Глава 15. «Принять. Подойти. Прижать».

      В детстве, только она ступила на канат, — так низко, что даже тень под ней казалась больше неё самой — родители сказали, что одаренные канатоходцы произошли от самого Воздушного народа. Глянь на них на свету — и узришь, как высовывались из их спин крылья. Услышав это, Инеж почти час беспокойно вертелась у зеркала, всё пытаясь разглядеть их, саму ткань ветра, которой можно было обнять распростершееся над головой небо.       Впервые проходя по канату так высоко, как ей прежде ещё не разрешали, она уже и забыла ту историю. Вспомнила о ней Инеж позже, на кухне, сидя рядом с наконец-то переставшей серчать на её беспечность матерью (и время от времени обиженно потирала ухо, которое ей нещадно оттаскали, прежде чем обнять и потрясённо обозвать глупой. Семейная традиция: когда-то бабушка точно так же отчитала её маму, которая — снова: точно так же — тоже в детстве полезла так без спросу). Тогда Инеж, затаив дыхание, узнала о том, что в какой-то момент увидевшие её на канате родные разглядели очертания крыльев, выросших между её лопаток.       — Я видела их, — протянула Тришна, подняв глаза к небесам, скрытым за гладью потолка. — Видела твои крылья, Инеж. И не будь я в ужасе оттого, что ты взобралась так высоко, пока никого рядом не было, то застыла бы от восхищения. У тебя были прекрасные чёрные крылья ворона…       Всё упоение Инеж померкло.       — Ворона?! — вырвалось из неё разочарованно и возмущённо.       И не то чтобы вороны были плохи или как-то не угодили ей, но Инеж надеялась на крылья птицы более изящной и красивой. Она ведь представляла белоснежное оперение лебедя, на худой конец — голубя или тимелии, поющей в лесу Ранбан.       А что взять с ворона?       — Может, ты ошиблась? Вдруг это чёрный коршун или чёрный лебедь? — с надеждой спросила Инеж, не желая мириться с действительностью.       — О, нет, — усмехнулась Тришна, — это был ворон. Это точно был ворон. Прекрасная птица.       — Что в них прекрасного? Они же посланники смерти, — фыркнула она.       Отчасти так оно и было, но только отчасти.       Буддисты чтили ворона как священного защитника веры, символ мудрости и земное воплощение грозного божества Махакалы. Чтили как защитника первого Далай-ламы и знамя, что их охраняли свыше, но Инеж, пусть и будучи буддисткой, больше разделила взгляд на воронов из индуизма, где их считали посланниками бога смерти Ямараджи.       Она помнила, как каждый год, проводя пятидневный фестиваль Тихар, люди начинали с Каг Тихара. Особо религиозные и страшившиеся, что боги не уберегут их, не справятся против недоброй воли демонов, непальцы оставляли воронам сладости и рис, чтобы задобрить злых птиц и предотвратить горе и смерти в доме.       «Их ещё и задабривать надо», — думала шестилетняя Инеж, косо и с презрением поглядывая на чёрное марево, объедающееся сладчайшим джалеби. Даже ей столько не разрешали есть.       С возрастом она смягчилась к воронам, но сейчас, слушая о том, что за спиной у неё их крылья, Инеж становилась той шестилетней, презирающей их девочкой.       Помнится, подошедший восхититься её смелостью Ханзи, выслушав стенания двоюродной сестры, забыл обо всём восхищении и засмеялся.       — Мне бы твои проблемы, — весело, как от чего-то пустякового отмахнулся кузен, сидя с ней на одной скамье. — Лебедь — это скучно. Такое только девчонки любят.       — Я и есть девчон… девочка! — боднула его локтем Инеж.       Но Ханзи не замолкал:       — А голуби совсем тупицы. Вот, смотри.       И без лишних слов он кинул виноградинку в голубей, копошившихся неподалёку от них. Ягода попала по макушке одной из птиц, стукнула и отскочила. Бедолага, точно и не поняв, что произошло, склонил набок голову и непонимающе посмотрел на виноград, подошёл, клюнул и, издав безразличное «ур-ур», вернулся к сородичам.       Ханзи издал на это пренебрежительное «ц!».       — Говорю же, — продолжил кузен. — Тупее тупого.       — Они красивые, — возразила Инеж, — и напоминают о мире и свободе, а не как ворон — смерть и страдания. Вот где я, и где вороны?       — Ты назвала этих, — с сомнением спросил Ханзи, ткнув пальцем на голубей, — красивыми?       — Ну да, — надулась она.       — Так значит, красота для тебя важнее мозгов? — снова превратил он всё в шутку, и не успела Инеж возмутиться, как он продолжил снова: — И всё равно вороны лучше. Они намного изящнее. И умнее. Они вообще одними из самых умных птиц считаются.       — И чем они умны? — недоверчиво спросила Инеж.       — Они запоминают лица людей. Даже ты их иногда забываешь и путаешь, поэтому я удивлён, что у тебя крылья именно ворона. Ещё они могут планировать будущее. Как люди! Ты знала?       Инеж нахмурила брови, посмотрев на кузена искоса.       Она знала о пристрастии Ханзи выпивать из донышка бокала капли вина, пока дядя Даршан и тётя Самира этого не видели. Ей подумалось: а не выпил ли он в этот раз чуть больше положенного, раз нёс такую чушь?       А глаза, казалось бы, совсем трезвые.       — Они умные, — зачем-то повторил Ханзи, дёрнув плечом. — Мне нравятся вороны. В них есть что-то мистическое и потустороннее, а не просто «у-у-у, символ смерти, как страшно». Папа говорил, что ты получаешь крылья того, с кем связан. Мне кажется, самая подходящая тебе птица: ты тоже будто не из мира сего.       «Ну всё, — не выдержала Инеж, — с меня хватит».       Соскользнув со скамьи, она без лишних предисловий прошагала в сторону дома. Пройдя пару шагов, Инеж остановилась и посмотрела на кузена через плечо.       — Аша мне всё рассказала: у тебя были крылья пингвина!       Конечно, Аша ничего такого ей не говорила, но ошарашенное лицо Ханзи стоило этой маленькой, безвредной лжи.       И всё-таки уверенные заверения двоюродного братца о необычайном уме воронов заинтересовали Инеж. Она видела их лишь издалека, но ни разу не замечала отблеска какой-либо смекалки. Вместо того — мрак, который они сеяли своим видом, и уродливая гротескность, которую они создавали своим присутствием. Казалось, беспросветно-чёрные вороны не созданы для пестрящего красками Непала, что им скорее самое место в вечно дождливом Лондоне или туманном Рейкьявике.       На следующий день, сидя на испещрённом благоухающей дикой геранью подоконнике, Инеж увидела ворона, ютившегося на соседней крыше.       «Как вовремя!» — вскинулось в мыслях.       Дёрнув чернильной головой, птица вдруг повернула к ней, уставилась задумчиво, словно заприметив нечто интересное. Не было смысла ломать голову над тем, что именно: в руке Инеж держала печенье.       Поняв, о чём тот думал, она на манер строгого взрослого покачала головой.       — Тебе такое нельзя, — шепнула она одними губами, так, что вряд ли кто-то ещё услышал бы её.       Ворон ответил на её предостережение гулким «крук!», засмотревшись на лакомство, склонившись в знак мольбы так, что он касался чёрной грудью глади соседней кровли.       Сдавшись и проникшись голодной просьбой зверя, Инеж отломила кусок и уложила его на подоконник. Реакции от неё никакой не последовало, когда птица вспорхнула крыльями и подлетела, приземлившись аккурат рядом с ней. Заурчав по-птичьи и оглянув печенье со всех сторон, ворон, видимо, и не спешил приступить к трапезе, которую так канючил. Только издал какой-то глуповатый звук, потряс головой, а затем и вовсе улетел, оставив вымоленный кусок беспризорно валяться на подоконнике.       Инеж скривила край рта, глядя вслед наглецу.       «Не такие уж вы и умные, — без особой радости отметила она, доев свою часть печенья и стряхнув валявшиеся крошки. — Зря только испачкала подоконник».       А Ханзи говорил что-то о гениальном уме воронов, о планировании будущего и прочем-прочем, во что Инеж нисколько не верила. И не поверит, не должна была с самого начала. Знала ведь, что у кузена привычка выдумывать или, по крайней мере, приукрашивать правду.       Как вдруг слуха её вновь коснулся шелест крыльев, разве что на этот раз сильнее, чаще.       Инеж перевела взгляд на источник шума, перевела без особого интереса, так и желая в беззлобную шутку бросить: «что, живот уже с рёбрами подружился?». Вместо этого она промолчала, с искренним удивлением наблюдая за тем, как на её подоконник приземлились целых два ворона. Один из них — тот самый, гордо проигнорировавший угощение, а второй совсем щуплый, квёлый, небольшого размера. Перья местами потрепались, местами отсутствовали, а местами утратили свою глянцевитую черноту, в то время как огрубевший кончик клюва казался совсем изношенным.       Он был стар. Возможно, ворон проживал свои последние дни, не в силах даже найти себе пропитание в одиночку. Это объясняло то, как его соратник подвинул к нему крошку печенья и издал тихое «ррур».       Получалось, более молодой ворон, клянчивший у неё лакомство, лишь искал еду для старика.       Инеж набрала в лёгкие воздух, чувствуя себя сбитой с толку и потрясённой. Оказывалось, Ханзи всё же был прав, утверждая, что вороны отличались от других птиц особым умом, но даже если допустить это с самого начала, она бы никогда не подумала, что настолько.       Подумав немного, словно борясь со всеми вспыхнувшими сомнениями, Инеж протянула руку и аккуратно дотронулась до гладкой спинки молодого ворона. Тот тут же оторопело встрепенулся, издал гневный клич и отпрянул, посмотрев на неё на манер порицающего старшего, но, точно вспомнив, что рука принадлежала кормилице, склонил голову и сам потянулся к ней.       «Вы не только умны, — затаив дыхание и ероша пёрышки птицы, думала Инеж. — Вы ещё и благодарные».       Далеко не всем людям дано это качество, так как его можно было ожидать от воронов?       Когда старая птица доела кушанье, Инеж потянулась к вазе и накрошила печенья столько, чтобы хватило им обоим. Наевшись, они каркнули и разлетелись, но явились на следующий день. И на третий, и на четвёртый, и в одно такое утро, прежде чем притронуться к еде, молодой ворон поднёс ей бусину из кости яка, из которой буддисты часто делали чётки. Приняв подношение птицы, Инеж изучающе осмотрела рельефы и инкрустацию на кости.       Бусина с тех пор покоилась в её расписной шкатулке, а вместо несладкого печенья она оставляла на подоконнике орехи, семечки, а когда везло незаметно унести что-то из кухни — варёные рис и яйца.       Много лет спустя, когда она кормила уже совсем других воронов, в таком неродном и далёком Лондоне, слова Ханзи прозвучали в суете Бочки почти молитвой:       «Папа говорил, что ты получаешь крылья того, с кем связан».

* * *

      Каз всегда ассоциировался у неё с вороном. Логично предположить, что во всём виновата татуировка на его предплечье, но нет. Та едва ли имела место в её абстрактном мышлении.       Угловатый хищный профиль. Вороные волосы. Привычка наблюдать, почти не моргая.       И раньше, когда её чувства к нему считались ею самой грехом и наказанием — ощущение, будто он вот-вот вспорхнёт и исчезнет.       Возможно, это Ханзи и имел в виду, говоря о связи. Возможно, мама не случайно увидела за её спиной крылья ворона, именно ворона из всех существующих птиц, и ответ на вопрос, почему именно ворон, стоял прямо перед ней.       Каз сделал шаг навстречу к ней.       Инеж так и стояла, и беготня аэропорта почти сразу стала чем-то эфемерным, невероятно далёким от её сознания. Думалось, людей вокруг и не существовало, хотя звуки чужих шагов и скопление голосов, слившись в один сплошной шум, и сверлили в висках.       Каз разглядывал её так, будто до последнего сомневался, что она прилетела так скоро.       — Инеж… — проронил он, и на том больше ничего не сказал.       И даже её имя — обыкновенное шевеление губ, насилу прозвучавший голос. И как она только услышала его в этой вечной необузданной суете?       Инеж сделала шаг к нему, стискивая ручку чемодана.       Глупо получалось. Она так ждала момента, когда снова увидит его, когда расстояния между ними с Казом больше не останется, а теперь и не знала, какие действия правильнее будет предпринять. Должна она подойти и молчаливо взять его за руку? Или лучше с разбегу кинуться ему на шею, обнять, признаться, как часто ей приходилось вспоминать о нём в Непале? А, может, отплатить ему оком за око и поцеловать?       Щёки залило костром румянца, меркнущей на бронзе её резко потеплевших щёк.       Ах, да, их поцелуй на причале…       — Каз, я… — начала она, выждав немного и собравшись.       — Инеж! — тут же, перебив её, донеслось прямо за спиной Каза.       Не успела Инеж опомниться, как её чуть не сбили с ног две яркие молнии, метнувшиеся к ней как будто бы из ниоткуда. Только-только она различила их, как перед ней уже сгрудились и крепко обняли Джеспер и Уайлен.       — Ты вернулась!       — Ты вроде как почти два месяца назад только в Непал уплыла.       — Да-да, мы сначала даже подумали, что Каз шутит.       — А потом все вместе поехали в аэропорт.       Инеж пришлось сделать вид, будто она не увидела омрачившееся выражение лица Каза.       И всё-таки она увидела. Не могла не увидеть.       Едва заметное движение. Почти незаметное, но для любого другого человека, не являющегося ею. На свете не было живой души, знавшей Каза лучше неё, и Инеж этого достаточно, чтобы не пропустить то, как его взгляд на мгновение сверкнул лютым английским морозом. Не пропустить, как уголок рта дрогнул, прежде чем привычное ему равнодушие вновь возлегло на лицо вечной, ставшей его неотъемлемой частью маской.       У Каза привычка стоять в тени, пока она стояла на свету, в окружении тех, кто мог к ней прикоснуться и чьи прикосновения для неё никогда не будут чем-то больше, чем простой контакт кожи с кожей.       Даже сейчас, когда от его гаптофобии не осталось и следа, он стоял в стороне.       Инеж весело усмехнулась, поочерёдно глядя на облепивших её Джеспера и Уайлена.       — Ну всё-всё, вы меня так скоро задушите, — шутливо пожурила она их, когда более щедрый на эмоции Джеспер снова стиснул её плечи.       — Не-а, я бы заметил, — поддразнил её стрелок.       — Не-а, я бы предупредил, — поправил его Уайлен.       Каз кашлянул в кулак, приковывая их внимание к себе.       — Думаю, Инеж устала после долгого полёта, — нарочито флегматично отметил он.       — Тогда едем в особняк. Инеж, давай чемодан, — и без лишних предисловий и её самонадеянных «я сама донесу», Уайлен стиснул пальцы на ручке.       — Да, сейчас закатим вечеринку в честь твоего возвращения, — с торжеством провозгласил последовавший за юным советником Джеспер.       Каз с утрированной мукой вознёс глаза к потолку аэропорта.       — Опять как в прошлый раз, когда ты напился и я тебя тащил по полу как половую тряпку? — безжалостно напомнил он стрелку о самом занимательном окончании их совместного времяпровождения.       — Да ладно тебе, Каз! Когда это было?       — Три месяца назад, — донёсся голос Уайлена.       — Так, а ну… — сразу сменил настрой Джеспер и повернулся ко вмешавшемуся в их полемику советнику, который в тотчас ускорился и побежал к машине. — Каз, ты плохо повлиял на Уайлена! Верни мне старого мини-советника.       Каз сдержанно, но самодовольно улыбнулся, ничего не ответив на обвинения в свой адрес.       Пока никто не видел, Инеж двинулась ближе к нему. Она знала: Каз не любил прилюдную сентиментальщину, позволяя себе раскрыться понемногу лишь в стенах, служивших им двоим убежищем от всего мира, но в этот раз она проигнорировала это капризное, личное «не люблю». Потянувшись, Инеж аккуратно, как если бы он всё ещё страдал тактильной неприязнью, потянулась и обхватила его пальцы.       Он дрогнул. От неожиданности, не страха.       Мельком взглянув на их переплетённые пальцы, Каз будто бы помешкал, пока, одумавшись, не стиснул её ладонь в ответ.       Её сердце, нервно сжавшееся за рёберными прутьями, пропустило невозмутимый удар.       «Я ждала этого», — вертелось на языке без устали, всё то время, что Инеж чувствовала его руку в своей. Потому что она ждала, она так ждала. Бывало, она не видела Каза и того дольше, долгими месяцами, по полгода и больше, но её тоска никогда ещё не доходила до таких масштабов.       Скоро они вышли на сизые прочерки луны, которую воздело на своё безграничное темя почерневшее ночное небо. Прохладный лондонский ветер просквозил, прошмыгнул мимо неё, неприветливо поцарапав по коже, и Инеж поёжилась. Она узнавала холодную Англию, узнавала её ночи, не могла не узнать. Она караулила в мороз бандитов из Портовых Лезвий, строивших крамольные планы против Отбросов, она сидела в холодных, полуразваленных помещениях, следя за переговорами. В такие минуты Инеж всегда с тоской вспоминала о жаре непальских дней, лелея воспоминания о солнце, разгоняющем более присущую для Лондона серость.       Неожиданно Каз убрал руку. Только она хотела обернуться и понять, что произошло, что за чёрная кошка проскочила между ними, как он накинул ей на плечи своё пальто.       — В следующий раз сверяйся с прогнозом погоды, — нарочито небрежно отсёк он.       Инеж обхватила лацканы пальто, кутаясь в тёплый кашемир, зарываясь в него, и произнесла тихое «спасибо» — настолько тихое, что услышать мог только Каз.       Его колкое, липово-безучастное замечание — первое, что он сказал с момента их встречи (если, конечно, не считать той секунды, когда с его языка неверяще слетело её имя). Так по-ребячески, так по-казовски, так по-родному. Другого приветствия Инеж бы и не пожелала.       Уайлен в это время передавал её чемодан водителю Rolls-Royce, чтобы тот уложил его в багажник.       — Порядок, — доложил он обстановку.       — Прошу, карета подана, — услышала Инеж торжественный возглас Джеспера, уже сгибающегося и умещающегося на заднем сидении.       Каз опустил на неё взор, и что-то в недрах его мутных глаз изменилось.       Как льдистый массив, не в силах противостоять жару солнца.       — Идём, — подтолкнул он её мягче, чем обычно делал.       Инеж уместилась посередине, вскоре зажатая между Казом и Джеспером. Дверца автомобиля мягко захлопнулась за ними, окончательно отсекая шум аэропорта и оставляя лишь мерный рокот автомобильного двигателя. Скоро Rolls-Royce, точно выждав какой-то неведомый ей миг, тронулся с места, и панорама за окном сменилась. В один момент, всего за пару минут, сменилась она видом на горящий красками город.       Лондон покоился за сводами машины, в каждой мелочи, делавшей город таким узнаваемым: в мокром асфальте, в белоснежных полосах фар, в гуле самолётов, что всё ещё вздымались в небо за их спинами.       В салоне же воцарилась почти благоговейная тишина.       «Мне так всего этого не хватало», — забилось в голове птицей: не то крошечным трогательным воробушком, не то грозным воинственным вороном.       Ей не хватало Лондона. Не хватало Джеспера и Уайлена.       Не хватало Каза. Больше всего ей не хватало именно Каза.       Инеж провела ладонью по согревавшему кашемиру, заботливо уложенному ей на плечи. Пальто всё ещё хранило его запахи: терпкий и чуть сладковатый — от кофе, морозный и свежий — от захватывающих город дождей, резковатый и пьянящий — от бренди, который он время от времени пил. Мысль такая простая, примитивная, а сердце от неё снова болезненно сжалось.       Она украдкой посмотрела на Каза, сидевшего рядом, привычно выпрямившегося и державшего между коленями трость. Глаза неотрывно глядели вперёд, на дорогу, словно он не придавал значения ни её присутствию, ни их близости. Могло показаться, будто встреча в аэропорту ничуть не нарушила его извечного, знакомого любой твари Бочки самообладания, но Инеж давно научилась замечать в нём то, что сокрыто от взглядов остальной части человечества.       Она осторожно перевела взор вниз.       Их руки больше не соприкасались, они сами касались друг друга разве что бёдрами, потому что теснота сидений не позволяла другого, но вопреки двум месяцам разлуки между ними больше никакого ощущения чужой дистанции.       По ощущениям — точно всё это время они лишь ненадолго разошлись по разным комнатам одного дома.       — Долго спала в самолёте? — спонтанно для неё поинтересовался Каз.       Инеж издала короткое «мм?», сначала даже подумав, что ей послышалось. Нет, ей не послышалось, и это стало понятно, только она подняла глаза и уловила, как Каз изучающе смотрел на неё.       — В самолёте долго спала? — повторил он вопрос.       Такой будничный, такой тривиальный.       Наверное, на её месте любой другой человек счёл бы его возмутительно-простодушным для встречи после долгой разлуки, но Инеж знала: именно так он и спрашивал, всё ли с ней в порядке.       — Почти нет, — призналась она полушёпотом.       Заснуть всё не получалось. Лишь иногда, закрывая глаза, Инеж резко открывала их сразу, как нечаянно припадала виском к холодившему кожу иллюминатору самолёта. Гул авиадвигателя смешивался со свистевшим потоком воздуха, трущегося о фюзеляж, и, будто того было мало, пассажиры оказались на редкость шумными. В комбинации с сидячим положением, которое совсем не подходило для сна, Инеж приходилось бодрствовать все часы полёта.       Поглядев на неё с минуту, Каз молчаливо отвернулся, вновь воззрившись в дорогу. Стремительно меняющийся свет уличных фонарей бликовал на его профиле, искрился на бледной коже, окаймлял углы лица мимолётным белым штрихом.        «У тебя были прекрасные чёрные крылья ворона, Инеж…»       «Папа говорил, что ты получаешь крылья того, с кем связан».       Ворон. Ворон.       Вестник гибели. Вестник гневной, жестокой своей правдивостью мудрости.       Ворон, по-стервятничьи выклёвывающий ей сердце, предварительно раздробив тонкие сучья рёбер клювом, чтобы добраться до нежнейшей и самой уязвимой плоти.       Каз так напоминал ей ворона, но она не позволит его показной отстраненности воздеть ей на глаза обманчивую вуаль. Не позволит скрыть то, что сознание давно запечатлело и зафиксировало гвоздями до первой кровавой капли.       Сейчас он якобы тот самый не ведающий чувств иных, кроме безмятежности, напыщенный диковатый мальчишка, но в особняке, в этом громоздком лабиринте из комнат и коридоров, они останутся наедине в один момент. Вдвоём, без лишних глаз, чтобы существовало только двое в одном помещении. Чтобы были слова, которые не для чужих ушей, которые только для неё и для него.       Они останутся вдвоём, и тогда Каз позволит себе явить перед ней ту сторону, которую другим видеть нельзя.

* * *

      Джеспер и Уайлен честно пытались время от времени отходить как можно дальше, чтобы дать им возможность побыть без посторонних. Инеж ценила их понимание, — правда, ценила — но этого слишком мало, чтобы дать им выговориться. Как бы то ни было, улица — минное поле: казалось, отовсюду на них кто-то по-ястребиному следил, а цветущие в кустах пышные розы — не розы никакие, а чьи-то не мигающие, хищные глаза.       — Сколько тут бываю, а ощущение, будто особняк становится всё больше и больше, — вслух поделилась Инеж своими наблюдениями, подняв голову к висящей над ней люстре.       — Потому что так и есть, — мгновенно отозвался Джеспер.       Инеж вопрошающе посмотрела на него.       — Что? — вырвалось у неё.       — У меня тот же вопрос, — скорее для вида, чем в действительности, посуровел Уайлен.       — Ты не слышала старую британскую легенду об особняке Ван Эков? Он тебя запоминает, — не то добавил Джеспер ясности в дело, не то запутал сильнее. — Здесь есть комнаты, которые появляются только для определённых людей.       — О боже… — сумрачно простонал Уайлен.       — Например? — попросила подробностей Инеж, заинтересованная тем, что выдумает её приятель.       — Если кто-то — я, к примеру — слишком долго спорит с Уайленом и сходит от этого с ума, этот дом может создать маленькую комнату отдыха, чтобы дать бедняге — то есть мне — шанс прийти в себя. Сама понимаешь, с Овном спорить — такое себе удовольствие.       — Со мной с ума сходит? — возмутился Уайлен. — Ты перепутал нас местами. Вот мне бы не помешала лишняя комната, чтобы сидеть в ней после споров с тобой.       — А что со мной не так? Я же очаровашка, — с поддельным удивлением обратился к нему Джеспер.       Уайлен только отвернул от него лицо и безмолвно зашевелил губами, обращаясь явно не к стрелку. Либо он молился, либо стеснялся произнести всю заученную матерщину вслух.       К счастью для Уайлена, продолжать разговор с высшими силами уже скоро утерялась надобность. В какой-то момент из потаённых глубин особняка до них донёсся приглушённый звон посуды, а спустя несколько секунд один из работников дома бодро сообщил им, что ужин уже подан. Как в подтверждение разнеслись по округе запахи запеченных овощей, жаренного мяса и сыров, а кто-то из поваров поставил на стол ведро со льдом, откуда высовывалась бутылка шампанского.       — Видишь? — тут же оживился Джеспер, и даже грозовые глаза его засияли. — Особняк почувствовал, что мы проголодались, и создал кухню.       — Джеспер, — процедил Уайлен его имя.       — Что? Я просто поддерживаю собственную легенду.       — То есть ты правда хочешь сказать, что особняк только что создал мистера Руквуда, который работает здесь ещё при моём отце?       — А я всегда считал странным, что этого типа не видно, когда мы не на кухне, — деловито кивнул своей мысли Джеспер.       Принявший поражение в их словесной перепалке, Уайлен даже не стал отвечать.       Стоявшая позади Инеж же только еле заметно растроганно улыбнулась, и привычные, чересчур родные их обыденности распри растворились в знакомом тепле. Немыслимо, что ей хватило всего два месяца в Покхаре, чтобы успеть забыть о том, насколько легко рядом с ними всеми ей дышалось. Забыть, насколько естественно звучали их голоса, их споры, их бесконечные упорные попытки вывести друг друга из себя.       Особняк такой большой, такой запутанный, но он встретил её не тишиной вовсе, а жизнью.       На периферии зрения нарисовался силуэт Каза, молчаливого и резко ставшего каким-то нелюдимым. Ей бы отвести его в сторону, наконец-то побыть с ним, спрятавшись от всех и вся, но шлейф ароматов бойко напомнил Инеж, что после десятичасового полёта и не сытного обеда, предложенного авиакомпанией, ей было бы неплохо подкрепиться.       По крайней мере, отец ей говорил, что на голодный желудок не стоило выяснять отношения.       Потому идею Уайлена сесть за стол Инеж всё-таки восприняла с энтузиазмом.       — Давай, за возвращение! — весело заговорил разливающий шампанское Джеспер.       — Мы бы хотели послушать истории из Непала, — передавая бокалы, начал и Уайлен.       — А? — только и выдала Инеж, успевшая лишь наколоть на вилку кусок стейка, а после повернуться ко всё ещё молчавшему Казу. — Ты не рассказывал?       Он не ответил, предпочтя безмолвно ковырять вилкой печеный баклажан.       Глупый вопрос. Конечно, Каз ничего не рассказывал.       Всё, что было между ними, он всегда оставлял только между ними.       — Нет, — наконец произнёс Каз.       Ну…       Этого стоило ожидать.       — Ладно, — издав короткий смешок, обратилась Инеж уже к вовсю слушавшим её парням. — Так, что нового: моя кузина вышла замуж и меня чуть не утопили в лепестках роз на её свадьбе, я нашла и очень быстро потеряла работу, а в процессе всего этого избила туриста-сикха, заподозрив его в преступлении. Ничего интересного.       — Точно ничего? — осторожно поинтересовался Джеспер, будто надеявшийся на более.       — Да. Может, на работе что-то необычное было? Кроме увольнения, конечно, — последнее Уайлен произнёс как-то смято, точно словив себя на том, что сказал что-то не то.       — Ну-у-у… — тянула Инеж, боковым зрением глядя на уныло слушавшего их Каза.       «Надо расшевелить его как-то», — поставила она перед собой цель.       В следующую секунду Инеж миловидно улыбнулась своим слушателям.       — Коллега был один, молодой парень. Хотел познакомиться поближе.       Вилка в руке Каза застыла, перестав мять овощи.       Инеж не смотрела на него в эту минуту, но, о, как же отчетливо она ощущала на себе его взгляд, так и говорящий: «меня не было всего два месяца!»       И от Джеспера, судя по всему, это не укрылось:       — О, поклонник? — присвистнул он.       — Мхм, бедняга не знал, с кем связывается. Никогда не думал, что Непал такой гостеприимный… — ворчливо пробормотал Каз.       — Непал очень гостеприимный, — насупилась задетая его незнанием Инеж. — Прилетел бы однажды, увидел сам.       — Хочешь и мне таких поклонников подыскать? — фыркнул он.       — Каз, это Непал, а не Таиланд.       — Спасибо, мелкий советник. Без тебя я бы об этом не вспомнил.       — Не за что, старик.       Каз медленно метнул буравящий взор на забывшегося, но пусть и сидящего с ничего не выражающим выражением лица, явственно довольного собой Уайлена.       — Запишешь это в своём завещании, — только и сообщил он.       Уайлен кивнул так, как если бы услышал важное поручение.       А вот Джеспер, цокнув, с театральной скорбью покачал головой.       — Вот поэтому детей нельзя оставлять без присмотра рядом с тобой, Каз. Молодец. Вырастил себе сообщника. Теперь попробуй сказать, что это не твоё влияние.       — Хорошо, что он живёт с тобой, — ровным тоном заключил Каз.       — Вырастил и скинул на меня, — укоризненно дополнил Джеспер, исправившись.       — Всегда бей туда, куда филя не смотрит, — буднично напомнил им Уайлен их же старое увещевание, попутно разрезая мясной пирог на части.       — А это ты сюда как приплёл? — взъелся ужаснувшийся его трансформацией Джеспер.       — Как это как? — поинтересовался юный советник. — Вот ты всегда выводил Каза из себя, а он нашёл способ отомстить: начал плохо влиять на меня, когда мы съехались. Но он просто не знал, что сам попадёт в свою ловушку, и теперь страдаете вы оба.       — Что-то ты слишком языкатый сегодня, — процедил Каз, демонстративно потянувшись и отняв у Уайлена бокал шампанского.       — Эй! — выпалил тот, и секунды недовольства оказалось достаточно, чтобы Джеспер воспользовался его отвлечённостью и отодвинул ещё и бутылку.       — А это я допью сам, — с важным видом решил стрелок.       — Ну нет, — встряла в их перепалку и Инеж, ловко выудив из рук охнувшего друга бутылку. — Опять напьёшься и развалишься на полу. Лучше я у себя в комнате спрячу.       — Спрячешь или допьёшь сама?       — По-моему, алкоголизм больше твой грех.       — Нет, у меня никакого алкоголизма!       — Тогда давай вспом… Каз!       — А это я конфискую за плохое поведение. Вы все сегодня вели себя ужасно, кучка отбросов, — надменно фыркнул он, выхватив злосчастное шампанское из рук Инеж.       — Сейчас пойдёт напьётся в одиночку, — брякнул закативший глаза Джеспер.       — А что тут пить? — хмыкнул Каз, наглядно потрусив остатком бутылки, едва доходившем до середины. — На вкус как гранатовый сок с каплей спирта. Ты совсем разучился пить, Джеспер. Настолько беспокоишься, что Уайлен опьянеет от градуса повыше?       — Не у всех печень как у тебя, Каз.       — Знаете, вам всем лишь бы напиться. Разговор начинался вообще о другом, — в шутку упрекнула их Инеж.       — Да, мы вроде как говорили о тайном поклоннике Инеж.       — Джес, он не «тайный поклонник». Он просто бывший коллега.       — Коллега, который хотел «познакомиться с тобой поближе», — язвительно поправил её стрелок.       — Я с вами с ума сойду.       — Но ты скучала по этому, не отрицай.       — Да нет, что ты. Как я могу отрицать?       — Ну вот и отлично. А теперь…       Пламенную речь Джеспера прервал глухой стук, и он так и застыл с выпяченным указательным пальцем, неотрывно глядя на конфискованную Казом, уложенную на стол бутылку.       Уайлен и Инеж вторили ему, глядя туда же с недоумением.       — Каз, — отстраненно произнёс стрелок. — Где шампанское?       — Какое шампанское? — уклончиво спросил Каз на вздохе.       — Я же говорил: он сам его выпьет! — обвинил всех сидевших с ним Джеспер в недальновидности, пока визави с довольной ухмылкой вытирал остатки алкоголя с губ.       — А я говорил, что вы вели себя плохо и не заслужили. Про меня речи не было.       Инеж подумала, что всё это, каждая проведённая здесь минута, стоило того, чтобы сорваться с Непала и неожиданно вернуться в Англию.       Однако было в этой стране, в этом городе, что-то, по-особенному важное для неё. Что-то, о чём она едва не забыла в дурманящем рассудок уюте, и это что-то — кто-то — всё сидело рядом с ней. Сидело в ожидании, когда они все разойдутся, когда им выпадет удача побыть вдвоём, но если покопаться в памяти получше и ухватиться за особенности характера Каза, то можно и предположить, что даже с подвернувшимся шансом он разрушит все её планы и уедет домой.       Инеж предпочла не полагаться на вереницу всевозможных, коварных «если».       — Я пойду спать. Десять часов в самолёте всё-таки очень изнуряют, — умиротворённо проронила она, выпрямившись грациозно и беззвучно, точно истинный акробат на канате. — Спасибо всем за ужин. Передайте поварам мои благодарности и спокойной ночи.       — Спокойной ночи, — в унисон отправили они её в долгое странствие по иным мирам, запечатленным во снах.       Инеж прошла по заученной тропе, минуя картины, застывшие на стенах особняка на годы и, возможно, на целые века, сколько стояло здесь это строение.       Вскоре мрак коридоров двинулся на неё, накрыл мутным пледом, но Инеж уже не страшно, уже не влекло судорожно оглядываться по сторонам и искать в углах притаившихся недоброжелателей. Тьма была её союзницей, её верным другом столько лет. Она так благосклонно содействовала ей и скрывала от сонма выискивающих её глаз. Так почему сейчас, завидев в ней намёк на слабость, она должна стать предательницей и развеять свою тугую вуаль, в которую Инеж куталась как в мглистый шёлк?       Расстояние до комнаты было пройдено через пару минут.       Войдя, Инеж ступила по рассеянным лунным брызгам, густо застелившим ковёр и пол. Ночная палитра вздыбилась, одолев протестующе брыкающиеся рыжину и багрянец заката, и теперь Лондон кутало непроглядное индиго, тут и там испещрённое ледяной голубизной. Звуки притаились, будто тишину поставили на максимум, и не окати округу рокот вороньего карканья, Инеж показалось бы, что она лишилась слуха.       Она ступила в глубины комнаты и сноровисто перебралась на подоконник, чтобы запечатлеть великолепие ночи во всей красе. Запечатлеть картину, где не вершился абсолютный мрак, где было место и свету звёздного когорта.       Инеж подумала, что после стольких часов в самолёте неплохо было бы пройтись по помещению, размять мышцы, но в этот миг ей отчего-то хотелось забыться мыслями и остаться здесь.       На подоконнике. В ореоле жемчужно-аквамаринового свечения.       Инеж втянула в себя запахи ночи. Кажется, то пахли розы в саду, который так любила Марья Ван Эк.       Её уединение низверг стук в дверь, — сказать бы: «неожиданный», но она его как раз ждала — и Инеж в тотчас оторвалась от созерцания окрестностей.       — Открыто, — не мешкая, выдала она.       И тогда дверь открылась, и не ответивший на её разрешение войти Каз неспешно вошёл внутрь. Кончик свинцовой трости мерно бряцал по полу, удерживая его твёрдо шествующую на хромой ноге фигуру, и Инеж надеялась на то, что её глаза не выдали, как она рада его приходу.       Как рада, что он догадался о её скрытых планах и пришёл.       Даже если сейчас Каз стоял всего в шаге от неё, глядя с нарочитым равнодушием.       — Ты прилетела слишком внезапно, — резюмировал он стыло, хотя она и знала, — и от этого знания беззлобно-смешно — что это всё напускное.       Инеж усмехнулась, чуть склонив голову, но не переставая смотреть на него.       — Прости. Я очень помешала твоим бандитским планам? — выдохнула она, потеребив, как от скуки, кончик косы.       — Нет, — с утрированным удивлением ответил Каз, как бы желая вместо этого спросить: «и как ты только могла об этом подумать?». — Вспомнил, как ты недавно говорила, что пока что совсем не можешь прибыть в Лондон, а теперь ты тут.       — Жизнь полна неожиданностей. Я и сама не могла бы подумать, что через несколько дней буду тут, — тихим, но назидательным голосом проронила Инеж.       Каз хмыкнул, точно соглашаясь с ней, но миг — и в его взгляде снова заплескался безжизненно-серый штиль. На этот раз не из тех, которые грозили сорваться и обратиться в шторм.       — Ты не рассказала о своём поклоннике, — напомнил он, как напоминал о забытом поручении особенно рассеянным, забывчивым Отбросам.       Инеж приложила дюжину усилий, чтобы не улыбнуться.       — Я рассказала, — возразила мягко. — Он мой коллега. Был им, — последнее она дополнила смято, — пока меня не уволили.       — Мм, — промычал Каз, не излучая ни грамма доверия.       — Сначала я не замечала, — продолжила Инеж рассказывать, иногда отвлекаясь и рассматривая цветущие кустарники. — Или не обращала внимания. Не до этого было, когда срочно нужна работа. Так получилось, что другая коллега сама мне его выдала, а потом и он спросил, занята ли я вечером. Ты понимаешь, что этот вопрос значит.       — Да, конечно, понимаю. И как? Хорошо погуляли? — как можно менее небрежно спросил Каз.       Она выжидающе смотрела на него, и пусть влекло растрогаться этому приливу ревности, Инеж всё не могла понять, как он мог так сразу поверить, что она настолько легко посмотрит на кого-то другого.       На кого-то, кто не он.       — Нет, — вымолвила она. — Я сказала, что у меня уже есть кое-кто.       Брови Каза поднялись непростительно высоко, так высоко, что дальше ползти им попросту некуда. В смольных глазах разверзлось неподдельное удивление, которое он, опустив лицо, поздно стремился скрыть от неё.       Инеж успела увидеть зачаток довольной улыбки, заломившей светлые губы.       Помимо того — что-то ещё. Что-то, что она сначала не замечала, но что теперь предстало перед ней крохотным, чисто-серебряным сверканием. Инеж прищурилась, чтобы разобрать, что это, а когда мимолётная догадка принялась тесниться в мыслях, уложила ладонь на щеку Каза. Она услышала, как он вопросительно хмыкнул, ощутив прикосновение, но не стала вдаваться в объяснения. Только мягко повернула его лицо в сторону, чтобы увидеть лучше, ближе, чтобы запечатлеть, чтобы убедиться.       И ошеломленно приоткрыть рот, убедившись окончательно.       — Моя серьга, — тихомолком воскликнула Инеж, рассматривая серое колечко, которое этот невежда незаметно и неощутимо сдёрнул с неё месяцами ранее. — Ты… ты проколол ухо?       Каз выпрямился, но она видела, чувствовала, будто чувства его стали обоюдными: он не хотел отторгаться от её руки.       Потянувшись, Каз дотронулся до уха, как если бы и сам не знал о серёжке.       — Мне идёт, — только и произнёс он, катая светящееся в мочке тонкое кольцо.       — Да… — выдохнула Инеж, не в силах отвести взор от серьги. Ему шло, ему та-а-ак шло, и пусть её прозывают жадной безликие сущности вокруг, пусть говорят, — не то в шутку, не то в укор — что она набралась таких дурных качеств от него, но Казу шло, потому что это её серьга.       Инеж уловила миг, когда восседающие над ним метафоричные тучи развеялись. Разошлись, позволили чреву ушедшему за горизонт солнцу поглотить его, хоть мир и соткан во тьму.       И, наверное, именно потому мгла вернулась, накрыла его снова, разве что теперь иначе.       Каз зашёл в её комнату чернее грифеля на ливневом небе, зашёл готовым сечь по сердцу своей холодной отчуждённостью, но сейчас он стоял перед ней так, словно выражал умалённое подобие скорби. И сам он, так несвойственно себе, так чуждо, источал неуверенность, от которой ей померещилось, как за сердце ухватились чьи-то цепкие, леденящие когти.       — Инеж, я… — и тут Каз прокашлялся, заставляя себя остепениться, отогнать инородную Грязным Рукам нерешительность. — Я думаю, есть кое-что, что мы должны с тобой обсудить. Помнишь, как мы попрощались в тот раз, на причале?       Инеж прошибло током, и полузабытая стужа издевательски сомкнула клыки на её голых предплечьях.       Конечно же, она помнила. Поверил бы ей Каз, скажи она ему на полном серьёзе, что воспоминания той ночи выветрились из головы и утонули в пучине мыслей самых разных?       — Каз… — вылетело с неё, и на том Инеж замолкла, не найдя слов других.       Что она могла сказать, впрочем? «Пожалуйста, не надо»?       Или и того хуже: «давай забудем»? «Давай сделаем вид, будто ничего не было»?       — Я понимаю, что это было слишком резко, — сознался он, и Инеж хотелось прислушаться, понять, не померещилась ли ей та неуловимая нотка раскаяния в его скрежете. — Даже для меня. Я не особо думал перед тем… как поцеловать тебя.       «Поцеловать» вырвалось из Каза на придыхании, точно он раздумывал, говорить ли его вслух или нет. Да и найди он тому слову синоним или попытайся он его не произносить, то что бы изменилось?       — Тогда я сказал себе, что если не сделаю это сейчас, то потом уже не смогу, — продолжил Каз. — Что в следующий раз я снова придумаю оправдание, снова найду тысячу причин держать тебя на расстоянии, упущу единственный шанс сделать что-то и не думать о последствиях. Но я подумал о них. Подумал сразу, как всё прекратилось. Я… — и между ними снова вальяжно расположилась тишь, затмевающая разум, создающая иллюзию точки, вместо которой Каз упорно и упрямо ставил запятую: — Я понял, что зашёл дальше, чем можно. Я поспешил.       — Каз, — позвала Инеж в попытке достучаться до него.       Но он покачал головой, прося дать договорить.       — Я привык думать, что мне достаточно контролировать собственные действия. Что если я знаю, чего хочу, если я знаю последствия, то этого хватает, чтобы избежать катастрофы. Я не подумал о том, что ты могла воспринять всё иначе.       — Каз, — снова прервала его Инеж, но теперь уже твёрже, требуя передать слово ей. — Скажи мне: ты жалеешь о случившемся?       — Всё зависит от того, как ты перенесла это.       — Нет, — сорвался с неё протест, — не думай о том, как я перенесла. Говори о себе. Ты жалеешь о том, что поцеловал меня?       — Нет! — резко выпалил Каз, и в вечно сдержанном голосе зазвенело ещё не показавшее себя вовсю отчаяние. — Нет, не жалею, но я бы не стал этого делать, если бы заранее знал, как ты отреагируешь. Я столько лет боялся прикосновений, и я как никто другой должен был понимать, что для тебя это всё будет немного по-другому. Поэтому сейчас я хочу спросить только одно: как это всё ощущалось для тебя? Я не вызвал у тебя никаких… — он запнулся ненадолго, — неприятных воспоминаний?       Инеж выпрямилась, напоминая скрипичную струну.       Но скрипка издавала прекрасные, ласкающие слух звуки, а у неё на сегодняшнюю ночь планы совсем другие.       — Ты хочешь слышать честный ответ? — уточнила она тем тоном, который стремился подготовить к далеко не лучшим вестям, о которых мог надеяться соратник.       Каз кивнул.       — Я бы не хотел, чтобы ты врала, — ровно ответил он.       Она узнавала Каза: он не любил враньё, даже если уповал на другое.       И потому Инеж не сможет ему соврать. Не будет лелеять в нём то, что ему изначально не присуще, а начнёт с того, что вскроет им обоим раны, которые потом заботливо заштопает, пока побуревшую корку не испещрило по бокам гнойной желтизной.       Не медля больше, она заговорила на вдохе:       — В «Зверинце» я часто целовалась с мужчинами.       Взгляд Каза потемнел, и сам он сделался таким мрачным, каким Инеж его никогда ещё не видела.       Ну… он хотел правду. Он не хотел, чтобы она лгала.       — Инеж… — не то судорожно проговорил, не то и вовсе просипел Каз (а она, однако, и не думала ни разу прежде, что он умел так: сипеть).       — И это был первый раз, когда я целовала не-клиента, — словно не слыша его, продолжила Инеж. — Но знаешь, как я выдерживала все ночи там, с ними? Я исчезала. Как будто сознание покидало тело и оставалось в стороне, пока всё происходило. Я находила что-то такое в интернете, пока читала про гаптофобию. Кажется, в психологии это называется диссоциация.       Зажглись костры насилу забытой, вечно сменяющейся трауром злости на ту девочку, которая всё ждала спасения в борделе, когда могла давно задушить и клиента, и Хелен простынёй.       Огонь встал на дыбы, застилая дымом рассудок.       Ей так хотелось ненавидеть всех вокруг, но перед ней Каз, которого она не должна ненавидеть.       — Когда ты меня поцеловал, — нашлась Инеж со словами, — то сначала мне хотелось снова исчезнуть. Это был как рефлекс. Мне показалось, что я снова в «Зверинце», с клиентом, а потом вспомнила, что я давно уже не там. Ещё позже я вспомнила, что передо мной не клиент, а ты. И что ты не навредишь мне.       — Не наврежу… — зачем-то сбивчиво подтвердил Каз.       — И если ты хочешь слышать моё честное мнение о случившемся, Каз, — она выждала немного, выдерживая между ними короткую, многозначительную паузу, — то да, это было резко. Я не вернулась на корабль окрылённая мечтами и счастливая, как ты мог подумать. Но! Я не хочу, чтобы на этом мы ставили точку. Это единичный случай, — и Инеж подумала, что этот случай совсем незначительный по сравнению со всем тем, чем Каз переносил с психологом, — и я не позволю, чтобы он встал стеной между нами.       Она услышала его громкий, завороженный выдох, и что-то в ней разбилось.       Инеж всегда считала его самоуверенным мальчишкой. Как ещё объяснить манию Каза лезть на рожон и полагать, что никто не властен над ним и его судьбой?       Но когда речь заходила о ней, от его уверенности ничего не оставалось. Он правда решил, что она пойдёт на попятную и положит конец их отношениям после одной небольшой осечки.       Или же дело не в нём, а в ней? Вдруг он не уверен именно в ней?       Но прежде, чем Инеж успела бы обдумать это, Каз заговорил:       — Значит, между нами всё хорошо? — уточнил он, колеблясь.       — Да, между нами всё хорошо, — подтвердила Инеж ход его мыслей.       — Хорошо, — выдохнул Каз, и в тот же миг в его смольных зрачках заискрилось что-то, блеснуло, как спрятанная в глубинах мрака новорождённая луна. — Тогда… я могу поцеловать тебя?       Инеж мягко улыбнулась на его невинный вопрос.       Каз вызывал у неё столько эмоций, заставляя то трепетать, то раздражаться, но сейчас её пробирало умиление, которое она чувствовала лишь с маленькими несмышлёнышами.       — Нет, — проронила Инеж без тени сожаления, но только огонь в его глазах принялся затухать, только он собрался понимающе кивнуть, как она потянулась, чтобы стиснуть пальцами его воротник. — Моя очередь тебя целовать.       Каз хотел что-то сказать, — это было видно невооружённым глазом — но не успел: стоило губам разомкнуться, как она подалась к нему и прервала все вопрошающие возгласы. Он издал лишь сбитый с толку, громкий выдох, но и тот растворился, стал чем-то эфемерным, неважным, таким неважным. Да и что могло быть сейчас важнее неё, него, них?       Закупоривая все не прозвучавшие слова, Инеж углубила поцелуй, чувствуя, как он отвечал ей, и приподнялась, чтобы любовно обвить его плечи руками, прижаться, почувствовать тепло его сильного тела. Так вот, каково это: не хотеть исчезнуть. Каково по-настоящему желать кого-то, каково быть желанной даже в чём-то столь невинном и простом, как поцелуй. Каково это: не спешить покинуть реалию, не отторгать себя от неё, а стать с ней единой целой, быть пропитанной ею.       Каз обнял её, притягивая ближе, и она могла считать победой то, что на этот раз в его движении она не уловила ни вопроса, ни оторопи, ни попыток убедиться, что он имел на это прикосновение право. Была лишь тихая, едва ли не отчаянная потребность не отпускать её.       И ей хотелось сказать: «не отпускай меня».       «Держи меня».       Впервые она, ненасытная до свободы, грезила о том, чтобы ей не дали уйти.       — Каз… — выдохнула Инеж, судорожно и тяжело, чуть не задохнувшись от ощущений и потому прервав всё, но вопреки всему такая счастливая, такая вольная.       А Каз выдохнул в такт ей, не говоря ничего, смотря на неё зачарованно, с благоговением.       В ожидании. Чего — не знала, да и думалось, что и он сам не знал: настолько голова опустела, стала самым чистым местом во всём мире, гаванью поздно обретённой тишины.       — Давай… — проскрежетал Каз хрипло.       — …повторим, — шёпотом закончила за него Инеж.       И они возобновили прерванное, жадно приникли друг к другу, с большим пылом, с большим жаром, целуясь так, будто это будет последним, что они успеют сделать в этой жизни. Уравнивая чаши весов — её ведь в своё время, до встречи с ним, касалось людей так много, так часто, когда она того не хотела, а его годами не касался никто, потому что он сразу забивался в хтонической оторопи.       Неустанные мысли колыхались, колыхались водной рябью и чувства, встревоженные и окрепшие.       Инеж прикрыла глаза, одной рукой зарываясь ему в волосы, лохматя их. Это её сердце так беспокойно, неукротимо трезвонило, или его? Или оба сразу?       Всё прекратилось, когда она набросилась на него, благоволя ощутить тепло уже иное: сцепив руки вокруг шеи сильнее, пока ноги туго скрещивались за поясницей Каза. И сама она прижалась к нему всем тельцем, чувствуя, как руки Каза обхватывали её, не давая упасть, понимая: это первый раз, когда они позволили себе такую близость. Это первый раз… по многим пунктам: и для него, и для неё, и для них обоих целиком. Разве могла она подумать, что однажды так смело обнимет мужчину, не являющегося частью её семьи? Могла она подумать, что этим мужчиной будет Каз Бреккер?       Инеж зарылась лицом ему в надплечье, прижавшись так тесно, как если бы могла в нём раствориться.       И вдруг издала смешок, как никогда беспечный, но счастливый, потому что ей так, так хорошо.       — Это первый раз, когда я целовалась с кем-то, с кем хотела этого, — шёпотом, словно страшную тайну открывая, призналась ему Инеж.       И с упоением уловила, как он любовно поцеловал её в висок.       Почему она никогда не знала, что Каз умел быть таким?       — Вряд ли ты удивишься, если я скажу, что у меня то же самое, — пронёсся над ней его голос, и ухо кольнуло горячим дыханием.       — Не удивлюсь.       Вновь воцарилось молчание, улеглось в комнате. На этот раз лишённое неловкости или сожалений из-за всего, что не прозвучало. Всё самое нужное уже озвучено, уже нашло свой звук, закуталось в пространство, а для остального не пришло время.       Каз нехотя ослабил объятия.       — Опущу тебя уже, — предупредил он так серьёзно, будто речь шла о рискованном манёвре, который они бы обсуждали на совместном планировании врыва.       И он опустил. Осторожно, почти с педантичной точностью.       Только убедившись, что обе её ступни уверенно коснулись ковра, Каз медленно разжал руки и встал напротив, являя ей своё пунцовое лицо.       Он всегда был страшно-бледен подобно мелу, но теперь Инеж знала способ, — прекрасный способ — как придать ему цвет.       Какое-то время — вечность, казалось бы — они всё ещё стояли друг напротив друга. Никто из них не торопился рассечь немоту комнаты, никто не хотел делать первый шаг назад и прерывать покой, который они обрели спустя невыносимо-долгие шесть лет.       В конце концов Каз, помешкав недолго, выдохнул, заставляя себя вернуться в действительность.       — Тебе нужно отдохнуть, — произнёс он почти нехотя. — Ты весь день провела в дороге.       Инеж не стала спорить с ним.       — А тебе надо перестать думать, — посоветовала она, точно так же не желавшая расходиться, но успокаивающая себя тем, что у них в запасе завтрашний день, и послезавтрашний, и ещё дни впереди.       Уголок его губ едва заметно дрогнул.       — С этим будет сложнее. Я привык постоянно думать, — не бесхитростно выдал он.       Инеж сделала полшага вперёд и бережно поправила его воротник.       — Спокойной ночи, Каз, — промолвила она.       Он посмотрел на неё ещё мгновение, точно старался запомнить, зафиксировать в памяти черты её лица, наверняка такого же раскрасневшегося, и её глаз, сияющих двумя чёрными лунами.       — Спокойной ночи, Инеж.       Каз повернулся, неуклюже взявшись за ручку двери, и она не смогла сдержать самодовольной триумфальной ухмылки: даже шея его покраснела, и кончики ушей — вместе с ней.       Краснота его ушей, однако, хорошо сочеталась с серебром серьги, которую этот невежда украл у неё.       Когда дверь закрылась, взятая в тиски своих до этого неведомых грёз Инеж выдохнула, расплывшись в улыбке. Ликование расцветало в ней, вздымало лепестки, как возродившийся из неизменного цикла цветок дикой герани, трепещущий своим притягательным кровавым багрянцем. Как она могла оттягивать свой приезд в Лондон? Как могла всё задвигать в угол это мгновение, оправдывая поиском работы и прочим, чему не было наименования?       Она не была свободной: от кошмаров, от прошлого, от себя самой.       Она шла к этой свободе, срывая кандалы с кожей и мясом. Ещё немного — и срывать придётся с костями.       Но Инеж дойдёт. Она обязательно дойдёт в один день.       Теперь, пройдя один из множества этапов, захотев Каза так, как не смела до этого хотеть, — и не потому, что их профессиональные отношения того не разрешали — Инеж знала: она будет свободна.       Где-то далеко, за кронами деревьев, каркнул одинокий ворон.       Будто соглашаясь.

Каз

      Он лежал в комнате, выделенную для него Уайленом, и краем сознания радовался, что по пути не набрёл на Джеспера: уж ему не хотелось бы объяснять, почему Грязные Руки ходил по особняку Ван Эков с широкой, совсем не по-бандитски довольной улыбкой, пока всё лицо и шея заливал знакомый, чересчур ясный сангин.       Устроившись на спине, он лёг затылком на одну руку, пока другая, улёгшись на груди, теребила серьгу. Недолго глядя на потолок, исполосованный яркой лазурью звёзд, Каз вскоре посмотрел на украденную драгоценность. Пригляделся: такая дребедень, которую у простофили он украл бы просто потому, что мог, а потом спрятал бы, чтобы никто не знал, что он потратил на неё время. Вот только украл её Каз не у простофили никакого, и это в корне меняло дело.       Он усмехнулся, наблюдая за прельщающим блеском серьги.       «А ты и правда приносишь удачу», — подметил Каз, вспоминая, под каким предлогом Инеж попросила оставить серёжку у себя.       Вздохнув, он откинул голову и всмотрелся в тени ветвей, по-разбойничьи плясавшие на потолке, то увеличивающиеся, то, наоборот, сводящиеся в тонкие линии.       Каз стиснул серьгу в ладони, ощущая холод металла, и уголок его губ снова дрогнул, скривившись.       «Моя очередь тебя целовать».       Слова Инеж, тихие и заговорщические, разнеслись в немоте комнаты так отчётливо, будто она была совсем рядом, будто она только что прошептала их ему на ухо.       Он тихо фыркнул, прикрыв заведённой за голову рукой лицо.       — Чёрт… — усмехнувшись, глухо пробормотал Каз в темноту. — И как теперь прикажешь спать?       Но сон утянул его в свои путы раньше, чем он успел придумать ответ.