Глава 16. «Услышать вопросы, найти ответы».
24 июля 2026, 16:48 Бывало, сидевший в кабинет мисс Винникот Каз, уже окончивший терапию, чувствовал вину.
Он повторял себе: «Инеж бы не рассказала».
А она бы и не рассказала, не выдала никому. Его тайна канула бы в могилу вместе с ней — он доверял ей, доверял как никому другому во всём мире. Потому, может, выдавая психологу всё, — от рабских месяцев в борделе до языка её тела, выдающего страх — Каз ощущал, как туго стягивала шею петля предательства.
Они обсуждали эту тему неделями, затрагивая и разбирая человеческий мозг по частицам, от гипоталамуса до префронтальной коры. Обсудили разницу между поддержкой и спасением, контроль выбора, стыд и вину, пошаговый приход к доверию и отчасти ему самому знакомую реакцию «бей, беги, замри, угождай» в минуты притянутой за уши опасности. Да, совокупность всех аспектов и знаний наслаивалась друг на друга и создавала ослепительно-ясное осознание, что человеческий рассудок и постигшие его травмы не имели ничего общего с составлением бандитских планов.
Первые дни Каз ощущал себя беспомощным. Позже, выйдя из ипостаси головореза, привыкшего полагаться на аналитику и дедукцию, приловчился понимать многогранность разума. Высекать в себе, что разум этот как глина: можно менять форму, мять, если знать, как.
Их с мисс Винникот встречи заняли четыре месяца. В последний день она тяжело выдохнула, но в этом ни толики той торжественности, которая была по окончании курса лечения гаптофобии.
— На этом можно закончить, — заключил психолог. — Мистер Блоковски, я ответила на все вопросы, которые у вас были? Вы знаете теперь, что делать?
— Было бы странно не знать. Мы мусолили эту тему четыре месяца, — подметил Каз без эмоций.
— Да, — посерьёзнев, вторила за ним мисс Винникот, какое-то время безмолвно взирая в одну точку в пространстве, точно о чём-то глубоко задумавшись. — Думаю, пришло время нам с вами разойтись. Надеюсь, наши курсы пошли вам на пользу.
— И я надеюсь на это, — тихом на вздохе проронил Каз, медленно вставая и следом ковыляя к выходу. — Спасибо вам за всё, мисс Винникот.
Каким-то чутьём Каз улавливал: он готов.
Рокот притаившихся чертей верещал, отчего-то искажённым голосом брата: «а готова ли Инеж?». Каз гнал их, как озлобленных, вьющихся вокруг врагов, чьё присутствие ему наконец осточертело. Если она не готова, то он воспользуется всеми приобретенными знаниями и подготовит её, подтолкнёт ближе.
Ближе к исцелению. Ближе к свободе. Ближе к себе.
Но только голая белёсая ладонь возлегла на ручку двери, как гам раздумий заглушил возглас психолога:
— Мистер Блоковски, — неожиданно заговорила мисс Винникот, и Каз замер, едва ощутив кончиками палец холод изогнутого металла. — Не поймите меня неправильно. Я не хочу, чтобы всё выглядело так, будто я лезу не в своё дело, но чисто из профессионализма я бы хотела спросить: почему вы тянетесь именно к этой девушке?
Каз мелко дрогнул. Так мелко, что мисс Винникот вряд ли должна была это увидеть.
Он повернулся в профиль, полминуты отчуждённо созерцая клочок полуденного неба, виднеющегося в окне. Подумал: вдруг послышалось?
Но нет, не послышалось. Это не обман слуха, не галлюцинация.
— Я не люблю откровенничать, — поставил он крест одной репликой.
— Тем не менее, вы здесь, — не двусмысленно напомнила мисс Винникот.
Не выдержавший Каз нарочито громко выдохнул в ответ, нисколько не скрывая, что этот непредвиденный разговор утомлял его уже в самом начале.
— Мне казалось, это и без моих уточнений очевидно.
— И всё же.
— К чему этот вопрос, мисс Винникот? — вздёрнув бровь, хмыкнул он.
— Видите ли, — начал психолог как можно тактичнее, — мы начали с одной травмы, а закончили другой. Вы и ваша… возлюбленная… назовём её так… у вас обоих своя трагедия, которая вытекла в тактильный страх, пусть и в разной форме. Люди вроде вас ищут от других понимания, иногда даже не осознавая этого, поэтому я хочу спросить: у вас к чувства к ней или к её боли?
Губы Каза разомкнули. Ответ был заранее наготове.
Но всё, что сорвалось с него на заданный вопрос — пугающая своей громкостью тишь, одно сплошное ничто, затерявшееся в таком же безграничном нигде.
«У вас чувства к ней или к её боли?»
— Ч-что? — язык заплетался в узел. Каз не мог вспомнить, когда такое происходило с ним в последний раз.
— Я не хочу сеять раздор между вами, но это частая проблема у пар, которые пережили насилие, рабство и другие виды травм. Они думают, что строят друг с другом будущее, но они просто вскрывают старые раны, думая, что «понимать» и «любить» — это одно и то же. Я не говорю, что это ваш случай, мистер Блоковски, — мягче добавила она, заметив, как напряглось его лицо, — и не утверждаю, что ваши чувства ненастоящие, но вы пришли ко мне не с любовным вопросом. Вы пришли с вопросом о её травме.
— Да, — мешкотно выпрямившись, подтвердил Каз. — Потому что её травма имеет значение.
— Конечно, — согласилась мисс Винникот.
— Тогда в чём проблема?
— Конкретно в вашей ситуации я не вижу проблем, но только потому, что я не знаю вас обоих как людей. Иногда чужая боль становится единственным языком, на котором два человека умеют разговаривать.
— Вы преувеличиваете, — процедил Каз недовольно.
— Нет, — невозмутимо опровергла она его укор. — Так бывает, и потому я хотела заранее обсудить всё с вами. Такие люди другу другу тень, а не партнёры. Зеркало, я бы даже сказала. Отражение наших потаённых эмоций, которые мы замыкаем в себе, не в силах проявить их перед другими. Я видела, как такие пары рушатся, принимая попытку найти понимание за любовь.
«Любовь…», — сцедило его сознание лишь одно слово из всего её опуса.
Такое невзрачное на слух, стороннее для его лексикона, но теперь Каз хватался за него, копался в нём глубже, каким бы далёким для них с Инеж это понятие ни было. Всё началось с привязанности в самом примитивном её понимании, но так могло статься, что он сам себе вбил это в голову. Привязанность обрела величие и мощь из привычки: он привык видеть Инеж рядом, привык краем глаза следить за тем, как она неприступно сидела на подоконнике его кабинета и кормила воронов. Разве было что-то запредельное для разума, что после двух круговерть схожих друг на друга лет её присутствие сделалось для Каза привычкой?
Или и она не имела ничего общего с тем переполохом, что юлил по его душе.
Чувство безопасности, тогда? С Инеж не надо было беспокоиться о нежеланных прикосновениях: она сама их избегала, будучи не раз навязанно тронутой. С ней зверьё внутри находило неизведанное ощущение покоя, с ней можно было снять перчатки и оголить чужому взгляду руки, незримо одетые в болезнь.
Но, возможно, всё сводилось к пониманию? Да, Инеж как никто другой смогла бы понять его трагедию, расскажи он ей о Барже Жнеца, но проблема в том, что Каз не рассказывал и не планировал.
Спрашивалось: а она сама, глядя на него, что чувствовала? Ту ли болезненную, готовившуюся сгинуть привязанность к его шрамам, а не к нему?
Может, тот страх, который он увидел во взгляде Инеж, только схватившись — и по привычке едва не заломив — за её тонкое запястье, это и не столько страх, сколько разочарование? Понимание, что единственный человек, который мог в полной мере постичь всю суть её горя, больше таковым не являлся?
«Нет», — твёрдо возродилось и зафиксировалось.
Инеж бы не смогла. Она бы не стала.
Она могла предаться оторопи, сдаться ей в единственный плен, из которого выйдет проигравшей, но только не разочароваться тем, что он явился перед ней без перчаток.
Инеж ведь сама просила потребовала, и даже если отмести требования, она бы не смогла так низко отнестись к его успеху.
«Она не такая», — отстукивало, звучало как зверское крещендо в чертогах мыслей.
Она не такая. Она не такая, как он. В ней всегда было то, что забрали у него Баржа Жнеца и ледяные волны Темзы. И это притягивало Каза, это очаровывало.
И, быть может, в чём-то мисс Винникот твердокаменно права и Инеж правда была отражением его боли, но разве могло это быть единственной причиной?
Каз медленно поднял глаза на мисс Винникот.
— Я понял, к чему вы вели.
Она ничего не ответила, выжидающе глядя на него.
— Если бы завтра она проснулась и каким-то чудом забыла всё, что с ней произошло… — он запнулся, впервые позволяя себе представить невозможное, но такое желанное. — Если бы ей больше никогда не пришлось оглядываться через плечо. Если бы она перестала бояться чужих прикосновений. Если бы ей не нужна была мо… чья-либо помощь…
На миг Каз прервал свою речь, смотря перед собой в прострации.
Что-то в нём разбилось. Почему и что именно — не знал.
— …она всё равно осталась бы собой.
Мисс Винникот кивнула, точно этого и ожидала от него.
— Тогда мы можем проститься с вами, мистер Блоковски, — заключила она на выходе.
Они простились, но Каз покинул своды Модсли как в тумане, не слыша гомон возни вокруг. Заглушились людские голоса, канул в небытие шум снующих в разные стороны машин. Сомкнувшийся на нём мир обрёл звуки внезапно, как по щелчку пальцев, и от испуга беспрестанно-невозмутимое сердце тут же пропустило болезненный, возрождающий тягу согнуться удар.
Мисс Винникот не стоило поднимать эту тему.
В себе и своих утверждениях Каз был уверен, и потому на направленный непосредственно на него вопрос он смог ответить лишь после коротких раздумий.
Но всё же даже с совокупностью убеждений, высеченных для того, чтобы успокоить…
«Она ведь возвращается».
«Она ведь сама дала понять, что у нас есть шанс».
«Она ведь…
..не может так поступить».
…Каз бы хотел услышать ответ на тот же вопрос и от Инеж.
умолял заставлял исчезнуть.
Мальчик, который ещё верил, что в этом мире существовали чудеса.
Теперь же солнца хватало сполна, и потому он немо созерцал со своего места, как простирался к ней и кутал в дневную желтизну озорной луч.
И, в отличие от того дня, больше не было смысла бояться своих мыслей, боялась желаний.
Он мог прикоснуться к Инеж. Он мог обнять её. Он мог поцеловать её.
Он мог, глядя на неё, уже не думать о скопище кровавых целей и вендетте, которые не позволили бы посвятить себя чему-то настолько мирскому.
Инеж кинула ещё горсть хлеба, и даже со своего места Каз слышал, как вороны жадно загалдели при виде трапезы.
— Помнишь… — хрипло начал он, и тут же прокашлялся, пытаясь прочистить горло. — Помнишь, я говорил, что не стоит водить дружбу с воронами?
— Если ты снова хочешь сказать что-то про их ужасные манеры, то напомню, что у тебя они хуже, — с приветливой улыбкой напомнила ему Инеж.
— Ну мы с тобой и не дружили… — насилу слышно пробормотал себе под нос Каз. — И всё-таки вороны не лучшие компаньоны.
— Они помнят людей, которые проявили к ним доброту, — голосом всезнающего человека заметила она, удобнее уместившись на столпе света, — и они очень умные.
— Они наглые, а не умные, — скептично поправил её Каз.
— Как и ты, — сказала Инеж так просто, будто речь шла о чём-то понятном.
— О, отлично. То ужасные манеры, то наглость. Теперь ты будешь причислять мне все недостатки воронов? — раздалось от него деланно-раздражённое фырканье.
В противовес его настрою, Инеж ответила ему кротко-насмешливой полуулыбкой.
— Я всегда считала, что тебе очень близки эти птицы, — на выдохе вымолвила она, подставив лицо под лёгкий ветер, дунувший с западной стороны.
— Потому что у меня и у всей банды ворон на предплечье, — не спрашивал, а прямо утверждал Каз.
Потому ведь, верно же? Было бы странно, окажись причина совсем другой, не имеющей ничего общего с татуировкой Отбросов.
Но каким бы странным это ни было, Инеж всё-таки покачала головой в пока ещё немом возражении.
— Нет, — сорвалось с неё, и взгляд сковала вовсе не фальшивая рассудительность, точно они обсуждали крайне животрепещущий вопрос. — Нет, татуировка ни при чём. Просто в тебе есть что-то от воронов. Всегда было. Ты тёмный, любишь всё блестящее, запоминаешь обиды, умный, — и только Каз хотел лукаво поблагодарить за то, что она не обделила вниманием его острый ум, как Инеж добавила невинным, будничным тоном: — Ещё каркал много.
— Пфф, — выдал он, снова приступив к еде. — Моё карканье пошло вам всем на пользу.
— Чем? — тут же сменился энтузиазм Инеж на чистейшее непонимание.
— Тем, что вы ещё живы. И не смотри на меня так, — предостерёг её Каз, прервавшись, чтобы прожевать нежнейшее куриное бедро, оставшееся с их вчерашнего ужина. — В нашем ремесле оптимисты долго не живут. Лучше десять раз услышать от меня худший сценарий, чем один раз столкнуться с ним неподготовленными.
Это, конечно, не совсем правда. Бывало, жажда наживы слепила его, не давала разглядеть, как ветвился в прорву различных трагичных сценариев непредвиденный исход новой миссии.
Бывало. Раньше.
У юного Каза Бреккера, не выросшего, не окрепшего ещё, одурманенного жаждой мести и видом денег, которых ещё не было, но которые призрачно маячили вокруг.
Этот, выросший, судорожно провёл по губам лежавшей под рукой салфеткой, неотрывно сверля взглядом остаток завтрака. Мистер Руквуд был профессионалом своего дела, — иначе бы не нашёл работу в особняке политика — но Каз бы с радостью променял этот ланч-бокс на тот, который принесла ему Инеж в дождливый лондонский вечер.
Вздохнув, он наконец обратился к ней снова:
— Я бы хотел поблагодарить тебя, — прозвучало глухо, как из глубин каналов.
Инеж вопрошающе уставилась на него.
— Поблагодарить? — непонимающе переспросила она. — За что?
— За завтрак, — уточнил Каз.
— Его не я готовила, я же говорила, — произнесла Инеж так, будто это имело какое-либо значение. Может, и имело, но не в этом случае.
— Всё равно, — отрезал Каз, отложив контейнер в сторону. — Собирайся. Посидим где-то, где есть кофе и где нет отморозков из Бочки.
— В GAIL's? — предположила вслух она.
Каз придирчиво цыкнул на услышанное.
В GAIL's был хороший кофе, вкусная выпечка и воспоминание о том, как они с Инеж сидели на причале, но на особое внимание пекарня пока что не претендовала.
— Я знаю места получше, — заключил Каз. — Пошли. Поедем на машине.
Инеж не стала спрашивать, куда они поедут, какую локацию он рассматривал для этого не многозначительного «посидим». Шедший мимо толпы посетителей казино Каз был в какой-то степени благодарен ей за эту молчаливость: он бы не хотел сейчас отвечать на скопище расспросов.
В порше они сели в том же обоюдном молчании.
Каз завёл двигатель, и приглушённое урчание пробудившегося мотора мягко заполнило салон, пока за лобовым стеклом нерасторопно поползли назад фасады Бочки, всё такие же обветшалые, закопчённые и насквозь пропитанные преступностью. Машина тронулась с места, набирая скорость, и только ради того, чтобы не выслушивать поучительных нотаций от Инеж, Каз противостоял искушению нажать на сигнал, проезжая мимо компании туристов, переходивших дорогу так медленно, будто они обязали ждать их весь Лондон.
Если всё пройдёт как надо, то это будет первый раз, что они пробудут вдвоём в публичном месте. GAIL's, из которого они с Инеж вышли сразу, как получили заказ, не в счёт, и даже час, проведённый на набережной, не попадал под ту категорию.
Если всё пройдёт как надо. Каз попытается сделать всё, чтобы это «если» не помешало его планам.
Он не спрашивал Инеж, на какой срок она прилетела в Лондон. Не до этого было: она так огорошила его своим спонтанным возвращением, что все вопросы, которые предполагалось бы задать, оказались благополучно забыты.
Но факт оставался фактом: у него ограничено время.
И потому Каз обязал себя сделать за отведённые им дни всё, чтобы позже, когда самолёт увезёт её обратно в Непал, не сожалеть о не сделанном.
— Вон там, — скоро сказал он, когда Бочка была уже далеко-далеко позади, а недалеко от них располагался Сентрал Лондон. — Там хорошее кафе.
— Ты был там? — улыбчиво полюбопытствовала Инеж, будто что-то в ней воспылало от мысли, что он, отгородивший себя от множества житейских занятий, мог приходить в кафе.
— Мм… слышал от Уайлена, что хорошее место, — проговорил Каз.
Хотя, может, лучше стоило сказать, что он уже был там, что он знал о качестве кафе по собственному опыту, а не из слов юного советника?
«Нет, — пресёк Каз любые попытки выправиться. — Она не потерпит ложь. Даже такую незначительную».
Кафе встретило их любезно, объяв теплом ещё на входе и распустив сплетение ароматов, состоящих из корицы, кофе и посаженных в горшки душистых цветов. В отличие от пекарни, над которой реял шум из множества голосов, здесь царили покой и простор: не было толпы, не было оглушительного говора. Люди разговаривали вполголоса, смеялись. Кто-то работал за ноутбуком, кто-то лениво листал газету, и всё это казалось настолько далёким от Бочки, будто они выехали не на другую часть города, а в иной мир, в совершенно другую жизнь.
Но он сам выскоблен из нравов и принципов Бочки. Здесь Каз выглядел чужеродно, он чувствовал себя чужеродно, но, может, это всё с непривычки?
«Ты впервые в таком месте не по делу», — воспрянул из ниоткуда голос, намеревающийся утешить.
Он осмотрелся, выискивая подозрительные нюансы в каждом углу зала.
Подошедшая к ним молодая официантка приветливо улыбнулась и предложила выбрать любое свободное место. Подходя к выбранному столу, Каз машинально скользнул взглядом по территории кафе, оценивая расположение столиков так же, как и местность перед переговорами: где ближе выход, какие окна просматривались, кто сидел слишком тихо, а кто чересчур внимательно оглядывался по сторонам.
Привычка никуда не исчезла. Она и не могла исчезнуть.
«Оставь», — велел глас разума или некто, чьего имени Каз не знал, но кто сидел глубоко в нём, в самих подкорках сознания.
«Оставь всё».
«Ты здесь для Инеж, а не для бандитских замыслов».
«Поэтому не смей ничего испортить».
Каз прислушался к бестелесному собеседнику. Бочка осталась там, в Бочке.
Здесь и сейчас были только они с Инеж.
— Тут и правда… неплохо, — заинтересованно поделилась она впечатлениями, мазнув изучающим взглядом по залу и оценив необычный интерьер: книжные полки вдоль кирпичных, потёртых временем стен, винтажные фотографии старого Лондона, преисполненные изяществом латунные светильники и цветастая россыпь цветов.
— Да… — неуверенно протянул Каз, попытавшись скрыть обхвативший его скептицизм.
Первым делом, зайдя в кафе, он подумал, что убьёт Уайлена, как только тот попадётся ему в руки. Тот каким-то образом умудрялся работать при политике, жить в роскоши и при этом искренне восхищаться кафе, которое выглядело так, будто с честью пережило обе мировые войны и с тех пор принципиально отказывалось что-либо менять.
«Либо же есть в этом что-то, чего я не вижу», — меланхолично подумал Каз.
Инеж, как ни странно, не притворялась, восхищаясь видом. Она увидела в этой обшарпанности какой-то невидимый для его глаз уют.
Иногда Каз искренне завидовал ей: он давно разучился восхищаться такой простотой.
— Как тебе во всём этом? — ни с того ни с сего спросил он.
Инеж отвлеклась от разглядывания фотографий Лондона и посмотрела на него.
— Этом? — не совсем поняла она.
— Среди толпы, — внёс Каз ясности в свой вопрос. — Прошло уже много времени со случившегося, но я так и не узнал, как ты сейчас переносишь, когда вокруг много людей и…
«…и, возможно, мне стоило молчать».
«…и, возможно, лучше было бы не говорить о том самом случае».
Каз ни разу ещё не обзывал себя столько, сколько за эти полминуты.
— Просто, как ты? — наконец осведомился он напрямую.
— О, — выдала Инеж, пробежав глазами по глади стола. — Я уже переборола это, Каз. Я чувствую себя намного лучше. Тем более, — поразмыслив немного, она возвысила на него взгляд, — ты сейчас со мной.
«Да, и я задаю тебе максимально идиотские вопросы».
Каз посетовал на то, что общение с женщиной не могло протекать так же просто, как ограбление банка или кража картины из особняка политика. Ещё немного, и все его старания пойдут к чёрту.
Он попытался успокоить себя, внушить, что ситуация вовсе не катилась к метке «безнадёжно».
Попытки окончились глумливым, затянувшимся хохотом, проникающим в черепную коробку и разнузданно растравляющим все его надежды:
«Ну и дебил», — донеслось смеющимся голосом покойного брата.
«Ты не помогаешь!» — взъелся на него вполне себе живой Каз, гоняя прочь, но всё равно слыша эхо лукавого смеха.
К счастью для него, неловкий момент прервала официантка, расставившая их заказы.
— Слава всем твоим богам… — шепнул Каз в чашку кофе.
— Что-что? — не ускользнуло его бормотание от слуха Инеж.
— Говорю: повезло с кофе нам, — безмятежно произнёс он громче. — За твоё возвращение.
— За моё возвращение, — бодрее подхватила она его тост, разрезав возложенный на маффин яйцо-пашот и пустив желток в свободное плаванье.
Ему хватило одного глотка, чтобы понять, что больше всего с самого утра он нуждался в кофеине. Каз озарился обнадёживающей мыслью, что, может, с этой секунды он возьмёт себя в руки, вспомнит не на словах вовсе, а на практике, что Грязным Рукам не пристало вести себя так.
Расслабившись, Каз откинулся на спинку стула.
Если исключить ряд пренеприятнейших происшествий в «Клубе Воронов» и неудачное начало в кафе, то день протекал как никогда успешно.
— На сколько ты прилетела в Лондон? — задал Каз один из важнейших вопросов.
— На полторы недели, — прозвучал ответ.
И не отличайся Каз завидным стоицизмом, он бы подавился кофе и громко, на всё кафе, закашлялся.
Полторы недели. Полторы, мать его, недели.
«Почему… — всё зарождалось и вертелось на языке, но не могло ворваться в звук, обрести его. — Почему так мало?»
— Это было неожиданное решение. Даже для меня самой, — продолжила Инеж, и Каз отставил все стенания по поводу её невыносимо-короткого пребывания в Англии. — Каз, помнишь, я говорила, что у меня много дел в Непале? Это всё ещё актуально, но у меня было чувство, будто в Лондоне я оставила что-то незавершенным, поэтому я вернулась.
— Я понимаю, — монотонно проговорил Каз.
«Я не понимаю!»
«Я бы хотел понимать тебя, Инеж».
«Но я не понимаю!»
— И что ты оставила здесь незавершенным? — как ни в чём не бывало буднично спросил он.
— Тебя, — точно так же обыденно, как и он, ответила Инеж, и вся проработанная, отточенная до совершенства флегматичность дала сбой. — Мы общались по телефону, переписывались, но никогда не обсуждали случившееся на причале. Я всё это время чувствовала, что я оставила что-то важное тут.
— Кхм, — кашлянул Каз, возведя глаза на стену слева. — Мне стоит порадоваться, что я не осмеливался заговорить о причале?
— Возможно, — улыбнулась она с хитринкой.
— Тогда хорошо, — он улыбнулся он ей в ответ, уповая, что Инеж не разглядит в этой улыбке натянутости, потому что в голове Каза пульсировало лишь одно: полторы недели.
Но от Инеж, видимо, ничего не могло укрыться.
— Ты сейчас выглядишь так, будто тебе сообщили о скором конце света, — озвучила она свои наблюдения.
— Нет, — опроверг Каз её домыслы, испустив приглушённый, хрипловатый смешок. — Конец света даёт больше времени на подготовку. Так, знаешь… немного больше, чем полторы недели.
Инеж понимающе похлопала его по ладони.
И отчего-то от этого хуже.
Она понимала его. Он её — нет.
«И с каких пор я что-то не понимаю?» — беспомощно взревело в нём.
— Мы сделаем так, чтобы эти полторы недели были незабываемыми, — пообещала ему Инеж, стиснув его руку, и Каз воспользовался возможность, чтобы обхватить и сжать её пальцы.
— Я бы послушал больше твоих историй из Непала… ну, кроме той, о твоих особенных коллегах, — на последнем он посерьёзнел, вспомнив, как вчера она нахально заставила его заревновать.
Но от его уточнения в глазах Инеж тут же заплясали черти.
— Нет? — усмехнулась она, и смольная чернота её радужек озорно заискрилась. — А мне казалось, эта часть тебе интересна. Ты ведь сам о ней попросил рассказать больше, когда зашёл ко мне в комнату.
— Если так, то давай лучше обсудим, как тебе повезло.
— Думаешь, это такая удача, когда с тобой хотят познакомиться? — с сомнением поинтересовалась Инеж.
— Я о себе говорил. Тебе повезло со мной, — нарочно сухим голосом поправил её Каз, в тотчас вкусив триумф, когда она возмущённо ахнула от его слов. — Что? — вопросительно изогнул он бровь. — Большинство людей всю жизнь ищут кого-то вроде меня.
— Кого именно? — осторожно уточнила Инеж.
— Говоришь так, как будто не знаешь о моих лучших качествах.
— Озвучь их мне. Я заинтригована.
— Ум, харизма, безупречный вкус… — принялся перечислять Каз будничным тоном.
— Скромность, — с нарочитой усталостью подсказала Инеж.
— Особенно скромность. Спасибо, что напомнила.
— И как ты с таким количеством достоинств в дверь помещаешься… — пробубнила она себе под нос.
— Это тяжелое бремя, поверь мне.
Каз скомкал края рта в безмятежной, сдержанной ухмылке, и ласково провёл большим пальцем по костяшкам её бронзовой ладони. Он попытался не думать о том, как сильно ему будет не хватать этого ощущения через полторы недели.
— Оглянись, — шепнул ей Каз заговорщические. — Видишь? Многие смотрят в нашу сторону.
— Да, — протянула Инеж рассудительно, бегло оглянув помещение, но явственно готовясь опровергнуть его доводы. — Потому что мы с тобой… необычный дуэт.
— Не утрируй. Лондон уже давно привык к не-британцам и не-европейцам. Тем более, смотрят они на меня. Вон та девушка, к примеру, — и понизил голос до такого шёпота, чтобы слышала только она: — Которая за мной.
— Она смотрит на нас, — подправила его Инеж.
— На меня. Я чувствую, когда на меня смотрят.
— Ну хорошо, хорошо. На тебя, — весёлым голосом сдалась она, как вдруг поменялась в лице, внимательнее взглянув на девушку за ним. — А… если серьёзно, то чего она так на тебя вытаращилась? Сама же с парнем пришла… и парень на тебя смотрит тем же взглядом…
Каз приподнял ладонь, чтобы скрыть за ней торжествующую ухмылку.
«Вот так вот».
«Это тебе за вчерашнее».
Но только он хотел озвучить свою ехидную колкость вслух, как девушка за ним мечтательно вздохнула:
— Как мило, она с папой пришла.
«Я ненавижу эту реку».
Неожиданно она сама отпустила его, и Каз приложил усилия, чтобы не податься резко и не взять её за руку снова. Вместо этого он отпустил, стоял сзади и безмолвно наблюдал за тем, как, подойдя к перилам, Инеж приглашающе похлопала по металлу, прося его подойти ближе.
— Иди сюда, — послышалось от неё. — Это хорошее место, чтобы окончить сегодняшний день.
«Окончить день», — трезвоном, как битое стекло.
И вместе с тем предательски, невыносимо гремело: полторы недели.
Каз ступил к ней тяжеловесно, точно неосторожные слова вскрыли застарелые раны, пустили кровь по белилам тонкой шкуры. Подойдя, он аккуратно припал к перилам, подслеповато оглядывая Темзу со своей высоты, вбирая в себя запахи соли, ила и морской свежести, вплетённой приливами с Северного моря. Звуки смешались, выкарабкавшись из паутины безвременья: рёв машинных двигателей за его спиной, рёв рассекающих реку катеров, высокий свист самолёта, пролетающего над границей Вестминстера и Ламбета.
Темза не менялась. Лондон не менялся. Каз менялся.
Каз менялся постоянно, ещё с десяти лет, и нередко, глядя на своё отражение в зеркале, он не понимал, на кого смотрел, кому принадлежали глаза, которые взирали на него в ответ из стекла.
— Каз, — ворвался в беспрестанный шум шёлковый голос.
Он обернулся к Инеж. Не резко, не спешно, а будто выходя из транса. Реальность стала демиургом чувств новых, холодящих, обнажающих, точно он вышел на всеобщее обозрение без одежды. Реальность была как толпа вытянутых рук, которые без спросу касались, пока он ещё не в состоянии был выносить тактильный контакт.
Инеж неслышно выдохнула, и от него не ускользнуло то, как всё воодушевление в ней сменилось сомнением.
— То, что происходит между нами… всё это… — она прервалась, как если бы обдумывала конец речи, и глянула на него так внимательно, так пронизывающе, — как это назвать?
Так сокрушающе.
Наверное, удивление на мгновение вытолкнуло брови выше обычного, выдало, что вопрос застал его врасплох не то неожиданностью, не то своим содержанием. Звуки, думалось, снова затерялись, смешались в единый статичный шум на фоне и стали чем-то мизерным, далёким.
— Отношениями… я так думаю, — смято ответил Каз. — Если ты хочешь.
— А ты? Ты хочешь?
«Конечно, хочу».
Это кажется так просто, что тянуло поинтересоваться, чего ради она задала этот вопрос. Каз не спросил, сдержался, и каждую секунду сдержанности сердце через раз стучало быстрее.
Он и не думал, что оно так могло.
Каз вспомнил вчерашнюю ночь, её внезапно сорванная, горькая правда, — «в «Зверинце» я часто целовалась с мужчинами» — и шалое гудение её пульса. И подумал: может, она боялась этого, как бы ни показывала? Боялась спешки?
Сейчас как никогда нужна была мисс Винникот с советом.
— Если для тебя это что-то большее, чем просто… то, что сейчас между нами, — не сразу удосужился Каз обратиться к ней с размытым ответом, — то я не стану спорить. Это будут отношения.
Но судя по её взгляду, ожидала Инеж всё же другого.
Каз упрекнул себя за то, что не ограничился примитивным «да». У него дурная привычка всё усложнять и придумывать то, чего не было. Привычка, оставшаяся со времён невероятных фортелей на ряду с освобождением Кювея Юл-Бо из Норвегии.
Инеж отвернула лицо, и что-то в нём, уязвимое и не по-бреккеровски нежное, рухнуло.
— Я заметила, — заговорила она, — что у нас с тобой всё происходит очень внезапно.
— В каком смысле? — посерьёзнел Каз, как часто делал на переговорах с вражескими группировками.
Инеж устремила меланхоличный взор в исподволь чернеющую синеву Темзы, наверняка подбирая нужные для ситуации понятия и более смягчающие эвфемизмы.
— Помнишь, как мы плыли в Осло, чтобы вытащить оттуда Кювея? — попросила она вспомнить его события 2027-го, и Каз, кивнув, тут же прислушался к ней внимательнее, заранее желая понять, куда приведёт их этот разговор. — Мы плыли туда как лейтенант и его паук, а потом, — Инеж вдруг выдержала небольшую паузу, и он исторг вздох. Каз помнил, что потом, — потом ты попросил меня остаться.
— Я помню, — обыденно заверил он её.
— Я не смела надеяться тогда на что-то, но всё же хотела думать, что в твоём понимании мы были хоть немного больше друг другу, чем двумя союзниками.
— Так и было, — убедил её Каз, и сразу же отдёрнул себя, не ожидая такого откровения.
— Так вот, ты попросил меня остаться. Когда я уже рисовала в уме, как получу свою часть денег и вернусь. Это была первая неожиданность, — продолжила Инеж, а он просто уповал на то, что она не вспомнит, как он озлобленно отвернулся на её условие снять броню. — И даже когда я шла к Гринлэнд Доку, то была уверена, что на этом всему конец. Что мы расходимся.
— Мхм, — промычал Каз что-то отдалённо напоминающее унылое «ага».
— Я могу упомянуть много моментов: как ты привёл в Лондон моих родителей, как взял меня за руку, как пошёл на лечение гаптофобии. Могу упомянуть наш шестилетний застой и честно сказать, что в нём виновата я.
— Я не виню тебя, — возразил он.
— Но это не отменяет того, что я стопорила всё, — покачала головой Инеж, отвергая его убеждения, — но после всё сорвалось с места. Ты замечаешь? За последние два дня и моё последнее пребывание в Лондоне между нами произошло больше, чем за предыдущие шесть лет.
— Тебя это пугает? — спросил Каз без упрёка, посчитав то вполне естественным исходом.
— Нет… — она покачала головой. — Скорее сбивает с толку. Я очень этого хотела, Каз. Правда хотела, — и признание Инеж прозвучало настолько искренне, что он невольно задержал дыхание, завороженно глядя на то, как клубился свет фонарей на её косе, — но я как будто не успеваю привыкнуть к одной перемене, как происходит следующая. Ты понимаешь, о чём я?
— Да, — снова отвернувшись к Темзе, хмыкнул Каз. — Сначала я тебя поцеловал, потом ты меня, потом мы друг друга, а сегодня мы обсуждаем, что происходит с нами.
Инеж улыбнулась его беспечному голосу, и краем глаза он подметил, как в этой улыбке проскочила растроганность.
— Если завтра ты сделаешь мне предложение, я не удивлюсь.
Каз фыркнул, но с удовольствием подхватил её весёлость.
— Не планирую испортить тебе неделю перед полётом домой, — бросил он колко, не показывая, как в нём начало безудержно клокотать от услышанного.
— Я не об этом, — и она вновь остепенилась, едва ли не нацепив на себя его машкеру сдержанности. — Не хочется однажды проснуться и понять, что мы забежали слишком вперёд, пропустив всё самое важное.
— К примеру? — терпеливо осведомился Каз.
— Что обычно происходит между людьми, которые становятся парой? — спросила Инеж, и тут же сама ответила на свой вопрос: — Они общаются, узнают друг друга лучше, привыкают, не перескакивают через целые этапы только потому, что слишком долго ждали. Я подумала сегодня об этом, когда проснулась. Я же почти не знаю тебя.
— Никто не знает меня лучше тебя, — хмуро произнёс он, не поверив в услышанное.
— Нет, — покачала она головой, — я хорошо знаю бандита Грязных Рук, но я плохо знаю человека, которым он является. Поэтому я бы хотела, чтобы мы продолжили всё немного медленнее.
— У нас всего полторы недели.
Глаза Инеж озарились.
Её ладонь возлегла на его и сжала пальцы в мягком, утешающем жесте.
— Нет, — донёсся до него её протест. — У нас целых полторы недели и сегодняшняя ночь.
* * *
…Каз Бреккер при всём желании не смог бы вспомнить и сказать, когда в последний раз просыпался в настолько приподнятом расположении духа. По щекам всё ещё расплескан сангиновый жар, которого он ни разу в жизни не ведал, волосы безобразно взлохмачены вчерашними стараниями Инеж, а одежда, которую он так и не поменял, неопрятно смялась во сне. Серьга так и осталась покоиться в ладони, тщедушно сверкая серебром в первом солнечном луче, посланном новым днём, и, недолго думая, хватаясь за воспоминания минувшей ночи, Каз стиснул её в надёжной крепкой хватке. Он перевернулся на спину, в полусонном мареве наблюдая за тем, как рассвет ткал янтарные нити света по потолку и стенам. Ранее Каз понятия не имел, из чего вязалось подобное счастье, но вчерашняя луна открыла ему столько таинств, о которых он и не предполагал. Можно вспомнить о злых играх, в которые обожало играть с ним мироздание. Можно, усомнившись во всём, всерьёз предположить, что всё случившееся было сном, но Каз отсеял эту теорию: ему давно уже снились только трупы, вскидывающие изъеденные крысами руки, и шествующий перед этой ватагой полуживой, зовущий его в свои безжизненные чертоги Джорди. В более щадящие ночи — просто мерно текущая, холодная Темза, отрывающая десятилетнего, отвергнутого живыми его от расположившегося в долгих километрах Лондона. Слепо отыскав трость, Каз неторопливо встал и неспешно привёл себя в порядок. Серьга вошла в ухо как никогда легко. — Надо же, ты позже всех встал, — сразу поприветствовал Джеспер его, идущего мимо кухни, явно тем самым желая напомнить ему обо всех днях, когда лейтенант будил их в сизую рань разъярёнными возгласами. Каз довольно хмыкнул на его замечание. — Пользуюсь возможностью, — сдержанно похвастался он, прервав путь у порога. Там же Каз бегло осмотрел небольшой стол, за которым помимо Джеспера сидел Уайлен. Рядом с ним, притулившись к спинке стула, и Инеж, обыденно устроившаяся ближе к окну, откуда на неё спадало светило солнца, то разливая на кончики волос золотой меди, то придавая плетёнке косы родного ей каштанового оттенка. Она посмотрела на него и, казалось бы, хотела что-то сказать, но все слова застряли на выходе. Вчерашняя ночь не растворилась с рассветом, и было бы куда легче, не будь рядом никого больше. — Ты останешься на завтрак? — между зевком спросил Уайлен, приобняв руками чашку кофе. Хотелось твёрдо, с незыблемой уверенность сцедить с языка: «да», но это предсказуемое «хочу» рассеялось сразу, как он отвёл взор от Инеж, как она на миг исчезла из его мыслительной системы. Краем зрения Каз подмечал: она смотрела на него с надеждой, что он останется, не спеша выразить эти надежды словами. Но ему вспомнилось, как вчера за столом Инеж поддела его очерками о коллеге, а после, оставив его в зыбучем вихре негодования и ревности, юркнула в комнату. А Грязные Руки не прощал удачно разыгранных над собой партий. — Откажусь. Поеду в «Клуб Воронов», — бросил Каз на ходу. Отвернувшись, Каз мстительно согнул уголок рта в злорадствующей ухмылке, на долю секунды заметив незамедлительную помесь недоумения и возмущения на лице Инеж. «Мелочь, а приятно». Эстафета инициативы торжественно вручалась Инеж. Каз же, проявивший её ещё вчера, смело умывал руки и ковылял к живой изгороди, чувствуя себя едва ли не шкодливый мальчишкой. В любом случае, он уповал на то, что Инеж уловит намёк в его коротком отказе от совместного завтрака: уточнение, в какой именно игорный дом он направлялся, было вовсе не случайным. Но скоро остатки ликования и отрады пришлось стряхнуть с себя пылью, осевшей на лацканы пальто: Бочка жаждала босса, а не утратившего голову балагура. Напоминание о надобности железной руки прилетело к нему резко и без предупреждений, пулей, выстрелившей из ниоткуда: несколько посетителей к его приходу уже остервенело катались по полу, злобно побивая друг друга по бокам и крича о нечестной игре, вышибалы выводили за шкирку шпиона из Портовых Лезвий, а новый дилер ровно через полчаса был пойман на утаивании выигрышей. Обессиленный чередой событий не самых благоприятных, Каз не выдержал и сломал ему все пальцы, после чего вышвырнул за дверь с матерными угрозами. Суета казино возобновилась быстро, и можно было бы решить, будто ничего и не происходило. Дурное настроение Каза лучший свидетель тому, что, да, происходило всё. Он стоял в ажуре теней одичавшим зверем, следя за бесконечным процессом, состоявшим из стрекота павших на сукно стола костей и шорохом карточных колод. Время расслоилось, предстало эфемерным явлением, и потому Каз уже не мог сказать, сколько минут или часов прошло с того момента, как он застыл на лестнице. «Ничего без меня сделать не могут», — в исступлении замельтешило, только он вспомнил, как неуклюже Отбросы пытались разнять подравшихся посетителей. — Если ты продолжишь в таком темпе, то скоро весь Лондон останется без пальцев, — пожаловалась как из ниоткуда появившаяся Аника. Каз демонстративно закатил глаза на её замечание. — Меня устраивает такой расклад событий, — стерильно-безжизненным тоном поделился он своими мыслями. — Уверен? — хмыкнул лейтенант, наглядно не разделявший его точку зрения. — Если у них не будет пальцев, они не смогут работать. Не смогут работать, не будут зарабатывать. Не будут зарабатывать — не будут приходить в казино и ты останешься без денег. — О, моя милая Аника, ты слишком далеко забрела. На крайний случай можно ограбить банк. — Милая? — спохватилась Аника, дёрнувшись так, будто её только что ужалили. — Босс, что за слова я от тебя слышу? Откуда такое хорошее настроение? — Зря ты мой сарказм воспринимаешь за хорошее настроение, — фыркнул Каз. Но если в нём и промелькнул некий душевный всплеск, то вина всецело на Инеж и на вчерашнем событии, которое породило её непредвиденное возвращение. «И как всё так ловко вывернуть, чтобы повторить это?» — всерьёз замыслился он. Не маячь сегодня рядом с Инеж Джеспер и Уайлен, он бы нашёл целую прорву способов продублировать каждую минуту минувшей ночи. Он бы показал, на что способен, уже не загнанный в угол, не застигнутый врасплох сначала её отказом, а после и тут же последовавшей за тем инициативой. Он бы стёр крохи тех воспоминаний, которые настигли её на причале, которые вытеснили его, породив образы мужчин-стервятников. Инеж бы сказала, — по-своему насмешливо, без злобы — что не судьба. Каз бы ответил, что судьба слишком переоценена и что обычно достаточно правильно просчитать следующий ход. Но сейчас не время думать о вчерашнем. Не на работе. Не после бардака, который ему пришлось разгребать. — Следи за тем, чтобы дальше всё протекало как по маслу, — выдал Каз наставление лейтенанту. — Я и так следила, — насупилась Аника на лёгкую укоризну в его голосе. — Мгм, так исправно следила, что мне в первую же минуту пришлось вмешаться, — осуждающе прохрипел отвернувшийся от неё и проковылявший к лестнице Каз. — Знаешь, что, я… — уже собралась она вступиться за себя и свою честь, как вдруг столкнулась с льдистым взором босса, обернувшегося к ней через плечо. Дрогнув, Аника цыкнула и поплелась в само сердце казино, напоследок лишь буркнув что-то отдаленно напоминающее «неважно!». Каз проследил за ней пристально, скальпирующе, пока её силуэт не померк в пёстрой ватаге посетителей. Его ноздри раздулись — всего на секунду. Светлый завиток лейтенанта скрылся среди людей, пришедших в «Клуб Воронов» не то за уловом, не то за дыркой в опустевшем кармане. Каз насторожился, недоверчиво оглядывая главный зал, ища помехи в наконец-то правильно выстроенной системе, а, не найдя, нерасторопно поднялся на второй этаж. Перед тем, как казино вернуло себе привычный ритм, он прочитал Отбросам утомительно-долгую нотацию об их рабочих обязанностях. Теперь Казу оставалось только надеяться, что они вняли его предупреждениям. Неудачное начало дня ощутимо отразилось на всём настрое, сохранявшемся до прихода в игорный дом. Практически сроднившееся с его нервной системой раздражение вспыхнуло чередой фитилей, вскинуло крохи огоньки и зародилось новой мощью. Это чувство удобное. Привычное. Едва ли не родное. То самое, что годами сопровождало на каждом шатком шагу, помогая замечать малейшие прорехи, выискивать слабые места для заранее подготовленного удара и держать весь мир на расстоянии вытянутой руки. Сегодня, однако, оно не приносило прежнего удовлетворения. Каз быстро осмотрелся, точно оценивая обстановку и выявляя шпионов неподалёку, и сделал ещё один решительный шаг, будто ступал в бурный речной поток. Не так шагни — и течение снесёт, полосуя о спрятанные на донышке остроконечные камни. Возвращение в быт впервые настолько обременительно, а ведь всё казалось поначалу донельзя просто: повороты Колеса Маккера, стук кинутых в вольный полёт костей, увеличивающаяся сумма денег в карманах банды. Казалось — недаром в прошедшем времени: казалось, когда казино и главенство над Бочкой были единственным вектором в его быту. Даже последние шесть лет, на протяжении которых Каз мало на что надеялся. В кабинет он вошёл как в знакомую воду. Закрыв дверь, Каз отгородился от проблем насущных. Или же сделал вид, что отгородился — разницы никакой, когда перед глазами не пестрили в назойливом ошалевшем темпе мириады силуэтов, не заглушали тишину пространства их гулкие голоса. Тогда же ворвалось, теребя душу, предчувствие другое. Ступило вальяжно, но фамильярно накрыло тенистой вуалью и схватило его в свои цепкие ручища. Не хватало разве что слюдяных когтей, которые впились бы ему под шкуру, прогрызая себе кровавые тропы до костей, но их не было и не будет. Каз знал это: то настолько само собой разумеющееся и не нуждающееся в объяснениях. Он повесил жакет, намеренно зафиксировав взгляд на текстуре ткани. — Я говорил не подкрадываться ко мне, Призрак, — но несмотря на деланно-степенный тон, которым Каз говорил, в его скрежете всё равно улавливалась игривая нотка. За ним родился из тишины разочарованный вздох. — Я всё ещё не теряю надежды, — едва ли не по-детски скуксилась за ним Инеж, терпевшая неудачи в этом нехитром замысле ещё с пятнадцати лет. — Вот как… даже жаль её отбирать у тебя, — всё ещё не поворачиваясь к гостье, подметил вслух Каз. И тогда же с удовлетворением уловил, как её руки обвились вокруг его шеи, и это было так спонтанно, но так умиротворяюще и приятно — знать и ощущать, что чьи-то ладони касались его горла не для того, чтобы задушить. Удобно устроившись на подоконнике, Инеж подалась к нему, мягко обхватив сзади и прильнув щекой к его макушке. Старый-он немедля бы брякнул без эмоций: «волосы растреплешь», — и всё равно, что предыдущий Каз Бреккер не допустил бы подобной близости — но новый, воскресший из очередного пепелища, уложил свои ладони на её. Прижался к ней, чувствуя шеей невозмутимое гудение её пульса, и думал, что для счастья, для этого причудливого понятия, большего ему и не надо. Инеж усмехнулась ему в волосы, дунув на неаккуратно помявшуюся прядь. — Ну и что ты устроил сегодня утром? — растягивая гласные спросила она. — А что я устроил? — лениво ответил вопросом на вопрос Каз, делая вид, будто не понимал, о чём шла речь. — Всего-лишь сказал, что меня ждёт работа. — Не думай, что я не заметила твою довольную ухмылку, мошенник двухметровый. Джеспер и Уайлен ещё долго смеялись надо мной и поддевали. Повёл себя как сбежавшая невеста… — Я вернул тебе должок. — Ах, должок, значит… — якобы понимающе повторила Инеж. — Значит, ты специально уточнил, в какое казино идёшь, да? — Да. Надеялся, что ты сама придёшь… как я вчера пришёл к тебе, — не без присущего ему плутовства напомнил ей Каз её вчерашний финт, и вдруг обернулся, приник к ней всем телом, рассеивая тяжесть едва начавшегося рабочего дня. — Ты прошёл всего пару метров до комнаты, а мне пришлось пройти часть Лондона. Как-то не очень честно, — с липовой задумчивостью подметила она, ласково перебирая его волосы на затылке. Каз заглушил смешок в её плече, зарывшись в него лицом. — А когда это Грязные Руки был честным? Не будь Инеж натренирована колонной форс-мажоров бандитской деятельности, она бы по-девичьи тонко пискнула, почувствовав, как он обвил её талию и притянул к себе, отрывая от подоконника. Сейчас, навидавшись тягот жизни и побывав в десятке боёв, она даже на приглушённый сдавленный вдох не сорвалась. Лишь обхватила его крепче, как если бы боялась, что он её не удержит. «Ты ведь должна мне доверять», — тянуло мягко упрекнуть. По крайней мере, вчера Инеж сама бросилась ему на шею, пока его дрожащие от вереницы ощущений руки, не сразу спохватившись, подхватили её, не давая упасть. — Мм… Каз, подожди, — не сдержала Инеж негромкого смеха, отпрянув, когда он уже потянулся, чтобы поцеловать её в щеку. Упершись руками ему в плечи, она повисла вниз головой в его ослабшей хватке, а уже через долю секунды одним выверенным акробатическим кувырком приземлилась на пол. Даже содержимое рюкзака, который она собой несла, не звякнуло и не ответило на приземление шорохом. Каз покосился на неё сквозь прищур. Так эффектно Инеж от него ещё никогда не ускользала. «Прекрасно». «Хотел поцеловать, а получил гимнастическое представление». Можно ли считать случившееся возмездием за его сегодняшний хитромудрый побег из особняка? Вот только она не выглядела так, будто произошедшее было местью. — Ты не остался на завтрак, — улыбчиво напомнила ему Инеж без тени порицания, встав напротив него и выровнявшись. — Да, мы это уже обсудили, — кисло буркнул Каз. — Дай угадаю: ты как всегда предпочёл выпить кофе перед работой? — Не угадала. Я даже до кофе ещё не дошёл, — флегматично улыбнулся он ей. Инеж на услышанное покачала головой, безмолвно досадуя от его безответственной привычки жить лишь на кофеине и собственном неизлечимом упрямстве. Каз разомкнул губы, готовый бросить фирменную колкость и попросить не играть роль заботливой матушки, но не смог. Не успел. Инеж уже вошла в неё, закрепив сильнее, чуть ли не до первой трещины, порывшись в рюкзаке и во мгновение ока выудив оттуда до боли знакомый, явственно не пустой контейнер. Контейнер, который она тут же протянула ему. — Садись есть, — дала ему Инеж короткое наставление. — На этот раз всё приготовленное поваром Ван Эков. Я только собрала ланч-бокс. Каз приоткрыл рот, силясь что-то ответить. Тут же, так и не произнеся ничего, закрыл. Слова, уже привычно выстроившиеся язвительного комментария ради, внезапно почудились ему слишком жалкими даже для него самого. Да, можно собрать в кулак всё бреккеровское безразличие, отмахнуться и сказать, что он не голоден. Можно нарочито твёрдо напомнить, что у него имелись дела поважнее. В конце концов, можно жеманно заявить, якобы Грязные Руки не нуждался в надзоре за расписанием приёмов пищи, но проблема заключалась в том, что переданный ему в руки контейнер наглядно доказывал обратное: никакого выдуманного им контроля не существовало. О нём всего-навсего… подумали. И осмысление этого факта оказалось куда более обезоруживающим, чем череда наперёд подготовленных у неё аргументов на случай его гордых отказов. Потому, не споря с ней, — но слыша, как Инеж взбиралась и умещалась на подоконнике — Каз сел за стол и медленно открыл контейнер. Вчерашнюю стряпню мистера Руквуда, состоящую из жареной курицы с запеченными овощами, он узнал быстро. Пронзив вилкой кусок остывшего баклажана, Каз неторопливо отправил его в рот и задумчиво прожевал. И прорезал ветхую тишь коротким «хм», оглядывая не то завтрак, не то почти-обед. — Твоя еда мне нравится больше, — неожиданно даже для себя обратился он к Инеж. Каз обернулся вовремя, чтобы запечатлеть, как застыла её рука, державшая уготованные для воронов хлебные крохи. Как на миг застыла она сама, всего на миг, а после обратила взгляд на него, издав вопрошающее «мм?». И сдержанно усмехнулась, стряхнув часть кушанья, оставленного для уличных птиц. — Буду иметь в виду, — не двусмысленно пообещала Инеж. — Кхм… только не превращай один комплимент в пожизненное обязательство. У меня нет мотива приставить тебя к плите, — кашлянул посерьёзневший Каз, отведя взор куда-то в сторону. — Угу, — донеслось от неё, но заглушилось в кличе собравшихся под подоконником воронов. Подперев подбородок рукой, он нарочно глядел куда угодно, но не на неё. Мысли спутались в тугой ком, отягощённые целой вереницей чувств, которых Каз либо не помнил, либо не знал. Глупая игра сердца, прорубившего тысячелетнюю льдистую оболочку: он относился к ним как к пока ещё неизведанной территории, на которую ступал с опаской, словно страшась на этом тернистом пути утратить ногу. Уловив, что Инеж смотрела не на него, что сгрудившиеся на крыше вороны завладели её вниманием, Каз наконец повернулся к ней. Что-то знакомое, сорванное из прошлых лет. Тогда по Лондону разлили пасмурное серебро, но на кратчайший миг солнечное пламя высунулось из изодранных туч, обрамив профиль Инеж в неприкосновенное золото. Каз помнил: к тому возрасте он уже свыкся с ипостасью местного садиста, но именно в ту минуту в нём, пробивая себе спасительную лазейку из-под руин, тянулся к свету маленький мальчик, которого Каз так отчаянно угнетал и* * *
— С папой… — сгребая и стискивая в стальной хватке весь свой хвалёный стоицизм, проговорил выходящий из кафе Каз. Шедшая за ним Инеж, от ушей которой не укрылось ошибочное впечатление девушки со столика рядом, честно пыталась сдержать смех, но он то и дело давал знать о себе рваными смешками. Каз зачем-то погрузил пальцы в редкие волосинки, избороздившие виски, и тогда же сорвался на тягостный вздох. Да, на днях он заметил шестую седину, излишне заметную в чернилах, да, разница в их с Инеж росте могла придать ему пару-тройку лишних лет, но Каз отказывался соглашаться, что настолько. «Я не выгляжу таким старым!» — чуть не сплюнул он той нахалке. — Мы даже не похожи, — стыло процедил Каз. Для наглядности он взглянул на своё абсолютно белое запястье, после чего кинул внимательный взгляд и на Инеж, на тёмную бронзу её кожи, чистую медь, в затухающем свете вечернего солнца кажущуюся медово-золотистой. Но Инеж, видимо, не спешила признать его правоту. Она задумчиво склонила голову набок, переводя взор с его лица на собственную ладонь, затем обратно. — Ну, вообще-то… — Даже не начинай, — опасно прищурился Каз, для собственной уверенности ещё раз оглянув себя и её, но тут же и побранил себя. Конечно, они не похожи. Разве что цветом глаз и волос, — и то у Инеж они были более насыщенного чёрного, пока у него чаще проглядывался каштановый оттенок — но этого всё равно слишком мало, чтобы посчитать их роднёй. — Я пытаюсь понять её логику, вообще-то, — с наигранной обидой буркнула она, задетая тем, как он нахально перебил её. — Может, она решила, что я приёмная? — То есть, я выгляжу как сорокалетний дед? — придирчиво изогнул бровь Каз. — Нет, это я выгляжу семнадцатилетней девушкой, — озарилась Инеж лучезарной улыбкой, пока они подбирались к машине. — Если тебя это утешит, то ты был очень даже заботливым… папой. — Это комплимент или контрольный выстрел? — Смотря, как ты воспримешь, — всё так же весело тараторила она, но прервалась, увидев, как он вытащил ключи от порше. — Давай пройдёмся пешком. Каз угрюмо промычал что-то, но уже спрятал ключи в карман. — А машина? — преспокойно уточнил он. — Тут бесплатная стоянка, с машиной ничего не случится. Но если у тебя устала нога… — напоследок вспомнила Инеж о его травме и посмотрела не то на трость, не то на чуть согнувшееся больное колено. Ворчливое возражение зародилось мгновенно: «Эта нога пережила намного больше, чем прогулку!» Но тут же и обмерло. Не прозвучало. На смену пришло другое. Праведный глас, полный укора, холодный, вздымающийся из тумана и обрушивающий на него взрослый, наставнический гнев: «О тебе заботятся, кретин». «Делают то, что со смерти Джорди больше никто не делал». И это стало причиной спрятать ключи в кармане. На лучшие времена. — Пойдём, — не более того прозвучало от него. — С моей ногой всё как всегда. Она переживёт прогулку. Инеж смежила губы, как бы желая возразить, отказаться от своих слов, убедить его в обратном, но будто вспомнила, что спорить с ним не имело смысла. Они неспешно двинулись вдоль размашистой, пестрящей колоритами улицы, позволяя столице самостоятельно выбирать для них маршрут. Уже не было в мыслях чётко помеченных крестом локаций, не было планов. Была лишь тропа, по которой они брели, которая казалась одновременно знакомой и чужой. Или же так было только с ним? «Я слишком свыкся с атмосферой Бочки», — подумал Каз, проходя мимо цветочного магазина. И правда, слишком в новинку пребывать в мире, где не надо оглядываться и искать в черноте прохожих направленное на него дуло пистолета. Инеж выросла в такой среде, она продолжала в ней жить, она вернулась в прежний быт, всё ещё помня, каково это, просто помнила нечётко, размыто. Вспомнила позже, проходя по улицам Покхары, в то время как воспоминания Каза о безопасности напрочь выветрились. И это всё… необычно: не считать количество потенциальных укрытий, не отмечать пути отхода, не высматривать карманников. Каз заговорил, когда показалось, что молчание между ними заметно затянулось: — Там есть парк, — произнёс он. — Что? — буднично переспросила Инеж, секунду назад оглядывающая окрестности. — Там есть парк, — чуть громче и чётче повторил Каз, так некстати задумавшись о том, что бы он сам сказал, будь такая реплика адресована ему. «Я знаю. Не первый год в этом городе живу». — Хочешь пройтись? — участливо поинтересовался он, разглядывая территорию парка и отмечая развалившиеся на траве молодые пары, устроившие пикник. «Можно будет предложить Инеж что-то такое», — поставил Каз себе мысленную цель. — Давай, — поддержала Инеж его идею, шагнув в сторону парка. И в нём от её «давай» дробило суммарным эхом: «пронесло», потому что вопреки таланту выносить из самых критических ситуаций свою и чужие туши, все идеи Каза для продолжения прогулки подходили к быстрому концу. Как вдруг Инеж взялась за его ладонь, сжала и устремилась вместе с ним в сторону парка, и брови Каза от удивления взлетели вверх. Не пришло даже, а пробило затылок пулей осознание: он так и не взял её сегодня за руку. Они прошли целое расстояние, а прикоснулся к ней Каз только в кафе, когда она — не он даже, она — положила свою ладонь поверх его. От понимания своей растерянности Каз машинально сжал её пальцы в ответ. Ещё недавно он выстраивал многоходовые комбинации ради одного прикосновения, а Инеж как будто перестала задумываться над этим вовсе. Брала его за руку с той же естественно, с какой смотрела ему в глаза или произносила его имя. За весь день — весь сегодняшний и частичку вчерашнего — Инеж прикоснулась к нему уже больше раз, чем за своё прошлое пребывание в Лондоне. Удивительно: каждый последующий раз ощущался всё менее невероятным. «Так вот как, люди к этому… привыкают», — мелькнуло. — О чём задумался? — прервала ход его раздумий Инеж, видимо, заметив, как он притих. Каз вырвался из мыслительной пучины, чтобы снова оказаться рядом с ней. — Ни о чём, — обыденно соврал он. — Врёшь, — негромко засмеялась Инеж, голос которой не срывался ни на толику осуждения. — Я отсюда слышу, как крутятся шестерёнки в твоей голове. — Думаю, куда тебя сводить после парка, — нашёл Каз, что ответить, и поспешил свою негодующую ложью сторону. Это и не то чтобы ложь, всего-то половина правды. Он ведь думал, где ещё пройтись с Инеж, просто именно в этот момент мысли перетекли в другое русло. — Мы ходим целый день. Пожалей мои ноги, — пошутила она, притворно заныв. — Можем сходить к Вестминстерскому мосту, когда стемнеет. Как тебе идея? — Хорошо, — почти автоматом ответил Каз. Да и какая разница ему, куда идти, если она будет держать его за руку? Парк омыло вечерними цветами. По кронам деревьев простирались кляксы персиковой мякоти, излучаемые от жемчужно-розового неба. Изумрудная листва горела в рыжих лучах, будто на их кончиках и впрямь нашёл себе пристанище открытый огонь, ещё не превратившийся в смертельную стихию. Неподалёку разместились молодые пары, воркующие друг с другом, пока их дети гоняли голубей. «Так… странно», — в который раз всплыло это слово в голове Каза. Эти люди думали совершенно не так, как он. Они жили в другом ритме, с другими моральными ориентирами и принципами. Его ритм всегда напоминал поток гренадина, молниеносно выплеснутый из свежей раны. Раньше Каз считал жизни простофиль, живущих за пределами Бочки, скучными и бессмысленными. Сейчас, стискивая ручонку Инеж в своей, он им страшно завидовал. Всё, что для него очередное жизненное испытание, для них — обыденность, часть существования в самом прозаичном его виде. Ранее, тяжело хватая воздух от пули под ребром, бессильно задыхаясь в своей хронической злобе, Каз и не предполагал, что захочет себе каплю их простоты. — Ин… неж… Инеж, — позвал он её, опустив глаза и встречаясь с блеском, зиявшим в глубинах её мутных зрачков. Кольца радужек солнце тем временем залило яшмой, сгоняя черноту и являя природный карие оттенок. — Как тебе сегодняшний день? Она не ответила сразу. Подняла взгляд к пышным верхушкам деревьев, где невидимые пальцы ветров лениво перебирали редкую листву, точно и сама собиралась с ответом. «Просто для меня это всё впервые», — хотелось оправдаться Казу. «Просто я совсем не знаю, как вести себя с женщинами». «Просто я не знаю, как должно выглядеть нормальное свидание». «Просто я совсем одичал в этой Бочке». — Хороший, — наконец вынесла Инеж вердикт. — Очень. — Да? — рассеянно пробормотал Каз, будто про себя. — Мы почти ничего не делали. — В этом и дело, — мягко возразила она. — Даже за шесть лет после того, как я ушла из банды, мы почти никогда не проводили время… так. Без ограблений, драк, планов врыва, крови. Смотри: мы посидели в кафе, потом погуляли по Лондону, сейчас идём по парку, а потом пойдём к мосту. — Тебе это нравится? — осторожно уточнил Каз. — Мне этого не хватало, — чуть поправила Инеж его мысли, — и я бы оценила тот наш поход в пекарню и время, проведённое на причале, если бы это случилось не через два дня после выписки из больницы. Я же говорила, — заговорила она ещё мягче, а Каз пытался вспомнить, что именно она говорила, — что попытаюсь вернуться более нормальной. Каз вздохнул, и остатки стали, которые замыкали естество Грязных Рук в своих тисках, исчезли, упали сколотыми материями и громко, поражённо звякнули. — Я говорил, что ты и тогда была нормальной. — Ты хочешь меня так утешить, — обратилась она к нему без особой радости, с тщедушной траурной улыбкой, но, точно желая скрыть это, устремила взгляд на парк, — но не стоит, Каз. Давай не будем думать о том, что было. Давай будем здесь. Он повторил про себя это «здесь». Здесь. В парке. С ним. Оставить Клёпку, оставить игорные дома, оставить особняк Уайлена и оранжерею с попугаями, сливающимися с мутью нагрянувшей ночи. — Хорошо, — согласился он быстро, идя за ней, идя не то щитом, не то спутником. Никто ведь не запрещал быть и тем, и другим. Когда они обошли парк, сирень неба уже потемнела, обрела оттенки драгоценного сапфира, тут и там избитого крапинками белоснежных звёзд. Машины сновали кто-куда в беспрерывном потоке, и дороги то и дело измазывались желтеющим светом фонарей. Лондон в очередной раз погружался во мрак, в любимое время грабителей и мародёров, но под этой мглой у Каза Бреккера, главного головореза и душегуба самой развратной части столицы, планы, которые никак не связаны с преступлениями. Он брёл по Вестминстерскому мосту, время от времени следя за тем, как вздымались и будто желали достичь неба мелкие волны Темзы, что тут же обессиленно разбивались о прародительницу-реку и исчезали, чтобы возродиться снова. И снова померкнуть, разбиться на снопы капель, и так несколько раз. Каз чуть сильнее сомкнул пальцы на ладони Инеж, которую он так и не отпустил с их прогулки в парке.Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!