Глава 17. «В знакомых стенах, в новой обстановке».

      Ближе к десяти годам Каз смотрел на Лондон по-разному, не то восторгаясь столицей, не то тягостно и тоскливо вздыхая. Он всё ещё скучал по дому, в котором затаились долины деревенской округи. Скучал по тишине, которой в столице так, так мало, что иногда тянуло заткнуть ладонями уши.       — Каз, — окликнули его справа, и мальчонка повернулся на звук голоса.       Там же он увидел старшего брата, стоявшего в паре метров от него и тянувшего к нему руку.       — Не отставай, — не на свой возраст строго велел Джорди. — Пора вернуться в общежитие. Пойдём, пока ты не потерялся.       Самому удивившись своей смелости, Каз отшагнул в сторону и недовольно покачал головой.       — Нет, — обиженно отрезал он, отчасти понимая, как глупо это выглядело: он ведь всё равно скорее вернётся, чем решит ночевать на улице. — Мне там не нравится. Вечно рядом чужие дяди ходят. Они меня пугают, особенно мистер Тессед.       — Каз… — устало вздохнул Джорди на его истинно-детское непослушание.       — Когда у нас уже будет свой дом? — сразу перешёл он к главному вопросу.       Старший брат сжал губы в тонкую линию, и свет от рекламных щитов испещрил его бледную ритвельдовскую кожу прожилками золотистого и алого.       Они в Лондоне уже несколько месяцев. Начав столичную жизнь весьма неудачно, они оба с удивлением заметили, как дела улучшились, пойдя ввысь. Джорди нашёл работу после множества отказов, что позволяло им жить на широкую ногу, но сколько бы Каз ни говорил ему о переезде, старший всё откладывал долгожданный момент на потом.       — Мы переедем, — убедил его Джорди. — Я накоплю денег, тогда посмотрим. Каз, мистер Герцун хорошо платит мне. Ещё два-три месяца работы у него и я начну искать квартиру.       — П-правда? — завороженно пролепетал Каз.       — Правда, — смягчившись, улыбнулся тот. — Будем жить в центре Лондона. Купим там дом. Большой такой. Больше, чем тот, который был у нас раньше.       — А нам там не будет одиноко? — вдруг усомнился Каз в идее брата, подходя к нему.       Джорди беззаботно пожал плечами.       — Тогда будем звать гостей, — решил он просто, — и тогда мы точно не останемся одни.       В ту же секунду в его руку легла ладонь Каза.

* * *

      Обратный путь до машины был не долгим, но и не быстрым. Каз бы сказал, наверное, — если бы его, конечно, спросили — что скорее сюрреалистичным.       Лондон горел. Горел красками, вычурностью, такой другой-другой, не схожей на ту, что сквозила в Бочке. Отовсюду назойливо светило, секло по глазным яблокам. С одной стороны из сонма исполинских билбордов ярко и липко растекались и брели на открытый бой с тьмой форсированные колера, с другой — гремели и грохотали двухэтажные автобусы, рассекающие расстояние как без конца. Вечно как неживой макет, взращенный на пороках, сейчас город дышал жизнью.       В этой жизни, к которой он не привык, Каз забывался. Терял ощущение времени и пространства. Исчезал, не зная куда, ориентируясь благодаря новооткрытым чувствам.       Или же его вела рука Инеж, а он поздно обратил внимание на то, что привык на эту руку полагаться?       «А раньше руки воспринимались как угроза», — Каз хотел подумать об этом, пронести ту мысль без каких-либо эмоций, но не вышло. Мрак сам просочился в них, одел те слова в смуту.       С десяти он и правда видел в изгибе пальцев, в изломах костяшек и надменной бледноте тыла завуалированную под добродетель гибель. Дело и не в гаптофобии вовсе, всего-то в руке Роллинса, которую много лет назад по юношеской глупости, под конец загнав себя под ладонь Смерти, пожал Джорди.       Теперь, в двадцать три, Каз бесстрашно держал руку Инеж в своей.       Теперь он эту руку искал. Теперь он позволял ей вести его.       — Я вижу машину, — вывел его из раздумий голос Инеж.       — А? — лениво вырвалось из Каза, и он поднял глаза туда же, куда и она. — А, да… я тоже вижу.       Вероятнее всего, не скажи ему Инеж про машину, он бы о ней и забыл. Каз бы прошёл расстояние до особняка пешком, только тогда поняв, что чего-то всё-таки не хватало.       Не мешкая, он нырнул ладонью в карман брюк и выудил ключи. Порше ответно просигналил, разблокировав двери, и Каз, будто действуя на автоматизме, махнул рукой, приглашая Инеж сесть. Мешкать он начал в ту же секунду, с осознанием, что сейчас ему предстояло отвезти её в особняк, проститься там и вернуться в квартиру, чтобы дожидаться их следующего рассвета, на котором отведённое для них время сократится на целые сутки.       Полторы недели. У них всего полторы недели.       Инеж заверила, что не всего, а целых, и вместе с тем — сегодняшняя ночь, но ночь шла к своему концу, а дней становилось всё меньше и меньше.       Неужели за столько лет она не поняла, как он жаден? Неужели за сутки, проведённые с ним уже после происшествия в Норвегии, так и не смогла в полной мере осознать, что жаден он не только к деньгам?       «Полторы недели, — сцепив зубы, мысленно повторил Каз. — Так мало…»       Он приоткрыл дверь машины. Тут же и застыл, неотрывно, как бы изучая текстуру материала, сверля отстраненным взглядом сиденье водительского кресла.       Не так уж и плохо было раньше — жить, сведя все ценности до денег и успехов банды. Теперь же его жизнь, лишенная целей и стремлений, состояла лишь из дней, когда Инеж прибывала в Лондон и растворяла его горечь своим присутствием. Выдавать им всего полторы недели друг на друга — небывалая жестокость, которую ему просто придётся принять за подарок судьбы: она ведь прежде до последнего упиралась, заявляя, что никак не могла навестить его.       Но Каз не был бы Грязными Руками, не умей он находить выходы из безвыходных ситуаций.       — Инеж, — вырвалось из него так резко, но враз словив на себе её недоуменный взгляд, Каз поспешил умерить пыл и заговорить с меньшим запалом: — Хочешь переехать из особняка ко мне?       Вопрос слишком смелый и рискованный.       Ещё не ясно, как отреагирует на него Инеж. Не ясно, как он отреагирует на вполне возможный отказ.       Инеж оказалась сбита с толку от неожиданности — это видно невооружённым глазом. Она замешкалась, переваривая услышанное, точно не уверенная в том, что ей не послышалось.       — К тебе? То есть… — Инеж приподняла руку и повертела пальцем в воздухе, как бы пытаясь точнее уловить суть его предложения. — Пока я в Лондоне?       — Да, — ответил Каз, который был бы не против, если бы она осталась на дольше. — На эти полторы недели.       — Ты уверен? — чуть замялась Инеж, нервно поёрзав на сиденье, и Каз всё думал: это от холода или от тревожности? — В прошлый раз ты спал на диване…       — И в этот раз посплю на нём, — буднично решил он прежде, чем она успела бы докончить. — Всё равно могу снова заработаться и тогда будет без разницы, кровать или диван. Комнату я отдам тебе, там и разложишь все вещи.       — Так нельзя, — пожурила она его за такое беспечное отношение к режиму сна. — Это уже не одна ночь, Каз. Это полторы недели. Я волнуюсь за твою ногу.       — С ней всё будет хорошо, — пробормотал Каз.       Ему бы добавить: «я спал в местах и похуже», но он промолчал. Зачем ей знать больше тех подробностей о его детских бродяжнических скитаниях, которые она уже знала?       Инеж прошмыгнула взглядом по салону порше, как если бы оценивала интерьер, тогда как старательно обдумывала его предложение. Затаивший дыхание Каз, тем временем, всё ждал её решения, и грохот моторов снующих неподалёку машин казался обратным отсчётом, тиканьем несуществующих часов. Никто не гарантировал, что она согласится, а не, придумав ещё множество причин остаться в особняке, откажет и попытается утешить его обещанием прийти в гости.       Наконец, поразмыслив и, видимо, сопоставив всё, Инеж ответила ему кивком.       — Хорошо, — прозвучало от неё уверенно, тогда как он боялся услышать смятение в её голосе, — но перед этим я заберу свои вещи с особняка.       Каз приложил дюжину усилий, чтобы не сорваться на облегчённый вздох.       — Не вопрос, — сдержанно убедил он, заходя в салон и с тихим хлопком запирая дверцу машины. На миг этот шлепок заглушил всё вокруг, начиная со спутанных мыслей и заканчивая судорожным ударом сердца, а стеклянная гладь перед ним вдруг напомнила чистейшую озёрную воду: гладкую, ничего не скрывающую. — По пути заедем в круглосуточный супермаркет. Тебе надо будет что-то поесть утром.       Следящий за дорогой Каз почти видел, будто обернувшись к ней, как она посмотрела на него, как хмуро сдвинулись её брови, выдавая всё негодование Инеж. Последнее предложение явственно не стоило произносить, но оно уже произнесено и предательски выдавало, что не окажись в его доме гостья, то холодильник так бы и пустовал из-за несоблюдения хозяином норм питания.       Порше поехал по знакомым улицам, замершим в иссиня-чёрном мареве.       В какой-то момент под колёсами распростёрся колосс-мост, несущий их в сторону Ламбета. Неон рекламных щитов то тускнел, то приобретал новых сил, испестряя округу в прорве округлых пятен, смешивая ночную мглу с ошалелой кислотной палитрой. Машин становилось всё меньше, потоки редели, освобождая им путь, и постепенно принялась вырисовываться заученная назубок стезя к особняку Уайлена. Появились очертания, которые Каз знал, которые помнил с юных лет, когда прибыл сюда вором, грезившим украсть у старшего Ван Эка картину.       Под колёсами тихо зашуршал гравий, и над порше с обеих сторон вздыбились вечными стражами деревья, почти умело скрывающие за собой бесцветный кругляшок луны.       Каз замедлился, как только в поле видимости промелькнул мраморный ангел, возвысившийся над фонтаном. Он сухо усмехнулся про себя, вспомнив: ближе к семнадцати, якобы подарком на свой день рождения, он захотел пробраться на территорию особняка и провести целую серию махинаций, чтобы украсть статую. К несчастью, перед этим Обломщики попытались проникнуть на территорию особняка, но скоро оказались пойманными, и взволнованный Ян Ван Эк расставил охрану едва ли не по всему двору.       Ругнувшись на давнюю неудачу, Каз припарковался недалеко от Rolls-Royce Phantom.       Рокот двигателя прервался, стоило слабо повернуть ключом зажигания, и он поднял глаза на окна особняка. Судя по горящему свету, Джеспер и Уайлен ещё бодрствовали.       «Джеспер в это время обычно читает совьетничку книги», — хмыкнул он про себя.       Впрочем, как бы Каз раньше не закатывал глаза на эту сентиментальщину, сейчас он выявлял в этом что-то манящее и думал: а не повторить ли такое с Инеж? Кажется, девушки любили, когда им читали книги или стихи.       Каз торопливо нашёл, за что ухватиться.       Под «книгами» стоило подразумевать фантазии шизофреников, которые в их время с достоинством и пафосом называли «произведениями», и потому инструкции по взламыванию замков придётся, страдальчески вздыхая, отмести сразу. Собирая в один ворох все мимолётные слухи от книголюбов, Каз надеялся, что Стивен Кинг и Тесс Герритсен ей понравятся.       — Сколько у меня времени? — отстегнув ремни безопасности, вдруг спросила Инеж.       Он посмотрел на неё с лёгкой толикой удивления.       — Чт… — сорвалось и не прозвучало полностью.       Нет, если вспомнить и подключить аналитическое мышление вместе с внутренним психологом, которого развила в нём мисс Винникот, то ничего странного в её вопросе не было: пребывание среди Отбросов и постоянные миссии приучили Инеж, что рядом с ним надо существовать в рамках временных ограничений.       Каз подумал, что это очередное что-то, с чем им придётся.       — Сколько тебе будет нужно, — хрипло отозвался он, и только она открыла дверь, только впустила в салон поток воздуха, как Каз спохватился: — Мне пойти с тобой?       Инеж усмехнулась на услышанное.       — Думаешь, Джес и Уайлен запрут меня на двести замков, чтобы не отпускать к тебе? — невинно поинтересовалась она, одной ногой уже ступив на землю.       — Как будто замки меня остановят, — с демонстративной небрежностью цыкнул Каз. — Нет, я о том, что тебе может нужна будет помощь. Собрать чемодан, дотащить чемодан, спустить чемодан…       — Я справлюсь, — прервала его список Инеж, выбравшись на жемчужный лунный столп.       Дверца порше захлопнулась.       Каз остался на водительском сиденье, неотрывно наблюдая за тем, как силуэт Инеж с каждым мгновением то уменьшался, то и вовсе мерк в мутных красках ночи.       «Она вернётся», — напомнил он себе зачем-то, и даже собственный голос прозвучал с отчаянием.       Инеж вернётся к нему. Вернётся, чтобы на оставшееся для Англии время остаться в его квартире, засыпать в его кровати и встречать новые восходы солнца в стенах, которые он обустроил. Тогда откуда взялось это глупое ощущение, будто он немощно стоял позади, позволяя ей уходить, исчезать, выскальзывать из его рук и оставлять его в одиночестве с этой безудержной, не ведающей граней горечью?       — Продолжай говорить, Призрак. Не ускользай от меня.       — Но именно это получается у меня лучше всего.       Пальцы нервно забарабанили по кожаной обивке руля.       Испустив громкий выдох, Каз припал к ободу щекой, уныло созерцая открывающийся с соседнего окна вид на пышную живую изгородь.       Наваждение снова высунулось из раковины, глумливо опутало его, ласкаясь в притворном поиске тепла, когда на деле искало оно только остатки его невозмутимости. И это изводило, это выливалось за грань его понимания, превращалось в колоссальную патологию во всей системе его ощущений и выстроенных истин. Ломало всё, швыряя его в изломанные трещинами руины, рвать кожу в кровь и кости.       В слоях мяса и мышц ныла целая дыра.       Каз терпеливо ждал целых шесть лет, довольствуясь едва ли не молчаливыми встречами. Сколько он помнил, их с Инеж попытки продвинуться не терпели особых успехов, и порой, будучи в одиночестве с собой, он смотрел на свои оголённые руки и лихорадочно усмехался. Его болезнь была главной бедой? Или причина совсем другая, не имеющая ничего общего с паразитом, осевшим на кончиках белых пальцев?       Вчера Инеж прилетела в Лондон, хотя недавно только убеждала его, что она обязана остаться в Непале. Вчера она поцеловала его.       Сегодня она переедет к нему на полторы недели.       Тогда откуда это дурное чувство, будто он терял её?       «Через полторы недели она уедет, — разочарованно напомнил себе Каз, следя за перемигиванием звёзд, — и тогда мы можем не видеться годами».       Каз снова вздохнул. Вариант переехать в Непал уже не казался таким абсурдным.       «Коллега был один, молодой парень. Хотел познакомиться поближе», — трезвоном.       «Он спросил, занята ли я вечером», — вместе с тем.       И тут же, ласково стелясь по туману отчаяния: «Я сказала, что у меня уже есть кое-кто».       И это должно усмирить зверьё, которое тревожно зашевелилось в нём, возвысило косматую голову и оцарапало рогами потолок его спокойствия, но знала бы Инеж, как она растравила смутой его душу своей невинной попыткой шутливо поддеть, вызвав ревность. Она отвергла предложение одного парня, может, отвергнет и второго, за ним и третьего, но кто поклянётся ему, что четвёртому или пятому не повезёт урвать кусок её сердца? Кто убедит его, что с годами Инеж, вечно будучи далеко от него, не устанет от отношений на расстоянии и не посмотрит в сторону кого-то другого?       Каз снова посмотрел на резкие изломы своих рук, на длинные мошеннические пальцы, которые способны сломать любой замок, но только не тот, который вёл к ней.       Пронеслось шуршание колёс, своевольно потеснившее его безрадостные мысли.       Он поднял голову, сразу увидев, как один из особо улыбчивых слуг особняка помогал Инеж спустить чемодан по ступеням.       Каз нахмурил брови от открывшейся картины.       «А я, получается, не смог бы это сделать?» — ворчливо просквозило, когда он вспомнил, как Инеж отнекивалась от его предложения подняться с ней и помочь с чемоданом.       «Ты сам научил её не рассчитывать на тебя», — прогремел шипящий фальцет в сводах черепа.       Каз возразил несуществующему собеседнику: «это было шесть лет назад».       И добавил твёрже, тяжеловесно выходя из машины и вылавливая в темноте движущуюся к нему бронзовую точку: «я сделал столько всего, чтобы приучить её к своей помощи».       Он не успел ничего сказать, только потянулся к её ноше, как немоту прервал голос Инеж:       — Спустить чемодан оказалось немного тяжелее, чем я думала. Мистер Руквуд предложил помочь.       Каз якобы понимающе промычал в ответ, параллельно открывая багаж. Чемодан скоро был благополучно спрятан от его глаз, но не забыт, хотя он не единожды повторял себе, что не стоило зацикливаться на такой мелочи. С его стороны лишь было наивно предположить, что рост Инеж позволил бы ей самостоятельно дотащить чемодан с лестницы.       Только-только усевшись в машину и повернув ключ зажигания, он внезапно почувствовал на себе чей-то пристальный взгляд, почувствовал его так отчетливо и ярко, как в своё время научила его Бочка, стремившаяся закалить реакцию прибывшего на её землю мальчишки. Подняв глаза, Каз тут же увидел Джеспера, смотревшего на него с окна второго этажа. Смотревшего пытливо, сосредоточенно, будто так и хотел сказать всем своим видом: «ну что ж, ты победил». Каз едва устоял от соблазна показать ему третий палец.       — Едем отсюда, — проговорил он, повернувшись и проверив дорогу сзади, пока машина начинала давать задний ход. — Рядом со мной Sainsbury's. Что хочешь на завтрак… и на остальные дни?       — Посмотрим, что там будет, — под загудевший двигатель порше поделилась идеей Инеж, прежде чем повернуться к нему. — Надо будет хорошо скупиться, чтобы я приготовила что-нибудь на пару дней. Что тебе нравится?       — Я уже говорил, что не собираюсь делать из тебя кухарку, — хмуро выдал Каз.       — Хорошо, — уклончиво вздохнула Инеж, пока они проезжали мимо ворот особняка. — Думаю, мясо и овощи ты по-любому оценишь.       Каз чуть не выдал с излишней для него прямолинейностью, что после того ланч-бокса от неё он оценит всё.       Вместо слов он надавил на газ, и порше принялся вальяжно набирать скорость, минуя ораву разлапистых, откидывающих бесформенные тени деревьев. Минута — и машина слилась с городским потоком, выбравшись из шороха зелени и гравия, чтобы снова стать частью столичного переполоха. Выбралась из бездны мрака, чтобы затеряться в гуашевом сюре огней и фонарей.       Каз расслабился, следя за тем, как сокращалась дорога до супермаркета.       — Я дочитал ту книгу, — как бы между делом прервал он их общую тишину, не глядя на Инеж. — Всё ещё не понимаю, почему ты решила, что мне понравится именно это.       Она двигалась беззвучно, — ни шелеста, ни скрипа мышц — но Каз готов поспорить, что Инеж только что незатейливо дёрнула плечом.       — Я подумала, что главный герой чем-то похож на тебя.       Каз напрягся, но ни одна лицевая мышца того не выдала.       «Похож на меня?»       «Приехали…»       Очередной ребус, который ему придётся разгадать в свободное время, вертя теориями как гранями комбинационного куба. Догадываться, было ли в её словах что-то на подобие тонкого намёка, потому что с его-то тягой постоянно видеть её рядом с собой сравнение с влюблённым психопатом, державшим девушку в подвале до самой её смерти, никак не похоже на случайность.       Флегматичный вопрос из разряда «ты сравнила меня с маньяком?» звучал смешно даже для него самого, и всё равно, что сама ситуация у Каза смеха не вызывала.       — Похож? — спросил он прямо, хотя скрежет в какой-то момент и дрогнул. — Чем?       — Мне показалось, что вы оба больше любите смотреть на человека со стороны, чем говорить с ним, — и добавила, явно обернувшись к нему. Каз чувствовал этот оборот неведомой силой, благодаря которой годами вылавливал из тишины её беззвучные шаги: — С того момента, как мы вышли из «Клуба Воронов», ты был очень молчаливым… кроме той части, где пытался заставить меня заревновать к девушке, подумавшей, что ты мой папа.       Ком в горле встал рыбной костью.       Каз сглотнул её и пожалел, что заговорил, сидя за рулём.       — Это было моё первое… — и прервался ненадолго, первые секунды не в силах произнести это слово вслух, принять, что это всамделишное, что это происходило с ним, с ними, — свидание.       — Моё тоже, — невозмутимо подхватила Инеж за ним.       Палец Каза нервно стукнул по ободу руля.       С её прошлым и вытекающей из этого прошлого вереницы реакций на тактильный контакт это звучало чем-то само собой разумеющимся. Другое дело то, что само признание факта вслух действовало отрезвляющей пощёчиной и вскрывало уйму истин, которых он прежде не осознавал. Знал краем сознания, но никогда не придавал им значения, точно осознанно оставлял грядущее неверие на туманное потом.       Первое свидание.       Два крайне примитивных слова, которые чаще употребляли подростки, решившие, что они доросли до любви в ином виде, чем до той, которую они уже знали и испили сполна.       Действовал на него этот невзрачный набор довольно странно. Даже употребление чего-то настолько обыденного по отношению к нему — уже странность по всем меркам, и свяжи это всё с Инеж, странность эта возрастала с обезумевшей прогрессией.       Миром управляли не боги. Им правили шизофреники, раз из всех людей они с Инеж нашли именно друг друга.              «Меня устраивает», — отчеканил Каз твёрдо, нажав на педаль газа.       Вплоть до прихода в Sainsbury's они больше не обменялись ни словом, единодушно затаив затянувшееся молчание. В стенах супермаркета диалог воскрес, но в основном ограничивался темой покупок, идей для завтрака и обеда и равнодушными напоминаниями, что ему не десять и что следить за его питанием в её обязанности никогда не входило. Инеж мужественно проигнорировала его хладнокровную тираду, и только он посмел на что-то понадеяться, как она закинула в тележку филе лосося, делая вид, будто не замечала его косого взгляда и не слышала вымученного вздоха.       Про себя Каз уже выставил примерную итоговую цифру, которую выдаст касса, и этого проявления жадности ни за что бы не случилось, если бы Инеж покупала всё это для себя и ориентируясь сугубо на свои предпочтения.       — Я запеку его, как мама учила. Тебе будет полезно, — и, не скрывая того, с ноткой сожаления оглянула его тонкую фигуру. — Ты худее, чем был в нашу последнюю встречу…       — Это не худоба, это поджарость. Как у тебя, — хмыкнул Каз, понимая, что сравнение не самое удачное: у Инеж худоба всё же другая, подчёркивающая натренированные гимнастикой мышцы и изгибы, которые с возрастом обрели женственную плавность. — Видишь ли, темп Бочки не предполагает ленивый отдых на диване с пиццей в руке, поэтому я вешу ровно столько, сколько надо, чтобы при подходе к пункту переговоров не выглядеть как пингвин с ожирением, как наш дорогой друг Хейлс, который…       — Я беру чеснок и зернистую горчицу.       Зачаток ухмылки улетучился с лица Каза.       С языка Инеж последний рапорт о покупке можно интерпретировать как преувеличенное сожаление о том, что она недавно упомянула о его сегодняшней молчаливости. Каз стоически принял удар, ковыляя за ней до кассы, а после выходя вместе с Инеж из надменных светил супермаркета в звёздную темень, вооружившись тремя пакетами с продуктами.       Сев за руль и обозначив Sainsbury's последним пунктом, до которого ему придётся доехать перед домом, он чуть было не разразился облегчённым «наконец-то».       «Ты ведёшь её к себе домой», — клубилось в сознании, шаг за шагом обретая чёткие очертания.       «Она останется в твоей квартире на полторы недели».       «Теперь главное не распускать руки».       Последнее не так уж и сложно, если посмотреть под другим ракурсом на ситуацию целиком. Всего-то не думать о вчерашнем поцелуе, о том, как Инеж обхватила его шею, как сама, по повелению своих желаний подалась к нему, беря главенство в свои руки. Временно вычеркнуть этот момент из памяти и вспомнить былую нетактильность, не имеющую ничего общего с гаптофобией.       Но вычеркнуть вчерашнюю ночь не получалось, а эта пресловутая нетактильность с момента лечения превратилась в тактильный голод по отношению к Инеж.       Каз вымученно, но неслышно для неё выдохнул.       Не лучшая совокупность дефектов, если брать во внимание все нюансы. Женщины воспринимали приглашение домой подозрительно редко именно как приглашение просто переночевать, и Казу оставалось лишь верить, что Инеж не приписала ему намерений, которых он не озвучивал и о которых даже не думал. Учитывая вчерашний поцелуй, его манию спешить в вопросе их отношений и её собственные страхи, двусмысленности в этом жесте становилось ещё больше, а рубежи между простым приглашением и тем, что обычно за ним подразумевали, размывались в один миг.       Каз Бреккер всегда брал контроль над происходящим в свои руки, но стоило делу зайти до Инеж, как это самое происходящее начинало само контролировать его.       Если он не справится и станет причиной её паники, если по его вине Инеж придаст его необдуманному поступку извращённое истолкование, то… что он скажет, чтобы оправдаться?       «Я просто хотел, чтобы ты пожила со мной!»       Каз скривился, прогоняя слово «унизительно» по кругу.       — Всё хорошо? — видимо, не скрылась смена в его мимике от Инеж.       Когда она была в банде, Каз пытался натренировать в ней зоркость, чтобы она замечала все детали во время слежки, а не тянулась ко всему поверхностному. Кто знал, что эта тренировка встанет ему боком?       — Да, — смято отозвался Каз. — Колено на секунду стрельнуло.       — Я купила в Непале бандаж-грелку для колена, — сказала Инеж так, будто и до этого хотела об этом уведомить, но всё забывала. — Пойдём домой, поставим её.       Каз промолчал, частично осознавая, что надо бы поблагодарить её за заботу. Другая же его часть, более громоздкая, всё же больше склонялась к тому, чтобы разразиться ворчливыми одами, что она слишком опекала его, начиная с грабежа магазина, чтобы приготовить ему что-то, и заканчивая покупками грелок для его колена. Потому Каз разумно решил, что лучше сделает вид, будто не слышал её.       Но ему нравилось, как она сказала «домой». Словно дом принадлежал им обоим. Словно она останется там насовсем.       До квартиры они доехали без происшествий. Поднялись и зашли в её темноту — тоже, и Каз в очередной раз придирчиво осмотрел унылые серые стены. Меньше всего ему хотелось допустить, чтобы Инеж заскучала здесь и в какой-то момент пожалела, что променяла проживание в особняке на его квартиру.       — Чувствуй себя как дома, — кинул Каз, занося пакеты на кухню.       Когда с раскладыванием еды в холодильник и вещей в выданной Инеж комнате было покончено, то… встал вопрос: «и что же теперь?».       Мысль пригласить Инеж к себе ворвалась слишком спонтанно. Каз не придумал, чем её можно занять.       Отведя взгляд, он сложил ладони на навершии трости, как часто делал, вставая перед сложным вопросом на переговорах с другими бандами. Оказывается, выйти сухим и без царапины из сердитой бандитской перебранки намного легче, чем вести себя с женщиной.       «Женщины — они как замки», — голосом наставника — нетрезвого наставника — сказал ему как-то любимый собутыльник Хаскеля, когда сам Каз едва стал лейтенантом.       Если так, то он мог смело сказать, что таки существовал в этом мире замок, который ему почти не под силу взломать.       — Хочешь чай? — недолго подумав, наконец предложил Каз.       Со стороны Инеж раздался глухой, беззлобный смешок, и он непонимающе повернулся к ней, всё думая, что сказал не так и не прозвучало ли это глупо.       «Я всё ещё не знаю, что нормально, а что нет», — траурно раздалось.       — Типичный британец — начинаем с чая, — без какого-либо ехидства выдала Инеж.       — Так хочешь? — неловко спросил Каз.       — Не откажусь, — и, подумав немного, добавила: — выпить с тобой.       Каз не стал спорить и напоминать, что предпочитал больше кофе. Пока Инеж насыпала печенье в вазу, он колдовал над чайником и чайными пакетами. Услышав из ниоткуда, вечно ориентируясь на неведомые человечеству чувства, Каз обернулся через плечо, чтобы увидеть её фигуру, разглядеть, схватиться за новые мысли, которых он не хотел и не просил.       Они почти всё решили сегодня, на Вестминстерском мосту. Понятие «отношений» закрепилось, стало чем-то неотъемлемым в их совместном быту, но было бы дело только в наименовании — Каз бы тогда не вёл себя так, будто абсолютно потерян в этом мире и действовал вслепую. Существовало столько рамок и границ, которые ему уже можно пересекать и которые пока ещё запрещены даже для того, чтобы думать о них, но сознание почти на всё одинаково ставило душащее клеймо «нельзя».       Что говорила мисс Винникот на эту тему?       «Не ищите список того, что «можно» и «нельзя». В здоровых отношениях границы определяются не правилами, а людьми».       «Ваша подруга слишком долго жила без права отказа. Позаботьтесь о том, чтобы рядом с вами она всегда чувствовала, что может сказать и «нет», и «да».       В теории всё звучало просто и логично, и Каза время от времени раздражало то, что мисс Винникот тратила их минуты на рассказы о чём-то настолько понятном даже ему.       На практике же ситуация совсем другая, заставляющая чувствовать себя слепым котёнком на улице.       — Чай готов, — проскрежетал Каз, заходя в зал с двумя чашками.       — Спасибо, — поблагодарила Инеж, принимая питьё и отодвигаясь на диване, чтобы дать ему место. Только Каз сел, как она протянула к нему расписанную непали коробку. — Это грелка. Хочешь надеть, пока чай остывает?       Каз уже и забыл о том разговоре.       — Позже, — пробубнил он в чашку. — Сейчас на колене ортез. Пусть пока побудет.       — Он не только греет, он ещё и стабилизирует коленный сустав, — как бы между прочим рассказала Инеж о купленном ею бандаже, но, не став спорить, положила рядом с собой.       Каз нервно отпил чай, представляя, во сколько эта покупка могла обойтись Инеж.       «Теперь понял, что она чувствовала, когда ты отправлял ей кучу денег на перелёт?» — фыркнуло в мыслях не своим голосом, и Каз чуть не нахмурился, узнав в этом фырканье возглас снова явившегося из ниоткуда брата.       Но это другое. Это совсем другое.       Перевести деньги намного проще, чем принять мысль, что кто-то добровольно тратил на него свои. Перечисление средств не стоило ничего сравнительно со временем, которое Инеж потратила, выбирая для него подходящую модель.       — Каз, — позвала она его так неожиданно, что он чуть не встрепенулся.       Повернулся к Инеж он резко, дёрганно, чем едва не выдал себя, но сумел вовремя взять себя в руки и издать безмятежное, чётко слышное «да?».       — Возвращаясь к нашему разговору у моста… — начала она как-то уклончиво, ненадолго прервавшись. — Расскажи о себе.       Каз не показал этого так открыто, но просьба Инеж удивила его. Удивила не то своим содержанием, не то простотой, тем, как она прямо, в лоб, просила об этом.       Легче было бы выдать ей все коды от сейфов и пустить её в странствие, зная, что она никому их не выдаст.       Каз мельком взглянул на свои руки, и кончики пальцев обожгло. Не от чашки.       «Она же не хочет узнать об… этом?» — понадеялся он, вглядываясь в своё размытое отражение в чайной поверхности и думая, что сейчас перчатки пригодились бы ему хотя бы ради внутреннего спокойствия.       Казалось бы, спустя столько лет после исцеления и с желанием продвинуться в отношениях можно рассказать Инеж, что произошло с ним, какая трагедия его постигла в десять лет, раз он так боялся чужих прикосновений, но нет. Каз не дал ей и намёка, будто заранее решил за них обоих, что тема, ещё не начавшись, уже закрыта. Он всегда спрашивал себя: «а зачем ей это знать?», и, не найдя ответа, продолжал строптиво умалчивать.       Что бы она ни просила, Каз спешил переключить её внимание с вопроса о гаптофобии:       — Что именно? — хрипло попросил он уточнений.       — Что угодно, — так же просто ответила Инеж.       — Что угодно… — повторил Каз, точно пробуя на вкус эти слова. Вкус был ужасным, горьким, вгоняющим в тоску. — Ты знаешь обо мне всё.       Инеж покачала головой, не соглашаясь.       — Как бандита, — произнесла она то же, что и на мосту. — Я знаю о тебе не всё. Я знаю, что ты самый опасный человек Бочки, знаю, что ты можешь взломать любой замок и обмануть даже целые страны, но я не знаю, какой твой любимый цвет. Я не знаю твою любимую песню. Не знаю любимую сладость.       — Такие вещи не помогут тебе узнать меня лучше. Это мелочи, — пожал плечом Каз.       — Это не мелочи, — без обиды или упрёка не согласилась Инеж с его утверждением. — Это что-то, что не про Бочку и не про Грязных Рук. Это что-то именно о тебе.       — Я не слушаю музыку, — выдал Каз, вспомнив одно из её нескольких «я не знаю». — У меня… нет на это времени.       Инеж ответила ему мягкой, едва ли не умилённой полуулыбкой.       — Каз, я видела твой плейлист, когда ты попросил меня набрать вместо тебя сообщение Уайлену. Там почти весь альбом Майкла Джексона.       Каз не знал прежде, что она могла быть настолько пронырливой.       С другой стороны, выведя её из «Зверинца» и подробнее изложив всю суть пребывания в банде, он пообещал, что, когда чужих тайн для воровства не останется, он позволит ей украсть уже его тайны. Видимо, Инеж решила начать с Майкла Джексона.       — Итак, — всем видом показывая, что разговор ещё не окончен и зайдёт ещё дальше, продолжила она. — Что насчёт любимого цвета?       — Допустим, фиолетовый, — ровно произнёс Каз, не ведая, куда приведёт их этот диалог.       Инеж кивнула, точно что-то мысленно отмечая.       — Фиолетовый любят люди, которые много думают, — вслух подметила она.       — Ты веришь в это? — безукоризненно спросил Каз. — Или ты сама только что придумала?       — Нет, — спокойно открестилась Инеж, развевая его подозрения. — Я бы не сказала, что верю, но я часто слышала это утверждение, и оно оказалось правдивым. Хотя бы в твоём случае.       — Мхм, — только и нашёл он, что ответить, не зная, что Инеж будет делать с этой информацией.       — Каз.       — Да?       — У тебя было домашнее животное в детстве?       Если секунду назад ему казалось, что любимые музыка и цвет — это что-то невероятное по уровню бесполезности, то теперь Каз мог смело забрать свои слова назад.       И всё же спорить или ёрничать ему не хотелось.       — Была… кошка, — ломанно признался Каз, буравя отчуждённым взглядом соседнюю стену. Может, повесить на неё картину, чтобы не казалась такой пустой?       — Кошка, — оживилась Инеж сильнее прежнего и заинтересованно подвинулась к нему.       — Да, кошка, — не глядя на неё, подтвердил Каз. — Чёрная, вислоухая. Джорди вытащил её из реки, когда она была котёнком. Наверное, хозяева выбросили.       Он услышал, как сорвался с неё тихий, насилу слышный выдох отчаяния.       Каз не удивлён: вместе с пойманными девушками Инеж не редко спасала и животных, которых работорговцы вывозили из стран контрабандой для продажи или участия в лабораторных экспериментах.       — И… — помялась она, видимо, пытаясь забыть ту часть, где хозяева выкинули котёнка в реку. — Как её звали?       Каз приподнял ладонь, смыкая в ней, закрывая для её взора сомкнувшиеся в полуулыбке уголки рта.       — Она была очень тихой. Ходила так, что мы не слышали её шагов и всегда пугались, неожиданно видя за собой. Папа в шутку предложил назвать её Привидением, а мне показалось, что имя не очень красивое, — задумчиво признался он, невольно вспомнив былые дни. — И я назвал её Призраком.       Он не поднял на неё глаза, не посмотрел, будто стена напротив стала удивительно подходящей поддержкой в этом разговоре. И всё же, улавливая каждое движение в статичности и слыша любой звук в полной глуши, Каз с лёгкостью уловил, как Инеж выдохнула, как поёрзала на месте, меняя позу на диване, а затем издала совсем тихий смешок, который она поначалу, кажется, и не собиралась выпускать наружу.       — Забавно, — улыбчиво произнесла она, прервавшись, чтобы сделать глоток чая. — Столько лет прошло, а оказалось, что я носила имя твоей кошки.       Каз хмыкнул, задумавшись.       Дав ей это прозвище, он только мимолётно подумал о своей кошке, но быстро отмёл воспоминания, не позволив им пробуждать в нём ничего человечного и ностальгического. Можно было ведь представить, что никакой кошки и не было, что имя появилось так, из ниоткуда, всего-то торопливо сгенерированное мозгом хлёсткое слово, чтобы удобно клеймить паука.       А теперь осознание само ворвалось к нему и бесконечно повторяло это причудливое «забавно».       Правда ведь, забавно.       Теперь главное, чтобы Инеж не спросила про дальнейшую судьбу своей кошачьей тёзки, потому что желания рассказывать об этом у Каза точно не было. Всё случилось так резко и болезненно, что открываться в этом ему не хотелось ни в двенадцать, ни в семнадцать, ни в уже исполнившиеся двадцать три: в день после смерти их отца, когда они с Джорди собрались уехать в Лондон, прожившая с ними пять лет Призрак должна была перейти к соседям, но, точно учуяв намерение своих маленьких хозяев, кошка сбежала. Нашли её лишь на следующее утро, до неузнаваемости разорванной дворовыми псами.       Только-только успокоившийся от потери отца, девятилетний Каз проплакал почти всю дорогу до столицы. Последние часы, наслушавшись недовольного брюзжания от пассажиров автобуса, он лишь всхлипывал и мелко дрожал под пальто, пока Джорди неровным, срывающимся голосом обещал, что однажды они заведут ещё одну кошку, такую же чёрную и такую же тихую.       — А… у тебя был питомец? — несмело поинтересовался Каз, самому удивившись простоте вопроса. Он ведь никогда не спрашивал у людей о чём-то настолько будничном, отвык за столько лет.       — Только двоюродный брат, — скептично призналась Инеж.       Каз сдержанно усмехнулся на её замечание.       — С братьями всегда так, и далеко не только с двоюродными, — тоном человека, хорошо знающего, о чём он говорил, подметил Каз.       Засевший в голове и не собирающийся уходить Джорди возмущённо ахнул, так и пытаясь сплюнуть: «себя вспомни!»       — Поверю тебе на слово, — заглушил его возгласы голос Инеж. — Посмотри, Каз. Всего одна ночь, а я столько нового о тебе узнала.       — Да, даже лезть в моё досье не пришлось, — отозвался он с утрированной укоризной, вспомнив, как во время одной из вылазок в полицейский участок Инеж наткнулась на его досье и выведала оттуда день его рождения. Каз успешно скрывал эту информацию до двадцати трёх лет.       — Видишь? Одни плюсы, — миролюбиво заключила она, делая вид, будто не слышала двойного смысла в его скрежете.       Каз вымученно возвёл глаза к потолку.       «Где ты видишь плюсы, там я вижу кресты на кладбище».       Он вдруг сказал себе, так спонтанно, не ожидая словить себя на этом понимании: «у Инеж не было домашнего животного в детстве». За этим шло другое: он впервые и сам узнал что-то до такой степени прозаичное.       И третье, самое угнетающее: он ведь ничего о ней не знал.       Она была Призраком: пауком, который под его эгидой обрёл в Бочке мощь и влияние, и капитаном, о котором он чаще читал в новостях, чем видел воочию перед собой.       Но она была больше, чем Призраком. Намного больше: она была просто Инеж — девушкой, жившей ещё до происшествия со «Зверинцем» и до вынужденного прихода к Отбросам, имевшей совсем другую жизнь, о которой он не знал.       Каз повернулся к ней, уже собираясь что-то спросить, но что бы то ни было, оно не прозвучало. Ещё не зародившийся звук его голоса застыл на языке, утонув в зевке Инеж.       — Уже так поздно, — осоловело напомнила она о том, о чём сам Каз то ли забыл, то ли не думал совсем. — Я могу у тебя помыться?       — Ты не должна спрашивать, — чуть удивился он. Сам ведь говорил, чтобы она чувствовала себя как дома! — Оставь, — мягче попросил Каз, увидев, как она уже собралась нести чашки на кухню. — Я сам. Ты иди в ванную.       Наверное, Инеж хотела возразить, — это было видно по упрямому взору и чуть разомкнутым губам — но она скоро сдалась, не успев вступить с ним в спор.       — Хорошо, — приняла она его сторону, тогда же удалившись в выделенную ей комнату.       Когда её фигура скрылась из вида, Каз в полной мере ощутил застывший поперёк горла ком. Не сглотнуть — только сильнее перекрыть доступ к воздуху, встретиться с последствиями стены, которую он выстроил перед собой и отгородил практически всё то, что присуще остальным, не жившим его жизнью людишкам.       Он не дышал. Совсем.       Или так лишь казалось?       В любом случае, путь от зала до кухни Каз преодолел как в тумане, действуя как машина со встроенной в само естество программой. Без ошибок, не смея противоречить системе, которая и так кричала о сбоях и просила устранить их, пока Каз позволял дефектам распространяться.       Струя воды из кухонного крана полилась одновременно с напором в ванной. Отзвук мыслей свёлся в единое журчание, и как бы Каз ни пытался, у него не получилось сконцентрировать внимание на мытье чашек. Инеж по-варварски нарушила его личное пространство, и всё равно, что он сам просил её остаться что в его квартире, что в его жизни целиком. Всё равно, что это он просил её возвращаться, что это он был той самой проклятой причиной, почему она до сих пор задерживалась в городе, который так бесчестно обошёлся с ней. Точка в пространстве сдвинулась прямой линией в ад ещё когда Инеж была Отбросом, а Каз, сдавшись, позволил всему произойти во время операции освобождения Кювея.       Потому что то, о чём он думал сейчас, тогда было табу. О таком думать было нельзя, не время, но это время давно прошло, и им же созданные запреты успели потерять всякий смысл.       И теперь он усиленно полоскал чашку, пока Инеж мылась в его ванной, и думал о том, что совсем ничего не знал о ней.       Любимый цвет? Без понятия.       Любимое блюдо? Мимо.       Любимое время года? Туда же.       Какой Инеж была до «Зверинца»? Полный провал, Каз.       Не считая последнего, можно смело решить, что Джеспер знал о ней больше, чем он. На минуту Каз поразмыслил над вариантом отвести стрелка в сторону и выпытать у него информацию за тройку качественных немецких револьверов, но идею пришлось отмести. Вряд ли Джеспер упустит возможность пустить ряд колкостей в его адрес.       Спрашивалось другое: как узнать всё так, чтобы Инеж не приняла его невинное любопытство за разбойничий допрос?       «А цветы? Какие цветы она любит? — не мог Каз усмирить этот обезумевший пыл, стучащий по затылку за то, что он не додумался разузнать обо всём раньше. — Герань? Нет… — сразу омрачился он, вспомнив её первые слова, обращённые к нему после того, как он вытянул её из плена у Ван Эка. — Это любимый цветок её матери. Не её».       Может, розы? Женщинам, если Каз не ошибался, нравились розы (иначе бы мужчины не дарили их как обезумевшие): они всегда считались символом любви, страсти и прочего, от чего он сам был до нестерпимого далёк. На крайний случай всегда имелись тюльпаны, а с ними и лилии, и орхидеи, и пионы. Но у Инеж могли быть свои особые, не совпадающие с большинством предпочтения, и нельзя исключать вероятность того, что на самом деле она любила анемоны, ирисы или гвоздику.       Если капнуть глубже, то, возможно, её выбор падал на кактусы?       А какие украшения ей нравились? Она любила кольца или необычные кулоны? Или для неё в приоритете не носить ничего, кроме серёжек, чтобы не отягощать образ?       «Молодец, Бреккер», — трепетал злостный рокот.       «У тебя было шесть лет с того момента, как ты дал ей повод возвращаться».       «Целых шесть чертовых лет, чтобы узнать её больше».       «А ты даже её любимый цвет не знаешь».       Каз медленно повернул вентиль крана, как будто мысленно был не здесь, не на кухне, не в этой ночи.       Впору бы согласиться: «да, это фиаско», а после торопливо созвать всех хакеров и пауков в банде, чтобы они разузнали об Инеж всё, до нужных ему мелочей, и подали в виде аккуратно выписанных в блокноте записей. Впору признать, что ему легче обмануть правительство Британии и страны, с которыми она сотрудничала, чем узнать всё об Инеж в процессе светской беседы.       Вода в ванной вдруг прекратила течь. Каз чуть нахмурился, буравя взглядом пустоту в пространстве.       «Это я так долго думал или она так быстро помылась?» — придирчиво спросил он у самого себя, который на этот вопрос ответа дать всё равно не сможет.       Каз больше склонялся к первому.       Потом отмахивался. Говорил небрежно: «неважно».       Дверь ванной открылась, но не послышалось шагов. Вода капнула с крана, разбившись о внутреннюю дугу ванной, и это тихое «кап» стало для него чем-то по-истине оглушительным.       — Каз, ты уже ложишься? — услышал он неуверенный голос Инеж.       Каз повернулся, и повернулся вовремя, чтобы увидеть, как она проходила мимо кухни. Отчего-то сбитый с толку, он запечатлел ткань новой, чистой одежды, покрывающей её тело.       «А ты что думал?»       «Что она в одном полотенце к тебе выйдет?»       Полотенце, к слову, Инеж держала в руках, прижав его к себе чуть крепче, когда остановилась у порога на кухню и с толикой удивления обнаружила его с чашками, из которого они недавно пили чай.       — О, ты… ты тут, — скомканно проговорила она.       Да, правда ведь, он тут.       Всё ещё у умывальника. Всё ещё мыл чашки.       Всё ещё думал о том, как мало знал о ней, в то время как Инеж уже выведала его любимый цвет, любимые песни и даже наличие домашнего животного в детстве.       — Да… — выдохнул Каз, откладывая чашки и пытаясь наконец-то забыть о них. — Я думал о том, чтобы лечь.       — Тебе же завтра на работу, — не спрашивала, а утверждала она, и заговорила снова, получив ожидаемый кивок. — Тогда ложись. Тебе надо выспаться. Мешки под твоими глазами становятся всё больше с каждой нашей встречей.       Деланно нахмурившись, Каз коснулся кончиками пальцев дряблой перламутровой кожи под нижним веком.       — Сначала обвинила меня в худобе, теперь мои глаза тебя чем-то не устроили, — придирчиво цыкнул он, двинувшись за ней по коридорам. — Что за тяга вгонять меня в новые комплексы?       — Новые? — отозвалась Инеж, позабавленная услышанным. — Никогда бы не подумала, что они у тебя есть. Что насчёт старых?       — По-моему, на сегодня ты узнала обо мне достаточно, — с ледяным спокойствием произнёс Каз, лишь под конец подумав, не прозвучал ли он слишком грубо. Дальнейшее молчание со стороны Инеж, как ни странно, не предвещало ничего хорошего, и он уже обратился ко всем её одинаково неинтересным ему божествам, чтобы она заговорила.       В комнате, выданной ей на полторы недели, Каз включил свет, и полосы лунной голубизны во мгновение ока растворились в отблеске лампы. Он осмотрелся, как если бы был здесь впервые. Каз бы поправил: не впервые ведь. Во второй раз — будто присутствие Инеж меняло всё намного больше, чем могло показаться на первый взгляд, и теперь всё ощущалось так, словно он в совершенно другом месте, которое Каз ещё не до конца изучил, но уже успел побывать в нём и опрометью осмотреться.       И понять: оно нравилось ему больше.       — Я заберу постельное, — бросил он отрывисто, двинувшись к шкафу.       Периферией зрения Каз заметил её молчаливый кивок.       Молчаливый.       «Задел, всё-таки?» — осело в нём тяжёлым камнем.       Но… нет, немыслимо. В подростковые годы он наговорил ей столько глупостей, от примитивных, по-мальчишески надменных, до непростительных, а Инеж находила в себе силы после этого смотреть на него так, будто он заслуживал её хорошего отношения. С чего бы тогда её тронуло за живое его наигранное хладнокровие, которым он кичился с поводом и без, при любой теме разговора?       Пытаясь не зацикливаться, Каз прошёл до дивана, чтобы аляповато расстелить постель. Закончив с делом, он вернулся в комнату, чтобы прокашляться, как бы прося её драгоценного внимания, и по-хозяйски пожелать спокойной ночи.       Застал Каз её стоявшей у окна, безмолвно наблюдающей за тем, как перемигивались не меняющиеся астеризмы замерших звёзд, которые уйдут с первыми зачатками рассвета.       Он не спешил нарушить покой, который она так, по всей видимости, лелеяла, но так и тянуло недоверчиво поджать губы.       «И что люди в них находят?» — устало спросил он у бестелесного собеседника, уныло воззрившись в звёздные скопления, а после — снова на Инеж.       Души, любящие романтизировать, видели в этом что-то, чего не видел он.       И Каз не кривил душой: было ведь в этом качестве нечто невинное, нечто, отчего он в своё время даже почти отсёк месть Пекке, лишь бы она если и не осталась с ним, то хотя бы жила и имела шанс сбежать из этой страны.       — Что ты там видишь? — не выдержал он, подойдя и покосившись в небо. — Пусто.       — Красиво, — нашла тому Инеж другой эпитет.       Каз посмотрел на неё, после — снова в черничный небесный шатёр.       Красиво. В детстве, помнится, он тоже так говорил, а с возрастом начал видеть красоту в чём-то другом. Бочка, так или иначе, не допускала другого.       — Ты думаешь, они моргнут тебе по-новому? — менее глумливо, чем от него ожидалось, брякнул Каз.       — Я ничего не думаю. В этом и прелесть этого момента: отключить мозги и наслаждаться моментом, — объяснила Инеж, нисколько не задетая его язвительностью. — Выключишь свет? Так красивее будет.       Каз безмолвно прошёл к выключателю и щёлкнул. Комнату сию минуту застелило мрачным флером, который бойко низвергала серебряная пыль звёзд.       Глядя на стоящую спиной к нему Инеж, одетую в звёздное кружево, он вздохнул.       «Всё-таки красиво», — подметил Каз как нечто обыденное, шагая обратно к окну.       Очутившись у подоконника, он снова оглянул не меняющуюся панораму. Город жил, город переливался колоритами, и в этом ничего удивительного: квартира стояла недалеко от центра, почти так, как они с братом планировали. Каз даже себе не сможет ответить честно, был ли выбор дома случайностью или данью их с Джорди беззаботных дней, но они оба слукавили: брат поддался болезни, а он годами отгораживал себя четырьмя стенами вместо того, чтобы, как они договаривались, приглашать гостей и наполнять желаемый дом красками.       Но у него — здесь, в его крепости — была Инеж. И ему этого достаточно.       Джорди поймёт.       — Кхм! — прочистил он горло, когда показалось, что они стояли в том молчании слишком долго, и уже совершил маленький шаг назад. — Спокойной ночи, Инеж.       — Подожди, — окликнула его она негромко, и вдруг мягко схватила его за руку, прижимая к твёрдой поверхности подоконника.       С виду абсолютно бесстрастный, Каз ощутил, как сердце сбилось с привычного ритма.       Точно так же он остановил её на «Феролинде», впервые позволив себе рядом с ней больше, чем обсуждение плана, позволив себе попросить её остаться.       Инеж подняла на него сияющие чёрными опалами глаза.       В них сегодня, в отличие от той ночи, ни грамма злости.       — Ты сегодня не только молчаливый, ты какой-то… отстраненный, — не сразу нашла она подходящее слово. — Я бы даже сказала, что не тактильный. Ты почти весь день держался стороной с того момента, как мы вышли из казино.       — Мы ходили за руки, — рассеянно напомнил Каз.       — Я взяла тебя за руку, — нашла Инеж, где поправить его. — Я ни в чём не виню тебя, Каз. Я думала, что когда мы приедем к тебе, ты почувствуешь себя в своей тарелке и это пройдёт, но здесь всё как будто ухудшилось, — она склонила набок голову, словно пытаясь заглянуть ему в глаза, и со стороны напоминала любопытную птичку. — Есть что-то, о чём ты хочешь поговорить?       Губы Каза разомкнулись и сомкнулись слова, но ни звука оттуда не вылетело.       «Просто перед этим я страшно глупил, потому что для меня это всё слишком новое».       «А здесь я боюсь сделать что-то не так и довести до того, что вместо меня ты увидишь одного из мужчин, которых подсовывала тебе эта Хелен».       «Но я не хочу говорить об этом вслух, не хочу отягощать тебя своими тревогами и твоим прошлым».       — Нет, — послышался от Каза протест, и сам он пытался звучать мягче. — Ничего такого. Знаешь, я бы… — он сглотнул ком, и на миг что-то в нём подсунуло ощущение, будто дышать стало нечем. — Я бы хотел установить кое-какие границы.       — Границы? — слетело с Инеж с не скрытым непониманием.       Каз выпрямился, нависнув над ней льдистой глыбой.       — Не хочу повторять того, что было на причале, — он и не врал. Если вспомнить честность Инеж о том, как она перенесла тот инцидент, он бы не хотел повторять всё именно в таком смазанном, спонтанном формате.       — Я думала, ты не сожалеешь о случившемся, — спохватилась она вдруг.       — Не сожалею, если, как ты и просила вчера, не думать о том, как это отразилось на тебе, — степенно отрезал Каз, — но если не закрывать глаза на твою реакцию, то я бы предпочёл этого не делать, поэтому, — он незатейливо дёрнул плечом, — выставляю границы.       Размышляя о чём-то, Инеж выждала пару затянувшихся в вечность секунд и медленно кивнула.       — Понятно, — проговорила она, и что-то нетерпеливое, мечущееся вздыбилось в этом «понятно». — Значит, защищаешь пространство…       — Да, — монотонно подтвердил Каз.       — И моё, и своё?       — Твоё всё-таки больше.       — Хорошо, — как бы соглашаясь с условиями выдала Инеж. — Тогда, чтобы не нарушать твои рамки, спрошу: я могу поцеловать тебя?       Каз никогда не поймёт, откуда у него взялась эта железная выдержка, что он стиснул потрясение за метафоричный поводок и не дал ему отразиться на его лице.       Он попытался сказать что-то, но дыхание поначалу споткнулось о диафрагму, и человеческая речь стала для него чем-то непостижимым.       И всё же Каз не был бы Грязными Руками, не умей он совладать с собой в нужную минуту.       — Ты-ы-ы… не обязана спрашивать, — пролетело над чахлой тишиной вместо первым возродившимся в мыслях «я ждал этого весь день, а ты говоришь об этом только сейчас!».       В мутных зрачках Инеж вспыхнула озорная хитринка.       — Почему же? — уклончиво спросила она, сделав шаг к нему. — А как же личное пространство, Каз? Как же границы?       «Для тебя у меня почти нет никаких границ, Инеж».       Он покачал головой, отвергая слова, которые произнёс только что.       Потому что это жестоко — спрашивать у него на такое разрешение, а не делать сразу.       — Пожалуйста… — на выдохе. — Нарушь мои границы.       Инеж приподнялась на носочках, чтобы дотянуться до него, и тогда всё — остальное — растворилось. Утеряло релевантность. Ушло за эту осточертевшую границу, о которой так рьяно говорил ей Каз этой ночью, оставив за проделанной чертой лишь двоих: его и её.       Она поцеловала его медленно, едва ли не робко. Он прильнул к ней с не меньшей осторожностью, точно боясь спугнуть желанный миг. Его ладонь нерешительно поднялась, на мгновение замерев в воздухе, прежде чем аккуратно, как бы прося разрешения на это прикосновение, улечься ей между лопаток и почувствовать под пальцами тонкую цепь её позвонков. Каз мог считать очередной победой то, что Инеж не отстранилась, напротив, подалась ближе, вплотную, расслабив плечи.       «Без брони», — звенело эхом минувших дней.       И добавлялось его голосом: «без границ».       Каз выдохнул ей в губы, самому не заметив, что всё это время почти не дышал.       И вдруг что-то зверское, что-то совершенно неправильное и жадное проснулось в нём, сошло со сна и галопом пустилось в рябившую явь. Что-то, что крамольно подначивало притянуть Инеж к себе так, чтобы не осталось ни миллиметра свободного пространства. Потянуть на себя, въесться в неё, сминать, прикусывать. Чтобы кожей к коже, распадаясь на россыпь частиц, на отдельные части единой целой гулко звенящей эмоции.       Но Каз не успел даже отогнать этот зов, заглушить его, не дать задуманному реализоваться и всё испортить, как пространство расплылось в иссиня-чёрном мареве.       Сам он чуть было не задохнулся собственным судорожным вдохом, когда Инеж, не предупреждая, не давая никаких намёков и действуя противоположно тому, что он представлял, приникла к точке сплетения его плеча и шеи.       — Н-неж… — прохрипел Каз.       Он мог поклясться: она засчитала это как победу.       — Помнишь ту ночь в отеле, Каз? Помнишь, тогда… ты тоже… — прозвучало сбивчиво, местами неясно оттого, что Инеж сама переводила дыхание, но суть он разобрал.       Конечно, Каз помнил.       Больные трупы, холодные воды Темзы и самого себя, беспомощно, так ничтожно трясущегося у её ног от своей же безысходности, но он помнил.       Затрепетавшие руки схватились за тонкие плечи Инеж.       «Раз ты такая… смелая…»       «Раз я тебя так недооценил…»       «То тогда…»       Каз словил ртом воздух в паре сантиметров от её рта, и тогда же потянул Инеж к себе, впился, как и вожделел того. Прихватил её нижнюю губу, оттянул и прикусил, враз услышав в ответ рваный выдох, соединившийся и превратившимся в сплошной шум с его шалым сердцебиением.       Он знал, он был уверен: после стольких лет полного отсутствия прикосновений это всё — безумие чистой воды.       То, как он опустился, как провёл стезю поцелуев до её челюсти, до горла, до того самого места, которое ему так хотелось поцеловать ещё в «Гельдреннере» — это полный выход за границы, это принятие, что никаких границ никогда не было и, возможно, не будет.       «Ты думаешь, что власть в твоих руках».       Каз почувствовал, как отозвался её пульс, бросившись к нему навстречу.       «Ты думаешь, что можешь уничтожить меня».       Её пальцы поднялись и погрузились в волосы на его затылке.       «Ты можешь, Инеж».       «Ты единственная, кто мог бы это сделать со мной«.       Каз наклонил её, одной рукой придерживая за талию, чтобы не дать ей упасть, и почувствовал тылом ладони что-то упругое, мягкое, что удерживало Инеж вместо неё. Удерживало и сокрушало всё, что они построили с таким трудом, потому что незамедлительно сорвавшееся с неё задыхающееся «ах!» начало возвращать его в реалию. Окончательно выбраться из витражей невозможных, но сбывшихся грёз, Казу дал толчок, который перевернул его спиной на…       «Кровать?» — не на шутку удивился он, нащупав текстуру ткани одеяла под пальцами.       Как… когда… или всё же как: как они дошли до кровати, если только что были рядом с подоконником? Как могли настолько затеряться в происходящем, что отошли на пару метров?       «О чёрт…» — единственное, что прогремело после всего случившегося.       Каз провёл ладонью по лицу, и обессиленный звёздный свет утонул в полном мраке.       Возвращение в реалию было не самым приятным, и он бы заплатил не одну тысячу фунтов стерлингов, чтобы перемотать время хотя бы одну минуту назад.       Думать об этом Каз перестал, почувствовав шорох рядом.       — Инеж? — встрепенулся он, торопливо повернув голову к ней.       Ней, которая уже отползла в сторону, к самому краю кровати, глядя на него загнанно и слегка оторопело. Совсем-совсем не так, как минутами ранее, как когда он стоял перед ней, неся чушь на любую тему.       «Ты же сама…» — зарождалось на языке. Почти отчаянным упрёком.       «Ты же сама начала всё это».       «Ты же сама захотела».       «Ты сама не хотела слушать о границах».       А потом его осенило. Кровать.       Во всём виновата кровать.       Территория, которую Инеж могла считать сокровенной и не допустимой для того, чтобы на ней пребывал кто-то посторонний. Мужчина — в первую очередь.       — Инеж, я… — он не договорил. Не время пустых слов.       Каз запоздало спохватился, подскочив на локтях и готовясь отползти. В уме он уже приготовился уйти куда угодно: в зал, в Клёпку, в казино, к чёрту.       Вероятность того, что Инеж его присутствия не стерпит даже в одной квартире, высока донельзя.       Но она, как ни странно, потянулась, чтобы взять его за руку, стиснуть его бесцветные пальцы, успокоив тем самым то ли себя, то ли его.       Она не схватилась. Раз — и замерла в миллиметрах от его ладони, точно передумав.       — Нет! — выпалила Инеж одновременно с тем, как старые страхи обрели намёки на жизнь, но выпалила она с таким отчаянием, что Каз не смог бы уйти, даже если бы очень того захотел. — Нет, не иди. Ос… оставайся. Мне надо только… — она выдохнула, видимо, стряхивая образы, которые беспощадно насылало схваченное в тиски наваждения сознание. — Надо только напомнить себе, что ты не… не…       Она не стала заканчивать. В какой степени Каз был ей благодарен за это.       Мысленно он докончил сам: «что ты не зайдёшь так далеко, чтобы я больше не смогла на тебя смотреть».       Каз не произнёс ничего вслух. Даже двинуться — он и то не осмеливался сделать, будто тогда паника с её стороны окажется неминуемой. Перед ним совсем не та Инеж, которая совсем-совсем недавно смеялась одними глазами, которая с задором дразнила его и сама разрушала выстроенные им стены, делала шаги, которых раньше не могла сделать. Сейчас перед ним та, которая вновь очутилась в трущобах прошлого, в воспоминаниях, от которых он так хотел её защитить.       Инеж снова выдохнула. Громче, но легче, как если бы собирала себя по частицам.       Угомонив тремор, она неспешно перевернулась на спину и воззрилась в потолок со смешанными эмоциями. Точно вела неравную борьбу, не понимая, выигрывала она или готовилась позорно покинуть поле боя.       — Дай… руку, — не глядя на него попросила Инеж, протянув свою же.       Через пару секунд она уже лежала, стискивая его пальцы, и полулежащий, полусидящий рядом Каз неотрывно глядел на неё, боясь пошевелиться. Вдруг так случится, что шорох кровати сразу напомнит ей о том… о…       Каз не смог докончить мысль. Даже про себя. Даже не вслух.       В юности было намного легче, но Инеж быстро и фамильярно убрала эту лёгкость.       — Всё хорошо, — зачем-то сказал Каз ей.       Инеж замерла, сразу взглянув на него периферией зрения.       — Я говорю, что всё хорошо, — повторил он, будто первый раз она его не услышала. — Ты… ты не должна бояться. Я не сделаю ничего из того, что ты не хочешь.       Комната снова погрузилась в молчание.       Инеж проводила пальцами по тыльной стороне его ладони, и взгляд, изучающий, сфокусированный, уткнулся куда-то вниз, в направление окна.       — Я знаю, — только и произнесла она.       И Каз был благодарен ей за это знание.       Не торопясь, Инеж приподнялась и присела, чуть сгорбившись, прижав ладони к лицу. Каз словил себя на том, что готов к любому исходу, что пусть она кричит, пусть она достанет спрятанный в недоступном его глазу месте нож, пусть гонит прочь отсюда — он готов ко всему.       Он не готов только к тому исходу, в котором их тишь снесёт первым надрывным всхлипом.       Правда, к тому, что вместо всхлипа послышится смешок, Каз себя тоже не особо подготовил.       Инеж провела ладонью по глазам, чтобы затем повернуться к нему и явить слабо улыбающееся, уставшее лицо. Лицо человека, который жил в вечной баталии с собой и прошлым одновременно (хотя Каз уверен: противников у неё намного больше).       — Я хотела… я думала… вдруг получится? Вдруг ничего такого не случится, если я буду смелее? — произнесла Инеж так невинно, точно не тряслась только что около него, и вдруг скомкала край рта в виноватой полуулыбке. — Я заигралась.       Каз догадывался: он выглядел таким же уставшим, как и она.       — Мы заигрались, — поправил он её, без озвученных просьб прося не взваливать всю вину на одну себя.       Инеж не ответила, не подавала виду, что не согласна с ним или, наоборот, посчитала его утверждение единственным верным. Только буравила взором скомканное одеяло, всё удерживая его руку в своей и методично перебирая его длинные пальцы.       Подумав и, кажется, найдя лазейку, чтобы отрешиться от воспоминаний, она подняла лицо, чтобы взглянуть на него, и недры чёрных лун в её глазах сверкнули.       — Каз, — ласково улыбнувшись произнесла она, и Каз лишь сейчас словил себя на том, что отдал бы многое на этом свете, чтобы слышать ещё и ещё, как Инеж называла его по имени именно так. Он бы сделал с этим то же, что и грезил сделать с её смехом: он бы закупорил этот голос в бутылку, чтобы испить глубокой ночью вместо вина. — Выйди из моей комнаты.       Ну… это совсем не то, что он ожидал услышать, но даже эта спонтанность не смогла вырвать Каза из надуманной рассудком утопии.       Он усмехнулся на её невинную колкость.       — Вообще-то, это моя комната, — насмешливо фыркнул он.       — На полторы недели права на неё перешли ко мне, с твоей же помощью, — намеренно миролюбиво напомнила Инеж.       Каз бы парировал топорной шуткой, что без печати и подписи ни о каких правах и речи не было, но не стал. Не смог. Не было никаких прав, не было никаких границ, даже страхов — и их в эту минуту как будто бы и не существовало, не могло просто быть. Их всех оттесняла собой сидящая напротив него Инеж.       В его квартире. В его комнате.       Там, куда бы он не впустил никого. На том, куда бы сама Инеж никого не подпустила, а, очутившись нечаянно, согнала бы, забывая о рамках приличия.       Ладонь присевшего Каза неторопко приподнялась. Описав невидимую прямую в воздухе, та потянулась к Инеж, глухо охнувшей, почти вздрогнувшей, как если бы она заприметила в этой руке нечто недоброе, алчное. Та, дотянувшись, лишь прижалась к её щеке, пока один из пальцев заботливо поправлял прядь волос, выбившуюся из косы.       Каз почувствовал себя разбитым и собранным заново в одно и то же время. И как люди могли испытывать настолько противоречивые эмоции?       «Вы любите её, мистер Блоковски?»       «Её или её боль?»       В ту злополучную минуту Каз растерялся, не смог сказать так, чтобы поверила не столько мисс Винникот, сколько он сам.       Задай та ему этот вопрос сейчас, он бы ответил без замедлений: «её, мисс психолог».       «Я люблю её».        Спрашивалось: а что бы сказала Инеж? Она бы тоже отмела все сомнения психолога и твёрдо заверила, что дело вовсе не в его травмах?       Она бы сказала, что любит его?       Сказала бы ведь, да?       — Спокойной ночи, Инеж, — безмятежно пронзил Каз безмолвие своим скрежетом, прежде чем отвести ладонь и встать.       Идя до двери и вслушиваясь в свой внутренний глас, он слышал, как она обернулась к нему, и пускай двигалась Инеж бесшумно, от него её движения никогда не укрывались. Каз улавливал их филигранно, выхватывая из ничего, из сплошной пустоты, в которой те терялись для других.       — Спокойной ночи, Каз, — полушепотом донеслось ему в спину.       На этот раз он закрыл дверь в комнату, действуя по неведомым инстинктам (или то что-то иное, из чего он выскоблен практически до совершенства, несмотря на то, что не мог найти тому наименование?). Может, то тяга защитить, никак не шедшая в сравнении с замками и кодами, за которыми он прятал деньги?       Что-то другое.       Что-то, что было только для Инеж, что существовало только потому, что она была в его жизни.       Была и будет: на полторы недели, а дальше — в неизвестности, у которой не было временных рамок.       В ту ночь, лёжа под гнетом бесконечного мыслительного потока, Каз впервые мечтал забыться сном. Не думать, забыть, отключить голову — как и говорила Инеж, следившая за звёздными жемчужинами неба.