поэтому неожиданный денежный бонус пришёлся как нельзя кстати, хотя у Юрки до сих пор на душе скребли кошки – он всё ещё был уверен, что деньги Ника выманила у Грэйнджер обманом. Впрочем, когда он обсудил ситуацию с Алёнкой, та неожиданно взяла сторону Добросоцкой и объявила, что небольшой мешочек с золотом – отличная компенсация за моральный ущерб, который Грэйнджер и её дружки причиняли им на протяжении всего пребывания в заграницах. На том и порешили, и Юрка стал думать, как же деньги потратить наиболее выгодным для себя способом.       Копить и откладывать на чёрный день было попросту глупо – страну лихорадило от края до края, и, если магический рубль пока ещё держался, то ни одна из простацких валют постоянством порадовать не могла. Опасаясь, что все его богатства вот-вот обратятся прахом, Юрка поступил так, как подсказывал здравый смысл, и отдал деньги родителям с наказом ни в чём себе не отказывать в пределах полученной суммы.       Поначалу Григорий Алексеевич наотрез отказывался брать деньги, объясняя это тем, что Юрке и самому грóши понадобятся, но тот был непреклонен и, в конце концов, при помощи мамы и Женьки, уговорил батю на покупку – жигули шестой модели, вишнёвые, новенькие, только с завода. На оставшиеся деньги, которые не успели ещё обменять на баксы, Ольге Петровне и Женьке были куплены лисьи шубы – ну, чтобы как у людей.       Так бы всё и закончилось, и Юрка начал снова потихоньку привыкать к собственной обыкновенной и мирной жизни, но вдруг в двадцатых числах июля появился у них в квартире Шахлин с письмом из Министерства магии – и с княжеской печатью.       Как оказалось, за делегацией из Колдовстворца всё это время наблюдали в самых высоких кругах, и теперь Юрку, как призёра, приглашали для официального визита – аудиенции, подсказала Алёнка, – в самое министерство аж в Москву. Хочешь не хочешь, а пришлось отправляться.       Лично Георгий Сергеевич теперь тоже присутствовал и в ответ на все радостные трепыхания непосредственного начальника лишь негромко обронил, так что услышал его только стоявший рядом Юрка:       – У нас, конечно, бесконечно обожают всяких лауреатов, кандидатов и прочих дегенератов, но не до такой степени, как себе мнит уважаемый Дмитрий Иванович.       Согласно фыркнув, как рассерженный ёжик, Юрка не ответил, потому что за суматошное утро от неугомонного Карасика уже успел подустать, а Сатрап между тем продолжал вполголоса инструктировать, потому как куковать им в предбаннике явно оставалось недолго:       – Ты больше помалкивай и слушай, что княжна скажет.       До сих пор у них про княжну никакого разговора не было, и Юрка обоснованно удивился. Повернув голову так, чтобы иметь возможность заглянуть классруку в лицо, он помолчал, но всё же не сдержал собственного порыва, отчаянно толкавшего под рёбра, и озадаченно протянул:       – Я думал, сам князь будет.       После этой обманчиво простой фразы у Шахлина сделалось такое лицо, словно перед ним стоял законченный идиот. По большому счету, так на Юрку он смотрел постоянно, поэтому тот не смутился, терпеливо дожидаясь ответных возражений.       Вздохнув настолько глубоко и протяжно, словно хотел сказать: «Какого тебе ещё князя?» – Георгий Сергеевич всё же сдержанно откликнулся, почти не размыкая губ:       – Твоё дело не думать, Морозов, а вести себя прилично.       Об этом Юрка и сам догадывался, поэтому теперь напустил на себя вид страшно обиженный, словно подозревали его на пустом месте и никогда он не делал и не думал ничего дурного. Однако Сатрапа его ухищрения не обманули, и он продолжал так, словно и не прерывался:       – Золота не проси. Чуть заикнёшься, – предупредил он, внезапно дрогнув голосом, – тебе твоя же жадность боком выйдет, так что и не думай.       Удивленно хмыкнув, Юрка ответил – на этот раз честно:       – Да я и не собирался. Что я, совсем дикий, – прибавил он в собственное оправдание, – сказок не читал?       – Вот и помни, как оно в сказках бывает, – назидательным тоном произнёс Сатрап. – Больше правды тебе нигде не скажут. Ясно?       Юрка кивнул, хотя от волнения у него закололо под ложечкой. Не то чтобы он до этого не волновался – переживал, конечно, как всё пройдет, потому что хотелось, чтобы не «как-то нормально», как обычно, а на этот раз уж точно без сучка и без задоринки. Но теперь встревожился он не на шутку, потому что князь, конечно, был фигурой значительной, но он был всё же мужиком, хоть и условно, а значит, с ним априори было проще договориться. О чём они будут договариваться, Юрка понятия не имел да и вообще не понимал, что здесь делает и зачем мог понадобиться настолько влиятельным особам, но теперь, предвкушая встречу с князевой дочкой (если только он правильно понимал значение титула княжна), он чувствовал, как печёт в затылке точно под кромкой нарочно постриженных по случаю волос – мама настояла.       Он до того глубоко ушёл в собственные безрадостные мысли, что сперва и не заметил, что Шахлин по-прежнему неотрывно наблюдает за ним, дожидаясь ответа. Спохватившись, Юрка вновь строго кивнул:       – Ясно. Одно не ясно, – не утерпел он и, от волнения жалобно приподнимая густые брови, выпалил: – Георгий Сергеич, а Вы сами-то откуда это всё знаете, а?       По лицу Шахлина было сразу понятно, что он не намерен отвечать, с чем Юрка почти смирился. Но, помолчав немного и искоса оглянувшись на кружившего вокруг старших Морозовых Карасика, Сатрап всё же снизошёл – правда, ограничился тем, что хмыкнул, почти издевательски, и процедил:       – Был опыт взаимодействия. Ты давай, – прибавил он, строго дёрнув Юрку за лацкан пиджака, – смотри в оба.       Но тот прикосновения даже не ощутил, во все глаза таращась на классного, как на диво, будто ни разу не видел.       – Это Вы чё, – с недоверием пробормотал он, – и князя видели?       Даже в профиль Шахлин выглядел польщённым его тоном, но ограничился тем, что скупо кивнул:       – И такое бывало.       В это Юрка готов был поверить тут же, не сходя с места и без дополнительных доказательств, потому что за прошедший год уже не раз и не два успел на собственном горьком опыте убедиться, что они с ребятами до боли мало знают о человеке, который их вырастил. Может, остальные что-то да знали, но для самого Юрки фигура Шахлина то и дело открывалась с новых, подчас самых неожиданных сторон, так что по итогу он просто очень устал впечатляться и теперь воспринимал по крупице поставляемые сведения с респектом, но без особого удивления – по большей части.       Краем глаза взглянув на ученика, лицо которого взволнованно пылало, как полковое знамя, Георгий Сергеевич догадался, что, если они проторчат в этом подклетке ещё хоть пять минут, новых вопросов ему не избежать, но тут стоявший на столе аппарат селекторной связи издал тоскливый писк на высокой ноте, и секретарша, разом отмерев, устремилась куда-то в глубины коридорных хитросплетений, стуча каблуками по начищенному паркету.       – Теперь уж недолго осталось, – с облегчением прокомментировал Шахлин, когда к нему, как к самому вменяемому, обернулся старший Морозов.       Солидно кивнув, словно получил всю необходимую ему информацию, Григорий Алексеевич тут же позволил себе отвлечься на сына и весомо указал:       – Костюм не угваздай. Тебе в нём ещё на выпускной идти.       Хмыкнув, Юрка с неожиданной беспечностью пожал плечами и напомнил всем присутствующим старую, как мир, хохму:       – У порядочного мужика костюм один на всю жизнь. На выпускной, на свадьбу… – начал он перечислять, загибая пальцы, но получил от отца подзатыльник и продолжать не стал. К слову сказать, прикосновение вышло непривычно лёгким, почти ласковым, так что у Юрки зародилось стойкое ощущение, что родители им всё-таки гордятся.       Ольга Петровна, глядя на разошедшихся мужчин, лишь с умилённой улыбкой покачала головой, но не успела вставить ни полслова, как вновь раздались цокающие шаги, и вернувшаяся в приёмную секретарша бесстрастным тоном пригласила:       – Вас ожидают. Пройдёмте.       В кабинете, куда их всей толпой провели, было просторно и немного пыльно, как в не самом популярном музее. Большую часть пространства занимал покрытый кумачом стол с длиннющим президиумом в полосах потрескавшейся полироли, окружённым тяжёлыми дубовыми стульями. Слева от двери стоял низкий диванчик красно-коричневого велюра, а всю правую стену кабинета занимал громадный шкаф со стеклёнными дверцами, в котором были в художественном беспорядке разложены книги, каменные пресс-папье и бюстики вождя мирового пролетариата разной величины и детализованности.       Коллекция сразу приглянулась Карасику, который в отсутствие хозяина кабинета подошёл к шкафу вплотную, так что на стекле тотчас же появилось мутноватое молочное пятнышко дыхания, с восхищением осмотрел экспозицию, и наконец, пробормотал, ни к кому конкретно не обращаясь:       – Ты смотри, какая диковина… Сто головок Ильича, не меньше!       Юрка поспешно хрюкнул в подставленную ладонь и оглянулся на Шахлина, который лишь коротко закатил глаза, но промолчал. Директор всегда был ценителем прекрасного и любил окружать себя прелестными вещицами – чего стоило одного его легендарное кресло, про которое даже первоклашки слышали, – так что не было ничего удивительного в том, что он и теперь заинтересовался. Юрка едва ли хотел что-то сказать по этому поводу, лишь отметил себе позже сообщить о занятной оговорке Костику, все эти годы ведшему реестр со всей серьёзностью, но тут открылась неприметная дверь в дальнем углу кабинета, и мысль о друге тут же вылетела у Юрки из головы.       Вопреки его смутным ожиданиям и предчувствиям, первым в кабинет вошёл молодцеватого вида служащий в сером костюме-тройке, который, окинув опасливо замерших визитёров пристальным и будто бы осязаемо острым взглядом, с довольным видом хмыкнул и подытожил:       – Вы здесь. Замечательно.       Про себя отметив, что воспитанные люди сначала здороваются, Юрка наморщил лоб, но сказать по этому поводу ничего не успел, потому что молодчик направился прямо к нему и, остановившись в паре шагов, с места в карьер принялся инструктировать, видимо, опознав его, как того, кого желали видеть:       – К княжне будешь обращаться «Ваше высочество». Без всяких вывертов, она этого не приемлет.       Его тон Юрке не понравился совершенно, и он обернулся к Шахлину, с облегчением поняв, что и классрук смотрит на молодчика с крайним неодобрением. Внезапный приступ негодования оказался настолько силён, что Юрка едва не пропустил остальную часть инструкций, которые сводились к тому, что минутами ранее ему вполголоса озвучил Сатрап.       – Главное – вести себя прилично, – назидательно поднял палец хам в костюме и, наконец, замолчал.       Поняв, что от него ждут какой-то реакции, Юрка замялся, поскольку не вполне был уверен в том, как следует отвечать, но тут из боковой двери, которая так и осталась открытой, вышли ещё двое мужчин, и их появление избавило его от необходимости хоть как-то реагировать.       Теперь в кабинете присутствовал не только министр магии, но и министр магического образования Петровский, которого Юрка до того видал в газетах, а один раз он даже приезжал к ним в школу, когда открывали памятник павшим воинам-освободителям. Именно Петровский и указал на дверь, пока его начальник обменивался любезностями со старшими Морозовыми и приседающим от усердия Карасиком:       – А Вам, молодой человек, туда. Их высочество уже ожидает.       Встрепенувшись при прозвучавшей фразе, Ольга Петровна поспешно высвободила ладони из хватки министра и подошла к сыну, понимая, что не сможет ему помочь при всём желании, но и не в силах остаться в стороне.       – Иди, Юрочка. Мы здесь будем, иди, – поторопила она, слабо, как-то бледно улыбнувшись, тронула пиджак у него на плече подрагивающей от напряжения ласковой ладонью, и он кивнул, на мгновение прикусив губы, но так ничего и не сказал, а только пошёл, куда было велено, уже не оглядываясь.       Пригладив седые усы, как делал всегда в минуты острого волнения, Петровский помолчал, но всё же не сдержал данного супруге слова и негромко окликнул:       – Как поживаешь, Георгий?       Поверх плеча оглянувшись туда, где министр уже командовал расставлявшей чайную снедь секретаршей, Шахлин убедился, что подслушать их не могут, и с прохладцей ответил:       – Спасибо, не жалуюсь.       – А что Марина?       Глупо и наивно было полагать, что дело ограничится всего одним вопросом, так что Георгий Сергеевич, который редко когда тешил себя пустыми надеждами, с коротким вздохом протянул:       – И с ней всё в порядке, Сергей Николаевич, благодарю.       Ничуть не удивлённый, но всё же уязвлённый столь прохладным откликом, Петровский на этом не остановился и сообщил, заложив руки за спину как напроказничавший школяр:       – Дома твоё интервью читали с большим интересом.       – Пытался отвертеться, да не вышло, – объяснил Шахлин и неизвестно из каких резонов прибавил с чуть приметной усмешкой, тут же отругав себя самого за словоохотливость некстати: – Не Морозова же к прессе было выпускать – пришлось самому отдуваться.       Покивав в знак того, что информацию получил, Сергей Николаевич помолчал, но всё же позволил себе полюбопытствовать:       – Что скажешь? Об этом Морозове.       Ему не с руки было судачить за спиной у ученика, к которому он всегда испытывал сложную гамму эмоций, так что Шахлин, усмехнувшись собственным мыслям, ловко перевёл тему и заметил:       – Скажу, что ординарец у тебя – хамло редкостное. А Морозов молодец, – прибавил он, не сдержавшись. – На Турнире не опозорился и сейчас не сплошает, я в нём уверен.       Удивлённо приподняв густые брови, когда-то соболиные, Петровский со знанием дела оценил:       – Из твоих уст такая похвала дорогого стоит. Неужели мальчишка в самом деле так хорош? – уточнил он с едва уловимыми нотками зависти, и Георгий Сергеевич строго кивнул:       – Хорош. Получше многих.       Такое мнение в корне отличалось от того, что успел уяснить для себя сам Сергей Николаевич, и он счёл своим долгом напомнить:       – После твоего письма тогда… – но осёкся, когда Шахлин медленно, с неудовольствием вздохнул.       Его задача была просигнализировать, а о последствиях он на тот момент не задумывался. Дурак был, да указать оказалось некому, кроме Марины. Все эти годы она яростнее многих защищала Юрку от нападок, зачастую беспочвенных, и Георгий Сергеевич понимал, что эту вину ему не искупить уже никогда. Оставалось только жить дальше и сделать так, чтобы больше к мальчишке не цеплялись. Мало ли он настрадался за столько лет…       – Я был неправ, – признал он, глядя перед собой, поскольку если и должен был виноватиться, но точно не перед Петровским. – Теперь стараюсь исправиться, пока ещё не поздно.       Смерив его удивлённым взглядом искоса, Сергей Николаевич ничего не ответил, но спустя пару минут молчания всё же не сумел задавить внутренний порыв и отметил:       – Ты изменился. Раньше от тебя подобных речей ждать не приходилось, – объяснил он, когда Шахлин обернулся к нему с недоумённо приподнятыми бровями.       – Людям свойственно меняться, хоть и редко, – напомнил он, пожав плечами, поскольку искренне не понимал, что ещё тут можно сказать. – А признать свои ошибки не зазорно, это я теперь точно знаю.       – Сергей Николаевич, ну что же вы там! – недовольно окликнул министр от накрытого президиума, на котором если и не раскинулась столь вожделенная Карасиком скатерть, то довольно было всякой снеди. – Тут и пастила Ваша любимая, клюквенная!       Однако Петровский не шелохнулся, напряжённо глядя Шахлину куда-то в правый висок, с удивлением и ужасом различая в общей тёмной массе отдельные седые волоски, сверкавшие в падавшем из окна свете, как редкий «дождик» на новогодней ёлке. Хотя что уж удивляться, если у самого голова седая без единого пятна.       – Ты приходи, – негромко попросил он, и Шахлин удивлённо хмыкнул в ответ, напомнив:       – Как же можно тревожить понапрасну.       – Приходи, – повторил Петровский мягко, но настойчиво, и прибавил: – С сестрами тебя познакомлю, а то что, как чужие.       На это Георгию Сергеевичу возразить было нечего, и он ограничился тем, что с сомнением кивнул.       Этого диалога вполголоса Юрка, конечно, не слышал, потому что уже отошёл достаточно далеко, так что впору было зарубки делать на тёмных стенах без единого окна или двери. Коридор всё не кончался, и он подумал уже, что и здесь без магии не обошлось, но тут красная ковровая дорожка под ногами резко свернула влево, и он очутился ещё в одном коридоре, гораздо короче и темнее.       Прямо перед ним была одна-единственная дверь, ничем на вид не отличавшаяся от той, что осталась у него за спиной, разве что по бокам от этой стояли, подпирая стены плечами, два амбала в чёрных костюмах и чёрных же рубашках. Секьюрити, стало быть, подумал Юрка, но тут разглядел блеснувшую на поясе одного из амбалов серебристую сталь не то кинжала, не то сабли, и едва подавил желание присвистнуть.       До сих пор Юрка про личную охрану князя только слышал, но слухи были настолько фантастические, что впору было окрестить их брехнёй и забыть поскорее. Но теперь он смотрел на стоявших по обе стороны от входа охранников и вынужден был признать, что хотя бы часть из услышанного – правда. Даже стоя совершенно неподвижно, оба производили впечатление до того внушительное, что Юрка невольно замедлил шаг, но всё же взял себя в руки и, указав пальцем на дверь, с запинкой пробормотал:       – Я это… Меня там ждут.       Ехидный внутренний голос невовремя напомнил, что там-то он нахрен никому не нужен, но амбалы не шелохнулись, и Юрка, резко выдохнув, подошёл вплотную, толкнул дверь и шагнул в залитую солнцем комнату.       По ту сторону оказался кабинет точь-в-точь такой, как тот, который он покинул, и Ильич в количестве ста бюстиков был на месте, так что у Юрки зародилось стойкое подозрение, что это тот самый кабинет и есть, просто он каким-то чудом сделал круг по этажу и вновь пришёл туда, откуда и ушёл. А мама тогда где? И бати не видно. А Сатрап-то куда мог подеваться?       Неизвестно, сколько он раздумывал, стоя у самого порога, но внезапно где-то за левым плечом раздался звонкий, совершенно колокольчиковый смешок.       – Что же не садишься?       Не понимая, откуда идёт звук, Юрка завертел головой, но опомнился, решив, что выглядит такое поведение совсем по-детски, и снова встал ровно, взглянув на далёкое теперь и наверняка зачарованное окно.       – Не предлагали, – пожал он плечами, и у него за спиной, на этот раз справа, снова раздался приглушённый смешок.       Простучали по паркетному полу каблуки, и княжна возникла в поле его зрения, так что Юрка чуть шею не свернул, пытаясь разглядеть вельможную особу во всех подробностях.       Не то чтобы Юрка когда-то задумывался о том, как должны выглядеть князь и его ближайшие родственники, о количестве которых оставалось только догадываться, но подобного он ожидать никак не мог. Со стороны княжна очень походила на мамину начальницу Наталью Павловну, разве что помоложе: те же светлые волосы, сколотые на затылке в причудливый узел, тот же модный костюм с юбкой-полусолнцем – Алёнка себе такой пошила на осень, недавно хвасталась. Только у Алёнки костюм был зелёный, а княжна вся была льдисто-синяя, и то же холодное свечение исходило от её бледного лица, которое, когда она обернулась к Юрке, осветилось вдруг самым живым интересом.       – Не робей, – поторопила она и сама опустилась в кресло по хозяйскую сторону стола. – Ешь, пей… Будь в палатах гостем дорогим.       Оторопело кивнув, Юрка сел, куда было велено и, чуть поёрзав, сложил руки на коленях и принялся ждать, когда его отпустят.       Княжна плавно повела по воздуху рукой, и откуда-то из-за тяжёлой бордовой гардины выплыл широкий рушник, который, повинуясь мановению, застелил президиум подобно скатерти. Только пропали последние грубые складки, как на расшитой красным и чёрным ткани появились блюда, чашки, пиалы и соусники в таком количестве, что можно было накормить целую ораву гостей.       Мимоходом задумавшись о том, что сказал бы Карась о такой скатерти-наливайке, Юрка протянул руку, взял стоявшую ближе к нему исходившую паром чайную чашку и сделал осторожный глоток, чтобы не обжечься.       Приманив чашку и себе, княжна налила чая в блюдце, подула, отпила глоток и, отставив прибор на стол перед собой, задала вопрос:       – Понравилось ли тебе за границей?       – Интересно было, – пожал плечами Юрка и, торопясь, прибавил: – Ваше высочество.       Говорил он, взвешивая каждое слово, как и учил Сатрап, но странным образом совершенно не задумывался о том, что говорит с бессмертным человеком. Человеком ли? Об этом он не знал, и никто не знал. Про князя и его фамилию ходили из уст в уста истории, одна сказочнее и нелепее другой, так что и не знаешь, была ли во всех этих россказнях хотя бы толика правды. Безоговорочной истиной было только одно – князья правят всем, что хотя бы отдалённо касается магии и волшебства. Потом уже идут всякие министерства и ведомства, пусть даже самые серьёзные, которые не принято упоминать вслух и вскользь, но начиналось и заканчивалось всё князем.       Поняв, что в своих рассуждениях свернул куда-то не туда, Юрка поднапрягся и заставил себя сосредоточиться. Княжна ему не мешала и, казалось, наблюдала за забавным юнцом с удовольствием.       – А что интереснее всего? – полюбопытствовала она, с утробным хрустом надкусив баранку.       Юрка задумался. Чем больше проходило времени после поездки, тем менее реальным казался сам факт, и он не мог выделить что-то одно. Первым делом на ум приходили ситуации, самые разные, но все они были связаны с людьми, с большинством из которых он никогда больше не увидится, это можно было сказать с уверенностью. Княжне, конечно, об этом знать было не обязательно, так что он ограничился тем, что пожал плечами и неловко обронил:       – Природа красивая. И вообще всегда любопытно взглянуть – как оно там, где нас нет.       – Твоя правда… – согласилась она, сложив перед собой холёные тонкие ладони. – Так ты, выходит, из любознательных?       – Да раз на раз не приходится, – скромно откликнулся Юрка, поскольку это была чистая правда.       Изначально он рвался в заграницы с одной-единственной целью – найти настоящего отца. И нашёл ведь, хотя до сих пор не мог понять, к добру ли. А тут ещё Димка, будь он не ладен… Хотя теперь, по прошествии смехотворно короткого времени, Юрка даже рад был, что у него появился брат. Насчёт отца он сказать с уверенностью не мог ничего, потому что наряду с едва наметившейся доброжелательностью само упоминание старшего Полякова порождало в его душе очередной спазм неловкости и стыда.       Между тем княжна, от усердия налегая локтями на столешницу, окинула его пристальным взглядом и с нескрываемым восхищением протянула:       – Как же ты решился в Турнире поучаствовать? Нас ведь там и не ждали.       Под «нас» она, наверное, имела в виду представителей бывших союзных республик, и Юрка почесал в затылке, потому что вопрос был объективно не самый простой. Хмыкнув, он пригладил волосы, как были, и ограничился тем, что пожал плечами с изрядной долей беспечности:       – А что ещё поделать? Всё равно ведь приехали, Ваше высочество, а так, чтобы в стороне остаться и сидеть молчком… Не по-людски это, – прибавил он и снова пожал плечами, показывая, что больше сказать ему нечего и той же позиции он придерживается по сей день.       Княжна покивала, так что массивные серьги с камнями у неё в ушах плавно закачались, и отражённый луч голубоватого света щекотно пробежал по Юркиному носу.       – Князь доволен, – сказала она, наконец, и объяснила, перехватив его недоверчивый взгляд: – Тобой и твоими успехами. Игра велась нечестно, так что по праву первое место твоё.       Едва подавив разрывавший грудь вздох, Юрка осторожно напомнил:       – Это, Ваше высочество, уже не докажешь. Да я и не стал бы, – признался он, чуть погодя, и тоскливо поморщился, вспомнив запах кладбищенской земли и острое чувство собственной беспомощности. – Спасибо, что ноги унесли. Нехорошо там было, в этой школе, опасно.       – Про то нам ведомо, – отозвалась княжна, и Юрка, искоса взглянув на её прелестное бесстрастное лицо, вдруг понял, что это – не просто фигура речи. Она в самом деле знает, что там было и как. Они знают.       Сверкнув глазами, словно была способна без труда разглядеть всё то, что творилось у Юрки в голове, княжна провела пальцами по собственному виску, приглаживая и без того лежавшую волосок к волоску причёску, и неожиданно с ласковым весельем подтолкнула:       – Что ж ты, проси. По службе и награда.       – А что можно? – выпалил Юрка, совсем растерявшись, и она ответила благосклонным кивком:       – Что душа пожелает. Князь всё может.       Юрка потерянно молчал. До тех пор, как об этом впервые в приёмной заговорил Шахлин, он и не подозревал, что может рассчитывать на хоть какие дары. Его дело было отчитаться о поездке, если спросят, а после вернуться туда, откуда пришёл, так что теперь он просто растерялся, не понимая, чем заслужил такую щедрость, и не зная, чего же пожелать.       Отмалчиваться до бесконечности было совершенно невообразимо, и он, дёрнув в сторону узел проклятущего галстука, неуверенно пробормотал:       – А мне, вроде бы, и нечего просить.       Княжна, всплеснув руками, звонко рассмеялась, и Юрка удушливо покраснел, поскольку меньше всего на свете хотел хоть когда-то быть клоуном на потеху публике. Однако, прислушавшись, он понял, что смех этот – вовсе не обидный, хотя сам не мог бы с уверенностью сказать, как это так получилось. Со стороны выглядело так, словно его робкое признание просто удивило княжну до крайности, и теперь она, хохоча, и сама не знала, как стоит отвечать.       – Вот ведь диковина, – протянула она, откинувшись в кресле, и не сводя с Юрки сверкающих из холодного полумрака глаз. – Впервые вижу человека, которому ничего не нужно. Что же, и злата не желаешь?       Последний вопрос она задала с таким азартом, что Юрка почти оскорбился, но вовремя вспомнил, что говорил Сатрап, и покачал головой.       – Деньги что – бумага резаная, – вздохнул он, но тут же спохватился, понял, как его слова звучат со стороны, и поспешил объяснить: – Ну вот смотрите, если я денег попрошу. Сейчас опять шарахнет не дефолт, так девальвация, и станут эти деньги стоить меньше, чем воздух. Опростоволосился, получается. Можно, конечно, попросить квартиру или машину покруче, да? – продолжал он рассуждать, помогая себе коротким взмахами руки. – Но опять же, только начнёшь в той квартире ремонт делать – придут большие серьёзные дяди, и станет это уже их квартира. Сколько раз такое видел… Хорошо, если хозяин в живых останется.       Чуть приметно кивая в такт его рассуждениям, княжна отрывисто хмыкнула, соглашаясь, и уточнила для ясности:       – Что же, мирским тебя не искусить?       – Получается, что нет, – удивлённо подытожил Юрка и прибавил в собственное оправдание, прижав ладонь к сердцу: – Да это ж не потому, что я вот такой бессребреник. Просто время сейчас такое, неспокойное.       – Чего же ты в таком случае хочешь?       И тогда Юрка понял, что именно нужно просить. Не просто от крайней нужды, а прежде всего потому, что только посланница всемогущего князя могла это дать, если только кто-то вообще мог, в чём он сильно сомневался.       Смолчать он бы уже не сумел и, глядя на богатый стол перед собой с необъяснимым недовольством, выпалил, тяжело отдуваясь будто после забега на длинную дистанцию:       – Вы там, в палатах, всё можете, на любое волшебство способны… Так скажи мне, хозяйка, – горько прибавил он, внезапно враз сбившись с принятого тона, – есть такое средство, чтобы фениксово перо вылечить?       Княжна молчала, и Юрка понял, что вот сейчас его и погонят в шею за крайнюю наглость. Хорошо, если просто отправят восвояси, а ведь могут ещё и… Но раньше, чем он успел во всех подробностях нафантазировать себе ужасающие последствия собственной оплошности, княжна с сожалением покачала головой и ответила с неожиданной лаской во взгляде:       – Нет, сокол. Нет такого лекарства у смертных людей.       Средство-то было, вот только Юрке и в кошмарном сне не могло привидеться, как он предложит матери то, через что по собственной глупости прошёл Вахтанг. Это была такая магия, которую у них в семье не признали бы никогда, так что приходилось молчать в тряпочку и между делом искать другие варианты, которых, как оказалось, было не просто мало – не существовало вовсе.       – А у бессмертных? – хрипло окликнул он, всё ещё отказываясь верить в то, что помочь нельзя, и княжна указала, не отвечая на глупый вопрос:       – Проси другого.       – Нет у меня другого желания, – упрямо отозвался он, хоть и чувствовал, что в этот раз тучи сгущаются над самой его головой.       Проведя пальцами по кресельной обивке, княжна помолчала, взглядом штудируя ссутулившегося перед ней Юрку, так что ему, наконец, стало физически некомфортно, после чего нараспев протянула:       – И где же после школы такого удальца ждут?       Врать сейчас было не в его интересах, так что он честно ответил, не поднимая глаз:       – Пока не знаю. В Инквизицию хотел, а там посмотрим, куда возьмут.       Чуть приметно качнув головой, так что это более всего походило на удовлетворённый кивок, княжна пообещала, и эхо её голоса внезапной волной холода прокатилось по всему кабинету, ударив в противоположную стену, так что Юрка будто в самом деле услышал едва различимый звон:       – Будет тебе Инквизиция, сокол. Экзамены только сдай, а там я прослежу. – Она улыбнулась и прибавила, будто сперва запамятовала: – Если служить будешь честью.       – По-другому не умею, – откликнулся Юрка, вновь поднимая голову, и, когда их взгляды встретились, княжна вновь коротко кивнула:       – Знаю. Всё у тебя будет, – посулила она и взмахнула рукой, отсылая просителя прочь. – Иди, мальчик.       Нисколько не обидевшись на подобное обращение, Юрка поднялся, помялся немного на месте и, догадавшись, поклонился – не в пояс, а так, распрощался глубоким кивком, после чего вышел из кабинета, не оборачиваясь. Лица княжны он больше не видел, но чувствовал, как она следит за ним даже после того, как закрылась за его спиной дверь.       

***

      На следующий день после того, как вернулись из столицы, Ольга Петровна поутру привычно поднялась, собралась в рекордные сроки и пошла на работу. Жизнь не заканчивалась и не останавливалась, и повседневные заботы, которые пришлось временно задвинуть на второй план в связи с поездкой, никуда не делись, конечно же. Даже при том, что студенты были либо на практике, либо на каникулах, у них на кафедре всегда было, чем заняться, так что она нарочно вышла пораньше, чтобы добраться до корпуса по холодку и поработать с документами в тишине, пока больше никого нет.       Большинство коллег сейчас были в заслуженном отпуске, так что Ольга Петровна и не ожидала увидеть хоть кого-то в такую рань. Тем не менее в преподавательской, когда она вошла, уже собралась небольшая толпа, которая что-то громко и недовольно обсуждала.       Кивком поприветствовав обернувшихся к ней коллег, Ольга Петровна обратилась к стоявшей ближе всех Ксении Александровне и вполголоса осведомилась:       – Чего это они?       – А, да ты же не знаешь ещё! – спохватилась та и, цапнув коллегу за локоток, потянулась к самому её уху, для чего пришлось привстать на цыпочки, и с жаром зашептала: – Говорят, к сентябрю снова сокращение будет. Полторы ставки порезать хотят, сволочи!       Этой новости Ольга Петровна совершенно не обрадовалась, но всё же поспешила урезонить:       – Да погоди ты паниковать. Это кто сказал такое?       – Ленка-кассирша, – простодушно икнула Ксения Александровна, удивлённая и раздосадованная тем, что Ольгу Петровну новость не впечатлила.       Та в ответ лишь с ласковым укором покачала головой, напомнив:       – А это когда кассиры кадровыми вопросами заниматься начали? Меня вроде бы всего два дня не было.       Говорила она, как всегда, негромко и очень спокойно, но к ней тут же повернули головы сразу несколько преподавателей, и теперь на их одинаково смурных поначалу лицах читалось столь же дружное замешательство.       Сквозь озадаченно притихшую толпу пробилась Тамара Сергеевна, молодой специалист, которая, видимо, и принесла на кафедру недобрую весть, и Ольга Петровна коротко вздохнула. Всё бы воду мутить, а не работать.       – Доброе утро, – привычно пожелала она, но Тамара лишь гордо вскинула короткий прямой нос и прошла мимо так, будто Ольги Петровны не заметила.       Проводив коллегу недоумённым взглядом, та медленно опустилась на выдвинутый стул у стола, заменявшего обеденный, и растерянно пробормотала, ни к кому конкретно не обращаясь:       – Чего это она? Из-за четвёртых пар, что ли? – предположила она, когда рядом присела на краешек Ксения Александровна. – Так это только проект расписания, ещё поменяем.       Смерив жалостливым взглядом окончательно деморализованную коллегу и подругу, Ксения Александровна вздохнула:       – Не из-за пар она. Всё не может угомониться, что тебе половину зарплаты макаронами выдали, – сообщила она, слегка понижая голос, будто поверяла страшную тайну, и Ольга Петровна нахмурила тонкие брови в недоумении ещё более явном, чем до сих пор:       – Так и что с того?       – А остальным-то – всю зарплату.       Ответить на прозвучавший вздох ей было нечего, и Ольга Петровна как никогда остро почувствовала приступ стыда. Ей почему-то всегда стыдно было жить хорошо, хотя она и не понимала, чем её гипотетическое горе помогло бы той же Тамаре. Разве что нашёлся бы повод позлорадствовать. Но неужели же она, Ольга, виновата, что её жизнь худо-бедно сложилась и устаканилась после всех невзгод? И то сказать, они ведь никогда не жили на широкую ногу, просто… всегда дружно. Может, это и бесило злопыхателей больше всего? А тут ещё эти макароны.       – Не было бы договора с комбинатом – и того бы не увидели, – посетовала Ольга Петровна, но в душе всё равно зашевелился едкий червячок обиды.       Сложив руки на полных коленях, Ксения Александровна вздохнула:       – Брось, Оля, не горюй. Она перебесится, – но она не могла так просто успокоиться и проворчала брюзгливым тоном, ей совершенно не свойственным:       – Можно подумать, я сама напрашивалась.       – Знаю, что нет, – снова вздохнула Ксения Александровна и, протянув руку через стол, клацнула электрический чайник – обновка, от профсоюза подарили. – Просто у руководства ты на хорошем счету, дома ладится, вот Томка и лютует. Твои-то как, освоились после заграницы? – поинтересовалась она, пытаясь сменить тему, и Ольга Петровна на провокацию охотно поддалась:       – Ой, освоились. Будто и не уезжали никуда. Взрослые уж совсем, – прибавила она с немного мечтательным вздохом. – Смотрю на них и не верю.       – У Юрки невеста-то есть? – с объяснимым азартом поинтересовалась Ксения Александровна, и Ольга Петровна из суеверной боязни отмахнулась в ответ:       – Ой, да встречается. Хорошая такая девочка, – поделилась она, от усердия пригибаясь к самой столешнице, – из приличной семьи. И сама умница, в медицинский поступать хочет.       Уважительно хмыкнув, потому что в её понимании невестка-врач – да хоть бы и медсестра – была пределом мечтаний, Ксения Александровна радостно возвестила:       – Ну, значит будем всей кафедрой ходить к твоей невестке лечиться!       Ольга Петровна в ответ только рассмеялась, чувствуя, как стремительно легчает сердце, и постучала суеверно сжатым кулаком по краешку стола:       – Тьфу-тьфу-тьфу! Ты вперёд не забегай, – ласково одёрнула она. – Успеют ещё, пусть пока дружат.       – Пусть, конечно, – тут же покладисто согласилась Ксения, разливая по чашкам кипяток. – А Женечка как?       Улыбнувшись, когда перед затуманенным внутренним взором промелькнуло и скрылось весёлое личико дочери, Ольга Петровна на миг прикусила губы и с тяжким вздохом поделилась:       – Нравится ей там один. Вроде бы ничего мальчишка, – признала она, немного погодя, – но какой-то нерешительный, как мне кажется.       Сочувственно покивав в такт откровениям, Ксения Александровна со знанием дела заявила:       – Они сейчас все такие. Мой-то, – спохватилась она, ударив себя ладонями по налитым бокам, – что учудил! Из-за него девочки подрались, а он мне и заявляет – мол, мама, пусть они сами разбираются. Я в женские дела не лезу!       Прижав ладонь к груди, Ольга Петровна укоризненно поцокала языком:       – Ой, как некрасиво… Ну девочки же, – тут же припомнив, что и Женя пару раз до сих пор участвовала в дворовых баталиях, разве что причина была другой, совершенно не романтической.       Так, за пустым чаем и обсуждением нравов подрастающего поколения, и прошла первая половина дня. Неизвестно, куда подевалась Тамара, но Ольге Петровне она больше на глаза не попадалась, и это было к лучшему. Она и думать забыла об утреннем недоразумении, с головой погрузившись в заполнение индивидуального плана на будущий год – бумажной волокиты в последние месяцы было столько, что даже летом ворох документов на краю стола не делался меньше, а может, даже наоборот.       – Ольга Петровна, там Вас спрашивают, – раздался от дверей голос Насти, младшего делопроизводителя, и Ольга Петровна, отчётливо дрогнув карандашом, которым водила по столбцам почасовой нагрузки, машинально откликнулась:       – Кто?       – Не знаю, – Настя манерно пожала оголённым по последней моде плечом, – мужчина какой-то. Может, из родителей?       Прикинув, кто бы это мог быть, и не найдя однозначного ответа, Ольга Петровна поднялась на ноги, между тесно стоявших столов пробралась к дверям и вышла в коридор, пыльный и гулкий по летнему времени.       Он стоял спиной, достаточно далеко, так что против света сперва было видно только силуэт в светлом летнем костюме, но она узнала, конечно, не стоило даже приглядываться. На мгновение у Ольги Петровны возникло совершенно малодушное желание вернуться в преподавательскую, притвориться, что её нет и никогда не было здесь, но тут он обернулся и, с усилием сморгнув, будто до конца не мог поверить собственным глазам, негромко поприветствовал:       – Здравствуй.       – Здравствуй, – в том же тоне ответила Ольга Петровна и, справившись с собой, подошла чуть ближе, остановившись на расстоянии пары шагов. – Что ты здесь делаешь?       Дмитрий Иванович чуть приподнял брови, словно ответ был очевиден, но почти тут же вновь напустил на себя крайне виноватый вид и отвечать не стал, вместо этого попросив:       – Мы можем поговорить?       Положа руку на сердце, ещё после первого полученного на имя Юры письма она заподозрила, что подобного визита можно ждать, правда, никак не могла предположить, что состоится он так скоро и внезапно. Хотела было отказаться, но подумала и коротко кивнула:       – Подожди, только сумку возьму.       Накануне прошёл дождь, и теперь полуденный зной казался не таким оглушающим, так что находиться на улице было почти приятно. Вдвоём они дошли до самого сквера Победы, раскинувшегося в обе стороны по проспекту слева от института, и там устроились на скамейке в кружевной тени разлапистого клёна. Всю дорогу они молчали, каждый сосредоточенно глядя под ноги, и Ольга Петровна не понимала, зачем он добирался в такую даль. Неужели для того, чтобы просто молчать бок о бок?       – Вот ты теперь какой, – оценила она, понимая, что инициативы в этом разговоре от него не дождёшься. – Профессор.       – Да, повезло в своё время, – согласно склонил голову Поляков, хоть и выглядел слегка удивлённым – наверное, не мог представить, что она заговорит именно об этом. – А ты… Я думал, ты уже докторскую защитила.       Ольга Петровна лишь беззлобно отмахнулась:       – Куда мне, после двух декретов… Я не жалуюсь. Хоть какая, а работа по специальности, – прибавила она, носком туфельки подцепив мокрый камень и осторожно перевернув. – Половина нашей группы вон, на рынке колбасой торгуют или челноками в Харбин мотаются через всю страну. А так я хотя бы каждый вечер дома, с семьёй.       Дмитрий Иванович неожиданно усмехнулся.       – Дочка у тебя, конечно… – покачал он головой, когда Ольга Петровна обернулась к нему с недоумённо приподнятыми бровями. – Егоза. Вылитая ты в детстве.       – Да какой там, – с усмешкой откликнулась она. – Женечка меня давно за пояс заткнула. Вечно у неё какие-то приключения, на месте усидеть не может… Впрочем, они оба у нас без дела не сидят.       Последнюю фразу она прибавила совершенно бездумно, вряд ли до конца осознавая, что и кому она говорит. Не получив отклика или хотя бы ничего не значащего кивка в ответ, она повернула голову и тихо поразилась тому, как быстро и бесповоротно изменилось его лицо, ещё недавно совершенно спокойное и даже благожелательное.       – Тошно мне без тебя, Оля, – признался он, и она с недоверием сощурилась:       – Ой, не ругайся... Не ругайся, Дима, – укорила она, качая головой. – Ты только посмотри, какой сынок у тебя хороший, как жизнь удалась… Где уж тошно?       Глядя на него во все глаза, Ольга Петровна не могла подавить зародившегося под рёбрами совершенно дурацкого ощущения, словно и не было этих лет – десятилетий, исправила она себя и поёжилась, будто лизнул между лопаток невесть откуда взявшийся потусторонний сквозняк. Вот ведь, ни капли не изменился, всё такой же красавец, разве что скулы заострились да на висках при повороте головы едва-едва проглядывает седина. Волосы-то светлые, совсем как у Юрочки.       Мысль о сыне оказалась ожидаемо отрезвляющей, и Ольга Петровна встрепенулась, откинувшись на спинку скамейки, словно это могло помочь хоть отдалиться от него ещё сильнее, но Дмитрий Иванович не намерен был отступать вот так просто и настоял:       – Если бы ты только знала, сколько раз я себя проклинал за то, что ушёл тогда…       – Нет, Дима, – оборвала Ольга Петровна и медленно тяжело вздохнула. – Так дело не пойдёт.       Сползя на край скамейки, она повернулась, насколько могла и даже протянула руку, но в последний момент передумала, вместо этого ухватившись за подол собственного платья.       – Будь я одна, – проговорила она, медленно качая головой, – если бы речь шла только обо мне, я бы простила. Но ты не меня бросил. Ты моего ребёнка признал ни на что не годным. Этого тебе ни одна мать не простит и не забудет.       Он вздрогнул, поскольку никогда раньше не слышал, чтобы она говорила с таким ядом, но это было и не мудрено: последний раз, не считая встречи в начале лета, он видел её совсем девочкой, растерянной, ослабленной болезнью и, как он тогда думал, попросту неспособной бороться. Приятно было знать, что он ошибся.       Ольга Петровна, не замечая его терзаний, между тем продолжала:       – За Юру я бы тебя убила, если бы были мои силы. Так что уходи, – прибавила она, подняв голову и впервые за всё время разговора взглянув ему прямо в глаза. – С сыном общаться захочешь – это ему решать, с него и спрашивай. А от меня тебе прощения не будет, Дима. Нет на то моей власти.       Дёрнувшись так, словно она в самом деле толкнула его, он вскинулся, хотел было протестовать, но Ольга Петровна отпрянула, рывком поднялась и зашагала в направлении пешеходного перехода, так и не прибавив ни слова к прозвучавшей тираде.       – Оля, постой!       Вжав на мгновение голову в плечи, она не оглянулась, продолжая упрямо перебирать туфлями по булыжной парковой дорожке. Нельзя оглядываться.       Остаток дня на работе прошёл сумбурно, совсем скомканно, так что Ольга Петровна вопреки собственному обыкновению чуть было не ввязалась в перепалку с Тамарой и, понимая опасность занимавшейся внутри дрожи, спешно собралась и отправилась домой. Но даже в квартире, за долгие годы ставшей родной, отправляя каждую из сотни ежедневных обязанностей, она не могла перестать метаться внутри собственного тела, так что намыленная тарелка то и дело норовила выскользнуть из пальцев и грохнуть о дно раковины.       Она-то думала, что, взрослея и старясь, сумела перебороть собственную гордыню, но нет – прошли годы, а горечь и обида за себя и за сына никуда не делись, не ослабли даже на мгновение. Тогда, мельком столкнувшись с бывшим мужем в Хогвартсе, она даже не успела разобраться с тем, что чувствует, но теперь была точно уверена, что сказала чистую правду. В её жизни места ему больше не было.       – Мамуль, ты дома?       – Дома, Юрик! – с готовностью отозвалась она, повернув голову на голос из прихожей.       Вытерев руки о передник, она поспешила навстречу, но Юрка сам уже возник на пороге кухни и, крепко поцеловав мать в подставленную щёку, первым делом дежурно осведомился:       – Мам, помочь чё надо?       Он всегда спрашивал, даже в те времена, когда сам мало что умел, потому что понимал – с палочкой дела идут гораздо быстрее и веселее, и на то, с чем он сам или батя справится в минуту, у мамы может уйти половина дня. Зачастую она отказывалась, конечно, вот и теперь покачала головой, так что расплетённые волосы светлой волной перетекли со спины на грудь:       – Да нет, я ужин готовить собиралась. Ты голодный? – спросила она, впрочем, безо всякой надобности, поскольку Юрка всегда был голодный, хоть и ел за троих. Всё одно – сколько ни съест, а худой, как жердь, так что впору было подозревать паразитов, но об этом Ольга Петровна даже подумать боялась.       С сомнением поморщившись, Юрка всё же сделал шаг вправо и, распахнув дверцу, склонился над грохочущим холодильником.       Присев к столу, Ольга Петровна с заходящимся сердцем наблюдала, как он тихонько шурует на полках да ещё что-то мурлыкает себе под нос. Хорошей матери не полагалось иметь любимчиков, но она себя хорошей не считала, что бы ни твердили все вокруг. Разумеется, у них в семье детей не разделяли, и Женечку она тоже любила, но в то же время само иллюзорное присутствие этого «тоже», о котором она никогда бы не сказала вслух, заставляло Ольгу Петровну стыдливо прикусывать губы и снова и снова кружить беспокойными мыслями, вычисляя, где она недосмотрела, недопоняла… недолюбила. С Юриком таких сомнений попросту не было. Ему она отдала гораздо больше, чем имела, но этого всё равно оказалось мало.       Невольно мысли её снова вернулись к Полякову, и она поспешно перевела заслезившиеся глаза на окно. Долгие годы она продолжала взращивать в себе обиду, холила и лелеяла, как любимый цветок. Очнулась, только когда Юрочка чуть не умер. Тогда-то Ольга Петровна и поняла, что нет в её душе больше места для горького прошлого. Отныне Юрик был сыном их с Гришей – так было и раньше, конечно, только она, молоденькая самовлюблённая дурочка, этого не замечала.       – Пожрать есть чего? О, макароны!       Взмахом ладони приманив вилку из посудной полки, совершенно бездумно, как делал практически всё, что было хоть самым намёком связано с колдовством, Юрка подцепил сразу несколько макаронин, слипшихся в тугой желтоватый комок, и отправил в рот.       Взглянув на сына с умилённой улыбкой, Ольга Петровна подперла усталый висок запястьем и предложила:       – Там котлеты в кастрюле, давай разогрею, – но Юрка лишь отмахнулся свободной рукой:       – Да я так, мам, по-быстрому. Мы с Алёнкой договорились вечером погулять, – отчитался он, совершив могучее глотательное движение, и утёр рот ладонью. – Я её из больницы заберу и пройдёмся.       – Ты её на чай пригласи, – посоветовала Ольга Петровна и не сдержалась, попеняла: – Сколько уж не показывалась, а Женечка рада будет.       Более чем озадаченный такой формулировкой, поскольку Алёнка и без того бывала у них в гостях чуть не каждый день, Юрка всё же послушно кивнул, но на мать продолжал смотреть с подозрением.       – Ладно… – протянул он, так и не дождавшись дальнейших ценных указаний. – Ну, я тогда побежал?       – Беги, сыночек, – кивнула она, рассеянно и ласково пройдясь кончиками пальцев по его виску.       Оставшись в квартире одна, она домыла посуду, поставила на плиту курицу на суп и села у окна, подставив лицо душноватому сквозняку из открытой створки. Вечерело, над соседними пятиэтажками загорались бледные южные звёзды, а Ольга Петровна всё сидела, глядя на улицу и не думая ни о чём. Вернее было бы сказать, что что-то такое носилось у неё в голове, вот только она никак не могла поймать мысль за яркий скользкий хвост. Может, это и не мысли были вовсе, а воспоминания, но яснее прочих колотилось на подкорке осознание того, что она сегодня поступила правильно. Что бы ни происходило за все эти годы, она была счастлива – ровно так, как может быть счастлив обыкновенный человек, жизнь которого состоит из мелочей, радостных и грустных. И променять это счастье на несбыточные мечты о том, как могло бы быть, она была не готова ни за что на свете.       Лязгнул, открываясь, замок на входной двери, и по прихожей простучали прекрасно знакомые шаги.       Улыбнувшись, Ольга Петровна сделала газ потише и вышла в прихожую встречать мужа, который, сбрасывая растоптанные мокасины, удивлённо улыбнулся:       – Привет! А ты чего дома?       – Пораньше сегодня закончили, – отмахнулась она, подставив щёку под поцелуй. – Как на работе?       Очевидно, Григорий Алексеевич ждал этого вопроса, потому что, сунув ноги в домашние тапочки и, наконец, распрямив спину, тут же начал, понемногу беря разгон:       – Да Ефремов, мать его ети… Ему сотню раз говорили, что колдовать в закрытом пространстве…       Слушая горькие жалобы мужа, перемежаемые частыми вздохами там, где полагалось быть ветвистому мату, Ольга Петровна едва ли воспринимала подаваемую ей информацию и понимала, что в дальнейшем, когда от неё потребуются ответные реплики и лаконичные оценки всем участникам происшествия, не сможет порадовать супруга. Но Григорий Алексеевич, должно быть, и сам заметил рассеянное и какое-то подавленное настроение жены и, оборвав на полуслове точный адрес, по которому стоило отправляться Ефремову, обеспокоенно спросил:       – Ты чё такая, а? На работе что? – предположил он, и Ольга Петровна честно отозвалась:       – Нет, на работе всё в порядке. Гриш… Давай уедем, а? – попросила она, неожиданно для себя самой дрогнув голосом. – Поедем к родителям, там хорошо.       Не вполне понимая, с чем связана столь внезапная тоска по малой родине, Григорий Алексеевич оглядел жену с ног до головы и с неумолимо растущей тревогой повторил:       – Чего ты? Ты ж сама в Геленджик хотела, – напомнил он, и она торопливо закивала, потому что да, хотела, но ровно до тех пор, пока обида и боль не захлестнули с головой.       – Просто я…       Григорий Алексеевич, теперь уже близкий к панике, потому что в таком раздрае жену не видел с прошлой осени, резко шагнул в полоску света из кухонного окна и, схватив за плечи, раздельно потребовал:       – Олька, ну чего ты? Кто тебя обидел?       – Никто, – односложно ответила она, яростно моргая. – Просто я тебя очень люблю.       – Так и я тебя, – откликнулся он, порядком смущённый внезапным признанием. Приобняв жену за плечи, Григорий Алексеевич, когда она доверчиво приникла к нему, озадаченно почесал в затылке и хозяйским словом подытожил: – Ну, поедем, чего… А когда?       – А когда можно? – тут же спросила Ольга Петровна, подняв голову и глядя на него с такой надеждой, что у Григория Алексеевича сжалось сердце.       Что-то творилось с ней, чего он не мог холопским разумением понять, потому что жена всегда была натурой тонкой, почти невесомой, настроенной на такие высокие частоты, которые были недоступны большинству из смертных. Кто-то называл это интуицией, но Григорий Алексеевич за годы супружества для себя уяснил одно: если жена или дочь говорят, что лучше поступить определённым образом, то стоит к ним прислушаться.       С кухни раздалось приглушённое шипение, потянуло крутым кипятком, и Ольга Петровна запоздало охнула:       – Лада-заступница, курица!       Она ринулась было вперёд, намереваясь спасти то, что ещё осталось от суповой заготовки, но Григорий Алексеевич внезапно крякнул с молодецкой удалью и, перехватив поперёк по-девичьи тонкого стана, подхватил жену на руки, так что она только ойкнула.       – Ну пусти, – попеняла она, жалобно приподнимая брови, однако не предпринимая новых попыток освободиться из боязни сверзиться на пол. – Плиту потом отмывать.       Решив, что с плитой и сам справится в два взмаха палочки, Григорий Алексеевич в ответ лишь категорично покачал головой:       – Никуда я тебя не пущу.       – Правда? – уточнила Ольга Петровна с замирающим сердцем.       – А я тебе когда врал? – напомнил он, хотя сам ненавидел, когда отвечают вопросом на вопрос, и она впервые за целый день спокойно вздохнула. Не врал и впредь не соврёт. Это она точно знала.