Глава 18. «Последствия неожиданных визитов».

      Сон на диване — занятие скверное, но Каз оказался готов на полторы недели отказаться от кровати в обмен на то, что на аналогичный промежуток времени он будет не один.       Проснувшись под мощью скошенных утренних лучей, он лениво поднял голову, чтобы узреть вид из окна. Стальные когти солнца ожесточенно полоснули по глазам, и первые мгновения Каз смотрел перед собой сквозь мутную водянистую поволоку. Согнав её, проведя тыльной стороной ладони по лицу, он снова припал щекой к подушке, отчего-то вспомнив, как очнулся в первую ночь, которую Инеж провела в его квартире. Каз промычал что-то, зарываясь лицом в упругую наволочку: он был бы не против снова проснуться от ощущения её пальцев, что-то позабывших в его всклокоченных от сна волосах.       В какой-то момент Каз присел, замысловато уставившись на стену.       Мысль, насколько вожделенная, настолько и опасная, теплилась в нём, вскидывала руки, будто моля переступить рубеж несущественного и воображаемого: он мог бы зайти к Инеж, безмолвно приоткрыть дверь в её комнату и проверить, спала ли она ещё или сходила с тисков сна.       Он мог бы пожелать ей доброго утра, — так, якобы вскользь — он мог предложить ей чай и выслушать ещё одну незлобивую стереотипную шутку о британцах, он мог бы… и развеял эту мысль, как отгоняли слепящий глаза шлейф густого смога. Нет, он не мог: ни сегодня, ни завтра и, скорее всего, не через неделю (хотя если вспомнить последние дни, то Каз не мог уже быть уверен в том, на что способен он и на что способна Инеж). Он не мог зайти и поцеловать её в висок, пока она ещё в зыбком мороке сна — никто ведь не скажет с железной уверенностью, что ни на секунду не предстанет для неё в образе мучителей из «Зверинца».       Граница оставалась. Она была, она есть. Может, будет и дальше.       На данном этапе только Инеж могла решить, когда — и, главное, как — переступать её.       «Хорошо, — про себя обозначил Каз, медленно потягиваясь за одеждой. — Попытаемся снова начать всё заново и не натворить дел».       «Попытаемся или попытаюсь?» — звоном колокола в черепе.       Ответ на вопрос ему заведомо известен, но даже в уме, не имея определённого собеседника, которому можно его донести, Каз не хотел на него отвечать.       Одеваясь, он неожиданно вспомнил: в тот раз, когда она осталась у него на ночь, только они проснулись, как тут же и разошлись кто-куда. Каз ушёл на работу, в то время как Инеж понеслась покорять окрестности запугавшего её Лондона, и никто из них не остался ни на чай, ни на кофе. Должен ли он теперь предложить ей что-то и должно ли это «что-то» не ограничиваться чашкой чего-то бодрящего и печеньем, которое она вчера купила?       Каз не признается ей в этом, но он порадовался, что Инеж купила вчера яйца.       «Уж яичницу я как-то приготовлю», — хмыкнул он, взявшись за трость и задумавшись, что ещё можно будет закинуть в сковородку. Или, быть может, Инеж уведёт его в сторону и захочет самой взяться за готовку, не рискнув довериться кулинарным способностям местного бандита?       Вскоре он оказался на шаг ближе к тому, чтобы понять, как примутся развиваться события дальше: шаги, не ведающие ни шороха, ни гула, пронеслись по квартире, отбивая чеканный ритм, который не мог уловить никакой слух больше. Знакомое предчувствие, которое сначала Каз приписывал своим разбойничьим инстинктам, а позже приписал к чему-то иному, более глубокому, более экспрессивному, чему он ещё не нашёл имени.       Каз поправил рукав домашней майки, ещё не повернувшись.       — Доброе утро, Инеж, — поприветствовал он гостью обыденно.       В ответ — утрированно-разочарованный вздох, и Казу бы, ухмыльнувшись, злорадно напомнить о предостережении девятилетней давности: не подкрадываться к нему.       Но так уж вышло, что он и сам в последнее время надеялся на её успех в этом не хитром деле.       — Доброе утро, — сменив короткое негодование на милость, выдала и вальяжно подходившая к нему Инеж. — Как давно ты проснулся?       — Где-то минут десять назад, — в голосе Каза не особо много уверенности, что ему не совсем присуще: он-то привык источать холодную собранность, но в этот раз время и впрямь размылось и стало чем-то неясным. И правда, когда он проснулся? Десять минут назад? Пять? Двадцать?       — И уже успел о чём-то напряжённо думать, — отметила внимательно оглядывающая его Инеж.       — Откуда вывод? — непонимающе уточнил, вовремя совладав с мимикой и приказав бровям не хмуриться (Инеж как-то раз не то всерьёз, не то в шутку, сказала, что увидела на его лбу морщинку).       — У тебя… тот самый взгляд, — с лёгким озорством озвучила она свои наблюдения.       — Это какой же?       Инеж дёрнула плечом.       — Будто ты собираешься ограбить банк или решить какую-нибудь мировую проблему, — невозмутимо дала она увиденному своё определение.       Каз издал непринуждённый смешок на её замечание.       «Это не далеко от правды», — едва ли не вырвалось из него.       — Нет, на этот раз всё куда прозаичнее. Я думал, что предложить тебе: кофе, чай или полноценный завтрак, — одновременно вбирая в свою речь и пафос, и невозмутимость, произнёс Каз.       — О, — слегка сменила Инеж настрой на самую малость удивлённый. — Ты умеешь готовить?       — Я умею разбивать яйца, — серьёзно ответил он с достоинством.       — Это не одно и то же, — ничуть не впечатлилась она, тут же согнав всякое начало очарования от его предложения. — Но прежде чем рисковать жизнью, позволь мне хотя бы привести себя в порядок. Я ненадолго оккупирую ванную комнату.       — Ненадолго — это на час? — обратился к ней Каз, но куда там: только кончик косы успел юркнуть за стеной, оставляя его в одиночестве с собой в зале.       Он опустил глаза, вглядываясь в кайму тени в углу, и невесомая смута заплескалась в нём.       Что ему полагалось сделать, когда Инеж закончит с водными процедурами и выйдет из ванной? Самому отлучиться, чтобы детальнее продумать план дальнейших действий? Снова предложить ей выпить что-то? А если и последнее, то не покажется ли он слишком навязчивым в своих попытках хотя бы приблизительно уподобиться порядочному хозяину дома?       Каз вздохнул так, будто на плечи ему возлегла вся тяжесть мироздания.       «Да, мне ещё многому предстоит научиться», — скептично резюмировал он.       «Ты мог бы за это время сварить кофе, а не тратить его так глупо».       «Хорошо. А если окажется, что она хотела чай?»       «Тогда кофе выпьешь сам».       «Я не об этом».       «Я знаю».       Каз отставил этот нелепый диалог с самим собой, здраво рассудив, что советчик из него получался не самый лучший даже для себя. Привыкший планировать заранее, он, скрипя зубами, позволил ситуации самой течь в неведомое и решать всё экспромтом.       «Может, она вообще пива захочет», — с издёвкой расхохотался внутренний голос.       Каз спешно заткнул его. То ли потому, что тот подсказывал всякий абсурд, то ли потому, что помнил, как Инеж была привередлива к алкоголю. Ранее, в первые месяцы у Отбросов, она несмело возражала на панибратские предложения бандитов выпить какой-то дешёвый, разбавленный водой джин (пока, конечно же, не прислушалась к его суровым советам и не научила разбивать бутылки о головы наглецов, чтобы те больше не думали приставать к ней).       — Каз? — послышалось рядом, и Каз с удивлением обернулся, встречая не менее удивлённый взгляд Инеж. Правда, удивление уже скоро сменилось ликующим неверием и триумфом. — Ты что, не услышал меня?       Он не услышал, и это немало ударило по его самооценке.       «Я так глубоко задумался…» — укорил себя Каз за потерю бдительности.       Но Инеж не прекращала радоваться своей маленькой победе.       — Это настолько редкое зрелище, что я даже не знаю, стоит ли мне волноваться или праздновать, — заявила она с подозрительным воодушевлением.       — Не преувеличивай, — уклончиво проворчал Каз, тогда же перерубив несущийся поток язвительности на корню. Помнится, Инеж не то шутя, не то без всяких мольб прося заострить на том внимание, намекнула о его привычке грубить в моменты собственной неуверенности (она, конечно, сказала иначе. Не «грубить» — по-другому, но суть едина). — Я пойду, тоже займу ванную на какое-то время.       «Желательною с целью утопиться в ней».       — Потом подумаем, что делать дальше, — продолжил неровно ковыляющий мимо неё Каз.       «Если я всё-таки не утоплюсь».       От соблазна Каза останавливало только одно: если он всё-таки совершит задуманное и дело вскроется, то полицейские посчитают Инеж виновной в случившемся (скажут ещё: «голубки не поделили гнёздышко, вот и все дела»). Она, конечно, найдёт способ выпутаться из ситуации, но и желания обременять Инеж чем-то таким у него тоже не возникало.       Рассудив, что она всё же расстроится его утоплением, Каз оставил этот план на потом и закрылся в ванной.       Громкий вдох. Выдох — точно такой же.       Странная жажда — отбросить тапки и пройтись босиком по холодному кафелю. С тем же — и своеобразная благодарность предыдущим хозяевам квартиры, выбравшим для облицовки шиферный серый цвет с бирюзовыми прожилками. Каз впервые нуждался в холоде настолько сильно: в царапающем, кусающем, отрезвляющем. Глупость, конечно: ничего не случилось, они с Инеж пробыли друг с другом с начала рассвета всего пару минут, а он успел не один раз предстать перед фактом, что не знал, как действовать дальше.       «Соберись», — велел Каз себе так же, как и в свои худшие годы, те, когда Инеж в его жизни ещё не было и приходилось думать о выживании и мести, а не о девушке.       Вода из крана первую секунду пронеслась гамом водопада.       Зачерпнув немного в ладони, он в тотчас же с хлюпаньем плеснул себе на лицо, рассеял льдистую влагу по лбу, заалевшим щекам, кончикам волос. Бесцветные капли боязливо замерли на смольных ресницах, и, подняв голову, Каз взглянул на собственное отражение в зеркале как на нечто совсем чужое, незнакомое. Будто видел впервые, будто совсем не знал, кто там напротив, кто смотрел на него оттуда в ответ его же глазами. Будто это непонимание, инородное тому, что он взращивал в себе годами, что-то невозможное и выдуманное. Могло же так, в конце концов, быть: иллюзии, неправильно согнувшееся стекло, ещё какая-то связанная с физикой чушь.       «Соберись», — повторил Каз твёрже, чем в первый раз, будучи готовым сцедить это слово сквозь зубы, вырвать из себя, сделать так, чтобы его слышал лишь он во всём свете.       «Это всё слишком ново. Это всё впервые».       «Для Инеж это тоже впервые».       Это озарение должно было стать разумным аргументом, успокоить его, но Каз нашёл против него целую кипу сокрушающих «но». Как минимум то, что Инеж росла в другой среде, и даже если не ощутила на себе, то видела годами, как это должно быть. У неё было вовсе не фантомное представление, как это — безымянное, многозначительное это — протекало, как это правильно, и это то, чему Бочка не смогла и не сможет никогда научить Каза.       Похоже, у него всё-таки был не лучший учитель, раз теперь он в таком упадническом состоянии.       Но Каз приказал себе выкинуть из головы это самоуничижение, напомнить и напоминать без конца, без всяких «но», что, да, и для Инеж это всё впервые. Что если не учитывать её предыдущий опыт, — горький настолько, что учесть его и так что-то не позволяло — то особо близкого общения с мужским полом, выходящим за грань дружбы и родства, у неё не было.       Каз провёл по лицу полотенцем, на какой-то момент застыв так, прижав ткань к носу и глазам.       «Задушиться?» — с нервным смешком всплыло в самобичевании.       Через секунду он уже вешал полотенце на крючок, как бы твердя тем действием: «не сегодня. Возможно».       — Инеж? — позвал Каз, только выйдя из ванной.       Не успел он услышать её ответный зов, как замер, уловив знакомый запах.       «Кофе?» — прозвенело в нём.       Не то чтобы Каза это удивило, — кофеина у него ведь всегда в достатке, в отличие от еды — но желанно-горький шлейф подсказывал, что в вопросе завтрака Инеж опередила его.       Он вздохнул, ступая на кухню как проигравший.       «Хорошо, — рассудил Каз, чтобы совсем уж не принимать случившееся за поражение. — Это не соревнование. Я проявлю себя в другой раз».       На кухне и правда дожидались своего часа две чашки кофе и тарелка с сандвичами, которые она успела построить в его короткое отсутствие. Инеж уже сидела за столом, бодрая, стиснувшая свою чашку и такая домашняя, нисколько не похожая на ту девушку, с которой они поспешно завтракали перед миссией ещё в годы сотрудничества.       Каз ступил вперёд, входя в незримое марево кофейного аромата.       — Уже успела… — и не договорил почему-то, что именно она успела.       — Да, — подтвердила Инеж, протягивая ему тарелку. — Садись.       Каз оглянул сандвич и спросил себя, как долго он предавался рефлексии в ванной, раз Инеж успела за это время сварить и почистить яйца. Уж желток, сверкавший в окружении помидоров, он смог узнать запросто: это был универсальный обед-ужин, — правда, в жареном виде — когда желудок начинал грубее ожидаемого настаивать на приёме пищи, а надолго потеряться на кухне Каз не мог.       — Чем планируешь заняться? — поинтересовался он, и тяга фильтровать речь заиграла в нём, обратилась к нему с замечанием, что вместо «чем планируешь» лучше было бы спросить «чем бы ты хотела заняться?».       — Планов нет, — созналась Инеж, потянувшись за кофе.       Каз кивнул, не отрывая глаз от светлой пенки и пузырей на глади напитки.       Скорее всего, это «планов нет» превратится в поход к Джесперу и Уайлену.       — Тогда тебе придётся придумать их без меня, — заметил он.       — Почему без тебя? — как будто нисколько и не удивилась Инеж, хотя лёгкая озадаченность в её голосе таки пронеслась.       — Потому что в Лондоне есть странная традиция: по будням взрослые люди ходят на работу.       С другой стороны, он мог бы и не идти, доверить Отбросам всё, начиная от открытия, закрытия и заканчивая прочими важными вопросами. Зазывалы справлялись и без его присутствия, администраторы — тоже, и крепыши-вышибалы вроде Майло и Бастиана научились самостоятельно ловить крупье и дилеров на махинациях, чтобы после выпроводить их из казино.       Другое дело то, что доверия к ним Каз испытывал не достаточно, чтобы позволить себе такую роскошь, как не пойти на работу, потому что:       а) Раске уже один раз заснул перед камерами видеонаблюдения и чуть было не прозевал кражу дорогого алкоголя из бара. Казу пришлось частично взять полномочия охранника на себя.       б) В вопросе бухгалтерии он доверял только себе, поэтому даже касаться гроссбуха не разрешалось никому из Отбросов.       в) Была ещё Аника, его дражайший любимейший лейтенант, которая могла развесить уши рядом с любым, кто купит ей алкогольный коктейль и очаровательно подмигнёт. Это Казу тоже приходилось раз за разом контролировать.       Поэтому… доверить им целый день без себя? Нет, это уже походило на эксперимент, за который потом пришлось бы слишком дорого платить.       И, разумеется, в этом нагромождении был ещё и вариант г) Если он останется дома, то проведёт весь день рядом с Инеж и скоро начнёт воспринимать работу как пытку.       Последняя причина была, пожалуй, самой опасной, потому в «Клуб Воронов» он всё-таки пойдёт.       — Но ты можешь придумать что-нибудь на вечер, — добавил Каз, посмотрев на неё.       — На вечер?       — Да.       — А если я ничего не придумаю?       Он усмехнулся в чашку, удивляясь, как Инеж удавалось забывать, что перед ней мастер действовать экспромтом едва ли не во всех возможных ситуациях.       — Тогда я буду импровизировать, — многообещающе выдал Каз.       — Значит, — протянула она, как бы задумавшись, — ты не задержишься до ночи?       — Я постараюсь.       Так бывало: из одного казино приходилось маршировать в другой, и с вероятностью в сорок процентов в одном из них случится что-то, из-за чего ему придётся задержаться допоздна. Поломка инвентаря в пылу чьей-то драки, ошибка в финансах — вариантов огромное количество.       — Если хочешь, — снова заговорил Каз, откусив сандвич, — можешь сходить к Джесперу и Уайлену, пока меня не будет. Потом я заеду за тобой.       — Ты не против? — хмыкнула она.       Его взгляд на миг застыл, и сам Каз чуть склонил голову, будто пытался разглядеть в её словах скрытый смысл или будто она заговорила с ним на незнакомом языке.       — Почему я должен быть против? — хотя Каз догадывался, что даже будь он против, Инеж бы всё равно совершила задуманное.       Она пожала плечами.       — Не знаю даже, — пробубнила Инеж себе под нос, приопустив глаза, чтобы вглядеться в мутную поверхность кофе. — Думаю, лучше было бы спросить иначе. Просто когда я в особняке, ты иногда смотришь на Джеспера так, будто уже мысленно рассчитываешь стоимость его похорон.       Каз издал тягостный вздох.       — Я рассчитываю её не мысленно, — прозвучало угрюмо, — и не иногда.       — Ты слишком жесток к нему, — прошлась Инеж по нему мягким укором.       — Чтобы он не забывал старую жизнь, прохлаждаясь в хоромах Уайлена, — поучительно парировал Каз, доев сандвич. — Так, нахождение ванной ты знаешь. Холодильник полностью в твоём распоряжении, как и вся квартира. Ноутбук тоже. Кофе можно пить в неограниченном количестве, у меня запас на месяц. Вино тоже можешь открыть, если возникнет желание. Проще говоря, веди себя так же, как вела бы себя дома.       Каз подумал о том, что прозвучало последнее слишком уж официально.       Но Инеж либо не обратила внимания, либо привыкла к его манере речи.       — Что ж, хорошо, — миролюбиво приняла она его условия.       Он встал со стола медленно, и закономерный вопрос не заставил себя долго ждать: «и что же теперь?»       Каз подумал, что мог бы положить чашки в раковину или сполоснуть их самому, чтобы не оставлять на Инеж рутинное дело. Он мог бы поблагодарить её за завтрак и заботу, от которой отмахивался годами.       Он мог бы сделать столько всего, но он выбрал наклониться, да так, что она затаила дыхание (но почему, спрашивалось? Неужели за столько лет в банде и в охоте на работорговцев она не привыкла к внезапным броскам со стороны врагов? Или же…). Он выбрал прильнуть к ней и поцеловать в макушку — почти трепетно, осторожным росчерком, не имевшим ничего общего с их общим вчерашним порывом необузданности, после которого обрели недолгую свободу потаённые кошмары прошлого.       «Полторы недели», — трезвоном, не щадя.       Осталось восемь дней, прежде чем она покинет Лондон, и отчего-то ужасающий восьмой день разум Каза автоматически обозначал как «прощание».       Инеж тихо выдохнула, подавшись к нему ближе, прижавшись.       — Возвращайся скорее, — слетело с неё то, чего Каз почему-то ожидал услышать меньше всего.       Но разве он сможет воспротивиться? Сможет сказать прямо, что там, в стенах казино, у него могло быть столько дел, что вернётся он только на рассвете?       — Хорошо, — согласно ответил Каз.       Возможно, дел этих и не будет, и он вернётся домой сразу после короткого осмотра, посвятит весь день себе и ей, не думая ни о счетах, ни о записях с камер.

* * *

      Каз припарковал машину недалеко от «Клуба Воронов», но уже на таком расстоянии отчётливо слышал счастливые возгласы из казино. Причин для удивления быть не должно, — скорее всего, кто-то выиграл большой куш и не смог сдержать эйфории — но в голосах он быстро распознал Отбросов. А это уже было поводом для лёгкого непонимания и предчувствия, что первая же минута в игорном доме начнётся вынужденными злобными нотациями для расшумевшихся подчинённых.       «Я как будто за обезьянами смотрю», — недовольно поразмыслил Каз, хлопнув дверью порше и так некстати вспоминая, как эти же обезьяны насмехались над двенадцатилетним ним за слишком юный возраст.       Он зашёл в «Клуб Воронов» раздражённо, не внимая взглядам посетителей, и сразу принялся искать источник шума. Поиски увенчались успехом довольно быстро: причиной оказались Отбросы, сгрудившиеся вокруг Пима и выкрикивающие поздравления. Логично было бы допустить, что у него день рождения, и Каз уже готов был пообещать своему солдату не награждать его сегодня коронным подзатыльником, но он тут же вспомнил, что день рождения у Пима в декабре.       Хорошо, что была Аника, которая могла доложить ему о происходящем.       Не так важно, что Аника эта, которая должна была смотреть за происходящим, сидела на барной стойке, — не за даже, а на — и потягивала какой-то кислотно-голубой коктейль, а после чуть не подавилась им, краем зрения увидев босса.       — Что здесь происходит? — без приветствий строго обратился к ней Каз.       Аника прокашлялась, поздно проведя тыльной стороной ладони по губам, чтобы стереть остатки напитка.       — Пима поздравляют, — коротко отрапортовала она.       Каз слегка нахмурился.       — Это я и так вижу, — отрезал он холодно. — С чем это его поздравляют, что ваш слоновий ор слышно даже на парковке и что Отбросы не заметили моего прихода?       — Пим женится.       Бровь Каза изогнулась.       — В самом деле? — без тени заинтересованности хмыкнул он. — И на ком же?       Аника вдруг расплылась в торжествующей ухмылке, а следом горделиво ткнула себе в грудь пальцем.       — На мне. Он сделал мне предложение вчера, — жеманно провозгласила она, ухмыльнувшись шире, когда услышала от него фырканье. — Что такое, Бреккер? Ревнуешь, что упустил такую конфетку?       — Сочувствую, скорее. Пиму.       Сменившая настрой Аника цыкнула, закатив глаза.       — И как Призрак тебя только терпит… — с презрением спросила она в пустоту.       Каз смерил её усмиряющим взором, поборов тягу по-мальчишески дёрнуть её за светло-пшеничный хвостик (и то поборов только потому, что ещё не рассчитает сил и вырвет со скальпом).       — Тебя это уже не касается, — сурово отсёк он.       Не восприняв всерьёз его бесстрастное замечание, Аника с достоинством, якобы задетым им, вздёрнула рассыпанный веснушками нос и отвернула от него лицо.       Порой Каз думал, что надо напомнить лейтенанту о вертикали власти, чтобы она лишний раз не кичилась перед ним, но до сих пор дело ограничивалось лишь тонкими мерами возмездия, чтобы заставить её пожалеть о своей дерзости.       — Передай Пиму мои… соболезнования, — без всякого выражения отозвался он, проходя мимо Аники.       — А, да, босс, — «босс» она произнесла намеренно сквозь зубы, но так, будто для вида, и щёлкнула пальцами, как бы прося его внимания. — В кабинете тебя уже полчаса как ждёт почётный гость.       — В моём кабинете? — отрывисто, только он прервал ход, чтобы повернуться и взглянуть на невозмутимо сидевшую Анику. Невозмутимо. И это раздражало едва ли не так же, как и то, что Отбросы позволили чужому человеку войти в его кабинет и… — За ним следит кто-то? Киг, Реддер…       — Никто. Он там один.       …и оставили его без присмотра.       Иногда Каз понимал Хаскеля с его пристрастием приложиться к бутылке алкоголя: он бы тоже с радостью спился вместо того, чтобы годами мутузить себе лоб ладонью от безрассудных поступков банды.       Глубокий вдох. Выдох — точно такой же.       — Аника, объясни мне, как вы могли позволить кому-то сидеть в моём кабинете и даже не удосужиться приставить к нему кого-то из банды?       — Есть небольшая проблема, — увёртливо протараторила Аника, качнув левой ногой. — Этот гость пришёл прямо из налоговой. Говорит, тебя поймали на неуплате налогов и хотят с этим разобраться.       Взгляд Каза тут же сделался тяжелее, но плечи, напротив, выпрямились, и ладонь стиснула темя ворона на трости.       — Из налоговой пришёл, значит… — прошипел он так тихо, что вряд ли Аника уловила его хрип, и без промедления проковылял к лестнице.       С налоговиками ему разбираться не впервой: те приходили и раньше, когда Каз был совсем юн, но уже умело управлялся ведением дело в казино. На протяжении многих лет ему активно тыкали в отсутствие деклараций и с алчным злорадством надеялись обнаружить во всём этом доказательство того, что мальчишка понятия не имел, чем занимался. Впрочем, у него уже тогда замечался талант выходить сухим из воды и дурить стариков из казённой конторы: всего-то надо было выучить налоговые правила лучше самих инспекторов, заранее просчитать вопросы, которые ему зададут, не позволять застать себя врасплох и предъявлять фальшивые счета и записи, подтверждающие оплату.       Однако сегодня настроение Каза не располагало к их приходу, поэтому он искренне пожалел, что не скинул всю на ответственность на Отбросов и так рвался пойти на работу.       «Лучше бы дома сидел», — удрученно вскипело в мыслях.       «Да, сейчас бы с Инеж целовался, а не вот это вот всё».       Внутренний голос возник как из ниоткуда, и дрогнувший Каз нервно заткнул его как назойливую мушку.       В паре шагов от двери кабинета он подумал: а не притвориться ли, что новость о прибытии инспектора прошла мимо него, и выждать, пока тот сам уйдёт? Или же ворваться и проворчать, что у него совсем не было времени на диалог, и вытолкать матерящегося гостя за порог?       «Тогда он придёт завтра, — омрачился Каз, очутившись перед дверью, — а завтра я могу быть в настроении похуже».       И с этим решением он дёрнул за ручку, чтобы в следующую секунду открыть себе вид на кабинет, размашистое окно, окрашивающий помещение в золото солнечный свет… и толстячка в очках, больше походившего на жабу в галстуке, чем на человека.       Услышав скрип двери, он повернулся и посмотрел на заходящего Каза с таким лицом, как если бы хозяин казино посмел нарушить его покой приходом в собственный кабинет.       — А, мистер Бреккер, — небрежно выдал налоговый инспектор. — Рад видеть, что вы удосужились почтить меня своим присутствием. Меня зовут Брайан Пенроуз…       — Давайте без формальностей, я сегодня не в духе.       Пенроуз скривился на его нахальный ответ и выпучил свои глазища.       — Какое счастье, что ваше настроение не входит в перечень обстоятельств, освобождающих от уплаты налогов! — фыркнул он, глядя на собеседника с презрением.       Каз выдохнул с досадой, точно крупно сожалел о недавно принятом решении не притворяться отсутствующим.       «Лучше бы с Инеж остался», — заключил.       «Я же говорил».       На этот раз он не стал спорить.       — Если бы и это входило, вы бы первым об этом узнали, — сухо уведомил его Каз.       — Поверьте мне, мистер Бреккер, я пришёл сюда не для обмена любезностями.       — Это взаимно.       Глаза Пенроуза, и без того смеженные по-лягушачьи, сузились сильнее, и Каз терпеливо выжидал секунды, когда со рта инспектора слетит характерное «ква!».       — Тогда перейдём к делу, — не выдержав, снова возобновил Брайан их диалог. — На протяжении последних восьми лет ваша деятельность вызывает вопросы у налоговой службы…       — Всего лишь восемь? — рассеянно переспросил Каз, намеренно перебив собеседника. — Что-то ваша контора даёт задние, либо же у вас проблемы с математикой: ваши рожи мелькали здесь, когда мне было ещё тринадцать.       — Это не имеет значения, — рявкнул Пенроуз.       — Имеет, конечно. Люди вроде вас приходят в мои заведения и машут цифрами перед моим лицом. Теперь я сомневаюсь, что они достоверны.       — Очень даже! — напыщенно фыркнул инспектор на его сомнения. — И если в ком и надо искать изъяны, так это в моих коллегах, которые до сих пор ничего не предприняли. Отсутствие налоговых деклараций за соответствующие периоды, несоответствия в финансовых документах, несколько незадекларированных источников дохода…       — «Несоответствия»… — в очередной раз оборвал Каз его душещипательную речь. — Какое удобное слово. Обычно им пользуются, когда ещё не придумали, в чём заключается нарушение.       — О, правда? — Пенроуз скрестил руки на груди. — Вы наверняка подобрали получше слово.       — Будьте уверены.       Каз встал со своего места медленно, но решительно, чтобы возвыситься над заёрзавшим на стуле Пенроузом, заслонить собой свет и пространство. Руки улеглись на стол, и взгляд сверляще вцепился в налогового инспектора.       — Вы пришли в моё казино. Зашли в мой кабинет. Без приглашения, — последнее он практически сцедил в нарастающем неистовстве, — вы перебираете мои документы и при этом говорите мне о нарушениях.       — Моя должность позволяет мне эту вольность, — самодовольно осадил его Брайан. — А вот вам я бы посоветовал…       — Я не нуждаюсь в советах.       — …поменьше ёрничать. Столько лет уклонения от налогов и фальшивые документы — серьёзное преступление. Если дело дойдёт до уголовного преследования, мистер Бреккер, речь может зайти о нескольких годах лишения свободы. В худшем случае вы можете получить до семи лет.       Каз вспомнил лондонские тюрьмы и на миг помрачнел, вспомнив, что замки там самые простые. Даже убегать интереса не будет.       Пенроуз, очевидно приняв его молчание за испуг, довольно хихикнул.       — Надеюсь, теперь вы понимаете, насколько всё серьёзно. Больше восьми лет! — и, как недовольный старший, налоговик ещё и вздёрнул указательный палец. — Как минимум восемь лет вы прекрасно знали о своих обязательствах, но предпочитали их игнорировать! И ведь дело даже не только в самой задолженности, — продолжил Пенроуз, перелистывая бумаги. — Вы ведь понимали, что ведёте коммерческую деятельность. У вас есть сотрудники, поставщики, оборот, постоянные посетители и всё в таком духе. Деньги проходят через ваши руки ежедневно.       — Да, это самое приятное достоинстве работы.       — И вы не могли не знать, что с этого платятся налоги, — грубо брякнул Брайан.       — Разумеется, знал, — лениво протянул Каз.       Пенроуз на секунду замер, будто не ожидал столь спокойного признания, но в следующий миг снова принял привычное недовольное состояние.       — Тогда тем более непонятно, зачем вы столько лет это делали. За все годы ни пенни!       — Вы говорите об этом как о величайшем оскорблении.       — Для налоговой службы это оскорбление! — взъелся инспектор, выпучив злые жабьи глаза. — Знаете, почему власти ещё не снесли Бочку? Потому что все заведения платят налоги! Кроме ваших. Платят все: и казино, и собачьи бои, и бары, и бордели.       Каз отмерил беззвучный поклон головой, выдавая молчаливое согласие.       — Удивительно, что вы так хорошо изучили инфраструктуру. Даже про бордели осведомлены. Наверное, много о них знаете, — безмятежно похвалил он Пенроуза, заставив того вскипеть от злости сильнее прежнего.       — Да, представьте. Я знаю этот район, поэтому я бывал в борделях и раньше.       — И по работе?       — И по работе.       Брайан Пенроуз осёкся, резко замолчав.       Каз замер напротив с нечитаемым выражением лица, неотрывно взирая на инспектора. Помедлив немного, он скрестил руки домиком и приблизил ко рту, чтобы следом склонить набок голову, как бы изучая сидевшего перед ним человека и разглядывая его с совершенно новой стороны.       — «И по работе», — он бы усмехнулся, но ему вдруг стало совсем не смешно. — Какая интересная формулировка для налогового инспектора.       Пенроуз покачал головой, стремясь отгородиться от этой темы.       — Мистер Бреккер, не ищите в моих словах того, чего там нет, — предостерёг его инспектор.       — Я ничего не ищу, — бесстрастно хмыкнул Каз. — Вы сами довольно щедро делитесь со мной всем нужным. Бордели Бочки редко посещают по служебной необходимости. В каких именно вы бывали?       — Это не имеет отношения к происходящему.       — Вы только что сделали это частью нашего разговора.       — Это не ваше дело! — попытался защитить Пенроуз свою честь.       — Пока вы сидите в моём кабинете и так уверенно рассказываете мне, насколько хорошо знаете мой район — моё, — жёстко подчеркнул Каз.       Стушевавшись, Брайан поджал губы, точно вспомнив, с кем сидел, и напомнив себе следить за словами лучше.       — Я знаю Бочку исключительно по работе, — важно ответил Пенроуз.       — Разумеется, — апатично произнёс Каз, чтобы следом выдержать короткую паузу, а затем, как бы между прочим, добавить: — Вы ведь сказали, что бывали в местных борделях. И по работе.       — Мистер Бреккер…       — Во всех? — оборвал он блеяния инспектора.       — Да.       — И по работе бывали во всех?       — Д…       Он отдёрнул себя, но слишком поздно.       Каз всегда знал, за что ухватиться.       — Какое усердие, — глумливо похвалил он Пенроуза. — И в «Зверинце» были?       — К-конечно, — ломанно проронил инспектор, негодующе хмурясь для вида, но уже заметно чувствуя неуверенность в своих словах.       — И по работе?       — Я же уже сказал! — перешёл тот на крик, разве что не ударив кулаком по столу. Быть может, догадался, что такой вольности Грязные Руки ему не простит.       — Ясно. И по работе, — заключил Каз, акцентируя особое внимание на всё меняющем «и» и при том не являя собеседнику, как внутри всё клокотало с каждой секундой, как разговор заходил дальше. — Знаете, в «Зверинце» довольно специфический контингент.       — Как и во всей Бочке, — с презрением дополнил Пенроуз.       — Верно, — не стал увиливать от правды Каз. — Так значит, вы настолько хорошо знакомы с этим районом, что можете с уверенностью перечислить все заведения?       — В рамках служебных обязанностей — да!       — Конечно. Конечно.       По Брайану видно: второе «конечно» ему нисколько не нравилось.       Впрочем, много чего и Казу в услышанном и аналитически сопоставленном не нравилось. Даже если окажется, что где-то он допустил осечку — ему резко стало всё равно на всевозможные погрешности.       Можно искать закономерности, противоречившие тому, что он успел про себя обозначить неоспоримой истиной, но Каз отчётливо понимал: он пожалеет, если этим днём так просто отпустит Пенроуза. Что-то примется назойливо досаждать, ворочаться в нём, каждый миг обращаясь голосами самыми разными: голосом своим, голосом Инеж, голосом брата, который всё никак не собирался оставлять его в покое.       И во всех одинаково, каким бы тот ни был, предстанет укор — тот единственный, который Казу невмоготу вынести.       — Тогда вы наверняка помните и девушек, которые там работали, — будто бы безразлично заметил он.       Брайан Пенроуз, до этого брезгливо стряхивающий со штанов невидимую пыль, вдруг резко поднял голову и уставился на Каза.       Обстановка сменилась, и в глазах босса Бочки отныне ничего, кроме льдистой решительности, заставившей инспектора пожалеть о своём приходе и излишне длинном языке.       — Или, — нарочито устало продолжил Каз, — вы всё-таки не настолько хорошо знакомы со «Зверинцем»?

* * *

      В дверь постучали, и не успел Каз ничего ответить, как Аника сама зашла.       — Из «Серебряной Шестёрки» зашёл Красный Феликс! Передал, что там задержали шпиона из Обломщиков. Его отпустили со сломанными руками и выбитым глазом.       — Чудесно, — безэмоционально резюмировал сидевший за ноутбуком Каз.       Аника тряхнула копной волос, издав пренебрежительное «ц!».       — Хоть бы похвалил нас с ним за работу или порадовался, что…       Она прервалась, замерла, так и не договорив то, что вертелось на языке.       Ни с того ни с сего Аника принюхалась, точно уловив что-то в воздухе, и скоро сморщилась, посмотрев на босса с неподдельным возмущением.       — Фу! — выдала она намеренно громко, для полной красоты картины ещё и зажав нос пальцами. — Что у тебя за вонища? Ты что, опять кого-то убил?       Каз прервал дело и поднял на лейтенанта безучастный взгляд.              — Аника, ты жена Пима. Иди ему и устраивай допрос, — устало посоветовал он.       — Вообще-то, пока что только невеста.       — Ну так начинай примерять роль уже сейчас.       — А где налоговый инспектор? — не внимая его словам, она заозиралась по сторонам в поисках Пенроуза.       — Аника!       — Ну всё-всё, я уже ухожу. Можно же один раз вежливо попросить, а не орать! — и с этим ворчанием Аника хлопнула дверью, оставляя босса одного.       Каз выдохнул так тяжело, точно на плечи ему водрузили целую каменную глыбу.       «Где я и где вежливость?» — поразмыслил он с долей ожидаемого скептицизма, вставая с места, чтобы тут же проковылять в сторону шкафа. Принюхался — и впрямь, запах стоял не лучший, и порой Каз благодарил болезнь, притупившую его обоняние.       Он открыл дверцу шкафа лениво, как бы неохотно. Та протяжно скрипнула, и с мглистого пространства вывалилось, тогда же грубо шмякнувшись об пол, выпотрошенное жирное тело Брайана Пенроуза, незряче смотревшего куда-то перед собой. На животе его зияло багровое отверстие, и стоявший над ним Каз медленно перевёл взор к шкафу, отмечая лежавшие в тёмном углу скользкие петли: кишки инспектора так и остались там, в пыли и грязи, отделённые от хозяина.       Возможно, его заподозрят в пропаже Пенроуза. Возможно, инспекция пустит на него ищеек из полиции и попытается зажать в угол тюремной камеры.       Он найдёт выход из ситуации. Если не из ситуации, то из тюрьмы.       Каз взглянул на тело Пенроуза как сквозь стеклянную толщу, уже не отделяя его из общего интерьера. Трость шелохнулась, и кончик поцарапал инспектора по щеке, оставляя на коже алеть соответствующий след.       Всё могло быть ошибкой, появившейся из-за неумения Брайана держать язык за зубами и подбирать слова. Он ведь мог оказаться в «Зверинце» до того, как туда приволокли Инеж. Он мог прийти туда после того, как она покинула бордель, связав себя с новым контрактом. И даже если подумать глубже, то Пенроуз мог зайти туда и в год пребывания Инеж в рабстве, но заплатить не за неё, а за любую другую девушку.       А могло быть и наоборот. Могло так быть, что у его ног — одна из множества причин, почему Инеж так пугали неосторожные прикосновения.       Каз вспомнил вчерашнюю ночь, как она, пленённая в дрожь, судорожно отползала подальше от него — точно он мог, утеряв голову, сорваться и прижать её собой к матрасу, как с ней поступали ещё до их встречи. От этой мысли он, не утруждая себя эфемерными «не стоит», пронзил копьём трости глаз Пенроуза, и из отвратительного месива, булькнув, беззвучно хлынул бордовый штрих. Надо будет помыть пол, но запах крови к тому моменту уже пропитается.       Положение дел далеко не лучшее.       Если так подумать, то сколько мужчин успело воспользоваться безысходностью Инеж, тогда как она провела в «Зверинце» почти целый год?       Много. Их могло быть много.       Такое число, которое Казу знать бы не хотелось.       Мир велик, количество людей в нём — тоже, но ему приходилось со столькими заключать сделки, стольким пожимать руки — конечно же, тогда ещё в перчатках — и мимо стольких проходить, не цепляя взглядом. Вероятность того, что один из них мог быть клиентом Инеж, высока донельзя. Вероятность того, что один из таких сейчас сидел в зале казино — ни разу не фантомная, и нечто зверское, такое знакомое, чего он не вкушал с ночи в Тилбери, очнулось в нём.       Жажда возмездия. Жажда крови.       Жажда защиты.       В ту ночь, когда он выламывал Гинсбергу кости, когда он остервенело выкалывал ему глаза голыми пальцами, в нём взыграла вовсе не месть. Подлинный случай скорее дежавю, от которого тянуло спуститься в зал и превратить казино в кровавое побоище — просто так, старательно оправдывая тем, что наваждение не оставляло в нём ничего другого.       На мычащем вздохе Каз прикрыл лицо ладонью.       «Я схожу с ума», — омрачился он, массируя виски.       Хотя разве прежде он не был безумцем? Не был им в двенадцать, подойдя к порогу Отбросов, и не был им в семнадцать, когда впустил Инеж дальше, чем положено людям в его жизни?       — Каз, я что ещё хотела передать…       Он обернулся нервно, дёрганно, сверкнув злобными глазами на не вовремя появившуюся Анику.       Открыв дверь, она бегло опустила взгляд на пол и тут же обнаружила лежавшего там инспектора, но ничего в выражении лица лейтенанта не выдавало ни ужаса, ни ошеломления.       — Оу… — только и сказала Аника.       И правда. Оу.       Лучше и не скажешь.       Каз стиснул челюсть. С нею же — и трость.       — Для тебя задание, — сдержанно обратился он к ней, — поможешь мне спрятать нашего дорогого инспектора… или то, что от него осталось.       — Лучше бы не заходила, — пробубнила недовольная исходом событий Аника.       — Поздно плакаться. Выбирай: лопату в руки или тащишь останки?       Анике долго выбирать не пришлось, и она даже с радостью удалилась на пару минут, чтобы вернуться вскоре с трупным мешком. Разве что жаловалась время от времени на завтрак, который готовился вырваться из неё, и с демонстративным отвращением отворачивалась, чтобы не смотреть на избитое тело Брайана Пенроуза.       В какой-то момент Каз не выдержал:       — Ты что, в первый раз труп в мешок прячешь?       — Нет, но приятного как всегда мало! — не стушевалась Аника. — И мало того, что дохлятина, так ещё и…       Раздалось хлюпанье, от которого тирада лейтенанта прервалась.       Тогда и случилось то, от чего Казу не заложило уши:       — ТАК ТУТ БЫЛА ДЫРА?! — завопила Аника, пару секунд назад не знавшая, что кровавая рана на брюхе Пенроуза — это вовсе не царапинка ножом, а целая дыра, открывающая ей проход в удивительный внутренний мир инспектора.       — Да, было дело, — преспокойно ответил Каз.       — Я ЗАСУНУЛА ТУДА РУКУ!       — Я вижу.       — О БОЖЕ, Я ЗАЦЕПИЛАСЬ ПАЛЬЦАМИ ЗА ЕГО КИШКИ!       — Не-а, кишки вон там, — для наглядности ещё и он ткнул пальцем в приоткрытый шкаф. — А ты, скорее всего, касаешься сейчас его селезёнки.       — А-А-А-А-А-А-А!       — Ага… тьфу, — скривился Каз, нечаянно дотронувшись до обагрённой кровью жирной кожи Пенроуза.       Касаться трупов ему не впервой: приходилось ведь и собственноручно вытягивать кому-то из вспоротого брюха внутренности, и добивать едва дёргающиеся остатки, и выбивать зубы с измазанными в кровь дёснами.       С одним условием: тогда на нём зачастую были перчатки, а в другие разы механизм рассудка изводил аффект.       От давних страхов не осталось ничего, и даже перчатки, броню, на которую он привык полагаться, Каз позволил Инеж увести с собой в Непал. Теперь же, на кратчайшую, почти незримую секунду, те вспыхнули под слоем кожи и тут же отрешённо отцвели. Явились беглой тошнотой, наверняка пёстро разукрасившей его щёки болезненной зеленью, и вспомнились воды ненавистной, вечно преследующей его с каждого угла Лондона Темзы.       — Пфу-у-у-у-у! — вытянули его в реалию писки Аники. — Я не так представляла себе этот день!       — Считай, что это мой тебе особый подарок перед свадьбой, мой дорогой лейтенант, — бесцветно отозвался Каз.       — Я вся в крови! — отчаянно пропищала она, взмахивая залитыми в красный руками. — Как я покажусь Пиму в таком виде?!       — Ну-ну. Подумай об этом иначе. Может, его такое только заводит? Сожалею, конечно: тогда Пим точно припрячет банку свиной крови для вашей первой брачной ночи, — и, не поднимая головы на соратницу, Каз прытко увернулся — очень вовремя, чтобы ему в лицо не прилетело что-то из органов Пенроуза, который захныкавшая Аника выудила и швырнула в него от бессилия. — А вот этого делать не стоило. Лучше помой руки и иди за мной.       Смирившись со своей участью, Аника стрелой умчалась в уборную.       Минуты через две они уже спускались. Лейтенант — с лопатой в руке и боевым видом, будто она вовсе не труп шла закапывать, а отбиваться этой лопатой от оравы озлобленных недругов. За ней хромал и Каз, несущий самого трупа. Поначалу он попытался закинуть мешок на плечо, но Брайан Пенроуз оказался настолько упитанным, что кости Каза, загремев, окатили его всеми ругательствами Бочки, и потому на плече его лежали только ноги инспектора. Голова в то время то и дело ударялась о ступени, и не будь в зале так шумно, посетители непременно обратили бы внимание на неумолчный стук рядом с ними.       Он ненадолго прервался, чтобы выровняться и поправить сползающего с него мёртвого Пенроуза.       «Никто и не смотрит, — заметил Каз равнодушно, оглянув занятых посетителей. — Вряд ли бы они удивились, узнав, что в мешке».       Он старался идти размеренно, подстраиваясь под шаг спешащей впереди Аники. Задняя дверь казино была не так уж далеко, но с грузом на плече и тростью в руке путь ощущался куда длиннее обычного, и потому наружу они выбрались не сразу. Сложнее то, что двигаться приходилось в толпе, и посетители, не узнав босса и не удивившись его ноше, провожали его раздражённым шиканьем.       Жители Бочки — и те смотрели на мешок без интереса, заранее зная, что содержимое мало связано с украденными из банка деньгами.       Но как бы то ни было, вспоминая о вероятности прихода полицейских, Каз решил не рисковать.       — Поворачивай направо, — отдал он указание Анике после того, как рассёк небольшую дистанцию между ними и приблизился достаточно, чтобы его слышала только она. — Иди вперёд. Там выйдем на почти безлюдный пустырь.       Аника ядовито усмехнулась.       — Почти? — с намёком на издёвку. — А если на кого-то наткнёмся? Тебе для этого нужна лопата?       Каз не выказал раздражения от её язвительности. И вздох не издал — она того не стоила.       — О, нет, — произнёс Каз с деланным удивлением. — Лопата нужна тебе.       Аника обернулась через плечо и ошалело взглянула на него.       Уже скоро, на указанном им пустыре, она бубнила под нос все существующие проклятия, попутно выкапывая яму. Рукава клетчатой рубашки Аника засучила, но это не спасло их от осевшего на ткань песчаного слоя, как и не спасло медово-русые волосы, собранные в высокий пучок на затылке.       Следивший за её порывами притупленной ярости, Каз хмыкнул.       — Глубже рой, — сказал он буднично, восседая на спрятанном в мешке Пенроузе. Кажется, сидел он у инспектора на затылке, прижав того лицом к земле.       — Может, ты бы и занялся этим вместо того, чтобы сидеть и командовать? — огрызнулась на него Аника, не прекращая работу.       — У меня нога, — с притворным сожалением напомнил Каз, легонько постучав тростью по иссушенной земле, — так что я лучше постою на страже твоей чести и совести, лейтенант. В следующий раз будешь послушнее и такого не повторится.       — Иногда я ненавижу людей, которые не смогли тебя убить!       — Ты не одна такая.       — Намекаешь на Призрака? — нагло фыркнула Аника.       — Не намекаю — говорю прямо. И мы условились, что тебя это не касается, — последнее Каз добавил строже и холоднее, точно пытаясь передать во всей красе одной лишь интонацией, что если она не успокоится, он придумает наказание похуже, чем выкапывание ямы.       Она снова фыркнула, но спорить не стала.       Пока лопата вгрызалась в почву, Каз подслеповато впился взглядом в пустоту, якобы не различия в этом нагромождении ни цвета, ни текстуры, ни очертаний.       Брайан Пенроуз мог быть жертвой его чудовищных заблуждений, а мог быть и одним из безликих, насилу забытых лиц из мучительно-долгого года, ещё не до конца вычеркнутого из памяти Инеж. Посмотреть назад, посмотреть вперёд — везде ведь могли оказаться десятки таких Пенроузов, сотни и больше, которые не ответили за содеянное и которым он по сей день позволял жить припеваючи.       Осознание не приносило облегчения. Скорее напоминало голод, который утоли не утоли, а тот упёрто вернётся снова, стоило хоть немного зазеваться.       — Всё, — прокряхтела выходящая из ямы Аника, грубо откинув лопату. — Выкидывай сам. Я и так сделала больше положенного.       Каз не оспорил, не ответил, не взглянул на неё.       Он выкинул тело Пенроуза без особой торжественности, пнув мертвеца аккурат по заплывшим жиром рёбрам. Инспектор шлёпнулся на щербатое дно почти с тем самым грохочущим звуком, с каким недавно вывалился из шкафа, и Каз отметил про себя эту симметрию с мрачным весельем. Лишь виду не подал, оставаясь мертвецки непроницаемым.       Их много. Каждый из них мог проходить мимо него по меньшей мере десяток раз.       Они все жили. Воспоминания Инеж о них жили так же.       Привлечь пауков, чтобы они прочесали Лондон и отыскали половину из них, а он воспользовался добытой информацией и превратил в костяное алое месиво? Наверное, Инеж не простит за то, что он присвоит себе право отомстить за боль, от которой она училась отрешаться.       Но ведь если так подумать, то ей и не обязательно знать о его планах.       — Всё хорошо? — нарочито громко прокашлялась Аника, видимо, заметив, что он смотрел на забившийся на дне мешок слишком долго.       Каз вздохнул, не отводя взор.       — Да, — по интонации становилось ясно, что ничего не хорошо, но Анике хотя бы здесь хватало ума не допытываться. — Возвращайся в «Клуб Воронов». Дальше я сам. Потом поеду домой.       Аника не верила в его деланно твёрдое «да», но будь так — она не стала препираться. Постояв от силы полминуты, она сделала нерешительный шаг в сторону, и только позже, не услышав от него ничего позже, двинулась обратной дорогой. Вскоре Каз остался наедине с Пенроузом, бескровно валявшимся в буграх ямы, и, неумело выйдя из транса, он потянулся за лопатой. Ощущение того, что он что-то всё-таки не доделал до конца, досаждало с неумолимой назойливостью.       Каз мог найти их всех. Есть ли что-то в этом мире, на что он не способен, когда это связано с тем, чтобы выпотрошить и не оставить ничего от некогда живой плоти?       Он мог не говорить Инеж о содеянном и не теребить ей разум непрошеными мыслями, а мог и явиться к ней в одежде, из которой можно было бы выжать несколько галлонов — не его — крови, и при том — в пугающем ясности ума. Сказать ей: «их больше нет!», в один день, когда никого из них, посеявших в ней гнилую боязнь, и правда больше не будет (лишь умолчит, что в ходе дела могли погибнуть от его рук те, которых он только подозревал, не основываясь ни на каких обстоятельствах и доказательствах). Может, тогда ей больше не придётся идти по улицам и озираться, боясь увидеть в ватаге образов надменно-спокойные лица тех самых.       Яма с инспектором была засыпана наполовину. Узел выглядывал тонкими нитями из песчаной груды, и Каз неторопливо скрыл его, утаивая от взора всего мира своё преступление.       И сказал себе с удручающим осознанием: «это не поможет».       Он мог убить их, заставить перед смертью сожалеть обо всём, заставить обезумевше кричать о прощении, а после полоумно вгрызться, чтобы их страдальческие крики слышала вся столица. Он бы выкидывал их трупы в трущобах, на радость голодным бродячим собакам, либо же просто — чтобы они сгнили в пыльных углах, изъеденные трупной мошкарой и страшной вонью. Он бы не дал никому из них умереть быстро (Каз, по правде, и не умел этого делать: он всегда, сколько помнила Бочка, убивал долго и мучительно), но это всё равно не сотрёт память Инеж.       Он не перестанет, глядя ей в глаза, видеть отражения войны, в которой ему ещё немного — и будет отведена роль кого угодно, но не её союзника.       Закончив закапывать яму, Каз постоял немного перед мелкими земляными рытвинами. После ушёл, как наугад, не разбирая дороги перед собой, не видя и не слыша ничего. Казалось, у него перехватило связки, и координация оттого ни к чёрту.       Ему не впервой убивать. Ему не впервой убивать кого-то, кто дотронулся до Инеж (и пусть дальнейшее обследование показало, что ни Гинсберг, ни остальные из его шайки не успели добраться до неё — это неважно: Каз избивал его той ночью в уверенности, что опоздал и позволил случиться худшему).       «Тогда почему сейчас всё ощущается как-то по-другому?» — конвульсивно дёрнулся вопрос, пока он садился в машину.       Порше отъехал от казино. Скоро Каз покинул территорию Бочки.       Время текло стремительно, хотя чувство такое, будто прошло не больше часа. По крайней мере, часы близились к шестнадцати, и даже если сбросить на небольшую ошибку в механизме, то сменившийся цвет неба врать ему не мог.       И теперь ему как никогда нужно было выбраться из этого опротивевшего мира: подальше от Бочки, подальше от городского переполоха, подальше от всего-всего, что распростёрлось за стенами квартиры. В другой раз Каз бы, возможно, решил, что в таком состоянии не стоило садиться за руль и мчаться среди других машин, — и придумывать, как уклониться от штрафа за превышение скорости — но когда он рассуждал здраво, если вспомнить всю его жизнь, каждый год, начиная с выхода из Баржи Жнеца?       Окрестности Лондона смазывались в цветастое, вычурное полотно.       Люди, дома, магазины, небоскрёбы — всё превратилось в карикатурное, уродливое месиво.       Кажется, он проехал на красный.       «Плевать», — в противовес всему безмятежно отметил Каз.       «Плевать».       Дорога вильнула в поле зрения то ли из-за скорости, то ли из-за того, что сам Каз давно перестал доверять собственному зрению. В голове до сих пор звенело — эхом — падение земляных комьев, спадающих на дно ямы.       Будь он в себе, а не действуй он в порыве притупленной ажитации, то Каз бы посчитал удачей наконец-то доехать до дома и припарковаться, избежав аварий. Но нет, ни разу — он больше не думал о дороге, не думал о машине, и с ними же пытался вытряхнуть из сознания любую мысль, связанную с «Клубом Воронов» и Пенроузом. Хотя бы на первые пару часов, пока он не очутится в квартире и не придёт в себя, пускай Инеж там и не окажется: она, насколько Каз помнил, собиралась наведаться в особняк, и скоро ему придётся поехать и забрать её, чтобы решить, что делать остаток дня (и желательно — что делать остаток дней, которые у них остались).       Ступени показались бесконечными. Привыкший к подъёмам и научившийся не внимать пульсации в колене, — и вспомнив об ортезе, который привезла ему Инеж — Каз впервые ругнулся на отсутствие лифта.       В квартиру он зашёл второпях, как будто зайди туда — и всё, все надуманные рассудком монстры, которых он, казалось, давно разучился бояться, остались позади. Тут же, зайдя внутрь, удивился, уловив раскинувшийся по коридорам запах, которого в его доме никогда не было и быть не могло.       Во всём этом Каз безошибочно ухватился за присутствие.       — Инеж? — с оттенком удивления.       — Да? — услышал он в ответ.       Трость загремела по полу, и Каз торопливо проковылял на звук её голоса.       — Я думал, ты у Уайлена, — озвучил он вслух недавние мысли, шагнув в гостиную, где Инеж сидела за ноутбуком.       — О, нет. Сегодня решила побыть дома, — и Каз никогда не сможет лаконично объяснить, почему в нём так озарилось оттого, что Инеж назвала его квартиру домом. — Как на работе?       Он громко вдохнул, и все слова мигом затерялись, затянулись в прочный ком.       «Я убил налогового инспектора, Инеж».       «Возможно, он один из тех, кто приходил к тебе в борделе».       «А, может, я просто надумал лишнего и ты его даже не знаешь».       «И я не знаю, что для тебя будет хуже».       — Хорошо, — всё, что смог выдавить Каз из себя. — Аника выходит замуж. За Пима. Посочувствуем мальчику…       — Каз, — на секунду зажёгшаяся радостью за подругу, Инеж тут же поменялась в лице и взглянула на него в утрированном осуждении. Каз ответил ей самодовольной ухмылкой. — Какой ты… бессовестный.       — Мне говорили вещи и похуже, — похвалился он, но тогда снова принюхался. — А… чем пахнет?       Сменив гнев, пускай и фальшивый, на долгожданную милость, Инеж отложила ноутбук и без лишних изречений прошла в сторону кухни. Каз последовал за ней, стараясь не выдавать, с каким трудом ему давался каждый шаг — не от ноги вовсе (так или иначе, к боли в колене у него давно выработалась привычка), а от бремени, гнездившегося где-то под рёбрами с того момента, как он покинул Бочку.       Запах усилился, и не будь его нюх сражён болезнью, Каз бы сразу разобрал, откуда он доносился.       — Ты что, — начал он неподалёку от порога, точно не до конца веря в вероятность его догадки, — провела весь день на кухне?       — Как я могла провести весь день, если тебя не было дома всего шесть часов? — в шутку поинтересовалась Инеж. — Накрывай на стол, Каз. Я уверена, после завтрака ты дальше ещё одной чашки кофе не ушёл.       Он чуть не возразил, чуть не сказал, что это не правда: из-за Пенроуза он даже кофе не успел выпить, и лишь сейчас, вернувшись, Каз в полной мере ощутил голод. Не смешанный с тревогой и надобностью выжить, а в самом примитивном его проявлении. Совсем как в тот день, когда Инеж принесла ему контейнер с ею же приготовленной едой, пробудив в нём что-то, чего он давно не ощущал.       Когда он в последний раз, возвращаясь домой, заставал на столе горячий обед, приготовленный кем-то для него?       Кажется, в девять — когда они с братом беззаботно носились и играли в окрестностях Керси, а на кухне их уже ждала дымящаяся жареная баранина с овощами, которую приготовил им папа. В девять. Одиннадцать лет назад (попытки Джорди приготовить что-то мало-мальски съедобное не считались: после его удручающей попытки сделать паприкаш Каз почти весь день провалялся в постели с сильнейшей тошнотой).       Он поставил на стол небольшую корзинку для нарезанного хлеба, не спросив даже, откуда она у них взялась, пока Инеж расставляла тарелки с запеченным лососем. В центре стола уместилась миска с летним салатом, а рядом с ней — маленькая пиала с зернистой горчицей.       — Выглядит неплохо, — слабо усмехнулся Каз, садясь на стул.       — И на этом спасибо, — безукоризненно поблагодарила Инеж.       Каз наблюдал за ней чуть дольше положенного, прежде чем первый кусок лосося отправился в рот.       Где-то на краю сознания всё ещё маячила яма, взрыхленная в паре метров от «Клуба Воронов», свежая земля, узел мешка, торчавший из бугра, и кашица, в которую превратил глаз Пенроуза кончик его трости. Каз пытался не думать ни о чём из этого. Здесь, за столом, случившееся не смело нарушить границы того немногого, что он всё-таки умудрился для себя сохранить.       — Знаешь, — начал он, распробовав рыбу лучше, — для человека, который «просто решил побыть дома», ты отлично постаралась. Спасибо.       Каз никогда не сможет сказать ей прямо, как много для него это значило. Возможно, он и себе не сможет того сказать, не сможет найти подходящих слов.       Как хорошо, что Инеж могла понимать его порой лучше, чем он сам себя.       — Всегда пожалуйста, — отозвалась она тепло.       Мир продолжать существовать в своём темпе: размеренном и сумасбродном, милосердном и безжалостном, добродушном и исступлённом.       Каза он сейчас совсем не интересовал.       Его мир вполне ужился в стенах квартиры.