Глава вторая.

      Когда отец сказал, что нам предстоит «серьёзный разговор», я сразу предположила самое худшее. Например, его уволили с работы из-за того нелепого эпизода с начальником, мы больше не сможем позволить себе даже квартиру и теперь станем жить под мостом; или он собрался на новую войну, рассчитывая на пенсию ветерана или компенсацию в случае его гибели; или мне придётся пойти на панель, чтобы хоть немного ему помочь… Или он снова заведёт речь о продаже скрипки.       Наша кухня была такой тесной, что мы едва могли разместиться здесь все вместе и, как правило, ели по очереди. Сейчас она показалась мне ещё меньше. Я страшилась смотреть на отца, упрямо глядя в окно за его плечом, выходящее на кирпичную стену соседнего здания. До стены было не больше пары футов, протяни руку — пересчитаешь пальцем все трещинки. В летние дни, открыв окно, Арья, самая младшая из моих сестёр, забавлялась, плюясь в кирпич вишнёвыми косточками. Они звонко отскакивали от него и падали вниз — в грязную подворотню, где частенько ночевали бездомные, и происходили таинственные рандеву незнакомцев.       — Что случилось, отец? — поторопила я, не способная больше выносить тревожного ожидания. Лоб покрылся испариной, а футболка прилипла к спине. То, как долго отец молчал, хмурясь и сосредоточенно покусывая губу, сильно действовало мне на нервы.       — Ты помнишь… — наконец заговорил он, — мистера Эспозито, который недавно к нам приходил?       — Да, сэр, — подтвердила я, решив, что моё первое опасение оказалось ближе к правде, чем остальные. Выходит, мистер Эспозито вышвырнул отца со службы. Невозможно было поверить, что лишь потому, что его дочь отказалась сыграть на чёртовой скрипке!       «Юная леди, — осадила я себя, вспомнив интонации матери, — что за выражения?»       — Ты очень ему понравилась, — вдруг выдал отец с таким видом, будто это разом всё должно было мне прояснить.       Я поёрзала на неудобной табуретке, за время, что мы сидели с ним, играя в гляделки, отпечатавшейся на моей тощей заднице. Мы плохо питались, а я, как ответственная старшая сестра, всегда старалась отдать большие порции девочкам. Я утешала себя тем, что таким образом сберегу фигуру, чтобы, не дай бог, не раздаться, как они. Вес всегда проще набрать, чем сбросить.       — Рада это слышать, — промямлила я, — и…       — Видишь ли, Рей, — отец соизволил посмотреть мне в глаза, — мистер Эспозито очень высоко ценит мою работу и хотел бы поощрить меня за старания. Но он выдвинул одно условие…       «Вот оно!» — со смесью ужаса и ликования подумала я. Мне предстоит быть как Вивьен Ли в «Мосте Ватерлоо» — прекрасной девушкой, ступившей на панель под гнётом обстоятельств, Джоан Фонтейн… Но только, пожалуйста, не Ингрид Бергман. Образы кинематографических несчастных красавиц наслоились друг на друга. Я догадалась, что разменной монетой была моя невинность в обмен на роскошь, что может посулить мне богатый и властный мужчина. Мистер Эспозито богат, в чём не было и малейших сомнений.       Но он ровесник моего отца! А мне только исполнилось пятнадцать лет.       Это омерзительно!       Должно быть, я залилась краской с головы до пят, и отец это заметил, но я опередила его, выпалив:       — Пожалуйста, не надо!       — Что «не надо»? — поинтересовался он. Моя бурная реакция его озадачила, он не имел и малейшего представления, что за драма разыгрывается в моей голове. — Объяснитесь, юная леди.       Я потупила взор, как мне казалось, незаметно, сморгнув слёзы с ресниц.       — Я… он же хочет, чтобы я… я… — сказать это оказалось труднее, чем я думала, — стала его любовницей?       Мне неловко было даже просто произносить вслух это слово! К счастью, отец не разгневался, а засмеялся.       — Что за нелепые фантазии? — беззлобно возмутился он. — Приличной девушке не престало о таком думать. Речь идёт о браке, Рей…       — Но он же старик! — вырвалось у меня.       Отец что-то пробормотал себе под нос по-ирландски. Он всегда обращался к языку наших предков, чтобы дочерям не были понятны его резкие словечки. Наша мать это страшно ненавидела и постоянно делала ему замечания.       — Глупая девчонка, — проворчал он. — У мистера Эспозито есть сын, немногим старше тебя. Ты могла бы стать для него отличной супругой, когда подрастёшь, если, конечно, выбросишь из головы весь этот бред, которым тебя напичкала мать!       — Сын? — повторила я, заинтересовавшись. Я представила мистера Эспозито с его золотыми часами, роскошным костюмом и ботинками, только моложе и… прекраснее. Моё сердце затрепыхалось, как глупая птичка. Собственная судьба уже не казалась мне столь трагичной. И пусть я, в отличие от сестёр, грезила о карьере в кинематографе, а не тихом семейном очаге, всё равно оценила перспективы. Я не только буду жить в роскоши, словно принцесса, но и смогу воплотить все свои мечты. Какой мужчина откажется от жены — известной дивы, о которой грезят миллионы, но принадлежащей только ему.       — Впрочем, если панель для тебя предпочтительнее брака с приличным человеком, то… — начал отец, хитро посмотрев на меня.       — Нет, вовсе нет! — вскричала я.       Как же я ошибалась!       Лучше бы и правда стала публичной девкой, чем заключила сделку с дьяволом в золотых часах.       — Я счастлива, отец, — взволнованно продолжала я, — я хотела бы с ним познакомиться, если это возможно!       — Другое дело! — похвалил отец. — Собственно, об этом я и собирался с тобой поговорить: как ты должна себя вести, чтобы произвести наилучшее впечатление.       Выходит, он не спрашивал моего согласия.       Оно никого не интересовало.

***

      Проснувшись от грохота снаружи, я пошарила под щекой, проверяя наличие сумочки с револьвером, и ещё какое-то время полежала с закрытыми глазами. Если бы не дискомфорт в теле и неудобная крошечная кровать, я подумала бы, что все недавние события мне приснились, и сейчас я очнусь в нашем шикарном особняке в Чикаго. На мягком египетском хлопке, постеленном на ложе размером с трейлер мистера Сноука. Наблюдая, как свет струится в высокие окна, я понежусь в постели, наслаждаясь трением шёлкового пеньюара о кожу и ароматом свежих цветов. Я надену своё лучшее платье и спущусь в ближайшее кафе, чтобы выпить чашечку кофе, а потом пройдусь по магазинам с Джоселин.       Не пройдусь.       Джоселин мертва — её похоронили в закрытом гробу из-за уродливых шрамов, что оставила серная кислота. А что до меня — я сбежала из этого ада и угодила в другой ад, где ревнивый муж не учинит над тобой расправу из-за беспочвенных подозрений, но тебе могут угрожать другие неприятные вещи.       По крайней мере, я жива.       Жива и голодна, но более-менее выспалась.       Мне всё равно не позволили бы дольше валяться в этом трейлере: кто-то легонько пнул меня в голень, торчащую из-под сползшего пледа.       — Просыпайся, спящая красавица, — скомандовал незнакомый женский голос.       Разлепив веки, я увидела над собой незнакомку и сначала поразилась её красоте и необычному синему цвету волос, но, опустив взгляд, невольно вздрогнула. Синими были не только волосы на её голове, но и борода, покрывавшая подбородок и щёки. В остальном она была вполне недурна собой, а батистовая блузка, шейный шарф и брюки с высокой посадкой делали её похожей на пиратку. Должно быть, чтобы дополнить образ, она вплела в косичку на бороде маленькую куриную косточку. Я понадеялась, что куриную.       — Босс сказал тебя забрать, — сообщила бородатая леди, — поторапливайся, скоро отчаливаем.       Я завозилась, собирая свои пожитки, и, взвалив их на и без того саднящую спину, поплелась за незнакомкой, и не подумавшей предложить свою помощь и взять у меня хотя бы скрипичный кофр. Она гордо прошествовала через лагерь, где царило заметное оживление, видимо, перед отправкой в Спрингфилд, Миссури. Сонно моргая, я силилась выцепить детали внешностей окружающих и убедиться, что все они имеют какие-то уродства, но слишком боялась, засмотревшись, отстать от провожатой.       Она привела меня к другому трейлеру, покрытому огромными нарисованными маргаритками, и постучала в дверь.       — Да-да? — отозвался кто-то внутри. — Открыто! Асока?       — Новенькая, — провозгласила бородатая, которую, видимо, звали этим чудным именем, — получите и распишитесь. Разберись! Мне некогда тут возиться!       Грубовато втолкнув меня внутрь, она развернулась на каблуках высоких сапог и ушла.       Я потёрла плечо, пострадавшее от сильной хватки этой Асоки, и мысленно приказала себе приготовиться к встрече с очередным экземпляром зверинца мистера Сноука. Однако девушка, возившаяся возле маленького кухонного островка, выглядела совершенно непримечательной. Это была низенькая азиатка с длинной косой, болтавшейся на уровне её поясницы. Она повернулась всем корпусом ко мне и приветливо улыбнулась.       — Новенькая, — повторила она, — а звать тебя как?       — Ты… обычная? — выпалила я, порадовавшись, что употребила это слово, а не другое, более резкое. Я тут же сконфузилась. Где моё воспитание? — Я — Рей О’Брайан.       — Ты музыкант? — девушка проигнорировала мои слова, зацепившись взглядом за чехол со скрипкой. — Здорово. Я тоже. Моё имя Роуз. Просто Роуз. Кофе будешь?       — Я готова за него убить! — честно призналась я.       Роуз хмыкнула и кивком головы указала на высокий столик, как в придорожной закусочной. Я положила вещи рядом с ним и присела на потёртый диванчик. Трещины на ткани защекотали меня через брюки, вынудив поёрзать на сидении в поисках удобного положения.       Пока моя новая знакомая разливала кофе по чашкам, я рассмотрела интерьер, сочтя его по-своему уютным. Трейлер был старше и меньше того, где обосновался директор этого дурдома, но его обставляли с любовью. Обилие милых безделушек уверило меня, что здесь обитают одни женщины.       — А есть хочешь? — опомнилась Роуз. — Правда особо нечего, но у нас остались хлопья. Хочешь хлопьев?       Она напела музыку из рекламного ролика «Kellogg’s Corn Flakes» и с заговорщической улыбкой потрясла пачкой на манер маракасов. Такое угощение привело бы в бурный восторг моих сестёр, а я предпочитала овсянку со свежими ягодами, грецкими орехами и кусочками фруктов. Я решила, что, за неимением полезной пищи, сгодится и это. Живот уже изрядно болел от голода.       Роуз насыпала щедрую порцию и себе. Вместо молока она залила хлопья водой из бутылочки. Видимо, блага вроде собственного водопровода здесь были доступны лишь карлику.       — Значит, тебя засунули к нам, — с набитым ртом проговорила Роуз, — ну, Шарлиз-то койка уже не нужна…       Поймав мой недоумённый взгляд, она взялась объяснить:       — Шарлиз — девочка, что ходила по канату. Я говорила ей, что нечего лезть туда бухой, да кто же меня слушает? Короче, она умерла. Разбилась в лепёшку. И пришлось рвать когти из того города, как он там назывался…       Я сглотнула, и хлопья встали у меня поперёк горла.       — Какой ужас! — сказала я, прокашлявшись.       — Ну, дерьмо случается, — философски рассудила Роуз, — а что там у тебя? Скрипка или альт? Покажешь?       Мне не хотелось, чтобы кто-то посторонний притрагивался к моей скрипке, но отказ мог обидеть мою новую, а главное, нормальную знакомую. Я легко нашлась, как уйти от ответа.       — А на чём ты играешь? — спросила я.       — На всём, — гордо заявила Роуз. — Я типа — человек-оркестр, мастер на все руки, мисс «ловкие пальчики»!       Отложив ложку, она подняла кисти и изобразила в воздухе игру на пианино.       Только тогда я и заметила, что нормальной она совсем не была. На одной её руке было шесть пальцев, а на другой — семь. Из-за миниатюрности кистей это не бросалось в глаза, но наглядная демонстрация расставила всё по местам. Я почувствовала, что следующая порция хлопьев задержалась уже где-то на уровне моего солнечного сплетения, не желая проходить по пищеводу дальше.       Я нервно постучала себя ладонью по грудной клетке.       Роуз ослепительно улыбнулась и ткнула в меня одним из своих многочисленных пальцев.       — Видела бы ты своё лицо! — усмехнулась она. — А ты-то решила, что у меня ничего такого, да? Кайло говорит, что человеческое зрение избирательно, поэтому вас легко обвести вокруг пальца. Только какого? Этого… или этого?       — Пожалуйста, прекрати, — взмолилась я, не в силах смотреть, как она, забавляясь, крутит ими по очереди перед моим лицом.       Имя, которое я уже трижды слышала ночью, меня заинтересовало. И Джим, и Роуз явно почитали эту персону за авторитет, хотя с карликом у них, кажется, были натянутые отношения. Если мне предстоит проделать с труппой путь до Спрингфилда, не помешало бы разобраться в их закулисных игрищах, чтобы не влипнуть в очередные неприятности. Пока Роуз внушала больше всего доверия.       — Кто такой Кайло? — поинтересовалась я светским тоном.              — Ой, его лучше обходи дальней дорогой, — посоветовала девушка-оркестр, — он терпеть не может таких, как ты.       — «Таких, как я»?       — Типа… ну… «обычных», — конечно, она не пропустила мимо ушей мою беспардонную приветственную реплику и обязана была напомнить. — Ты же обычная? Или у тебя под шмотками что-то…       — Нет, — перебила я, — ничего.       — Как по мне, это бред, — поделилась Роуз. — Что это будет, если мы все примемся друг друга ненавидеть, — и уроды, и нормальные?       Я поразилась тому, с какой лёгкостью в её речи промелькнуло это гадкое, обидное слово, будто оно ничуть не задевает чувств девушки. Надо думать, что Роуз из-за её особенности никто не рад за пределами этого странного места. Мне захотелось её расспросить — откуда она, как попала в труппу, как жила до того, но я сочла это бестактным. Захочет, сама расскажет. Она, судя по всему, особа довольно болтливая и общительная.       — А кто ещё тут есть? — спросила я.       И Роуз с готовностью вывалила на меня целый воз информации. Имена мигом перепутались у меня в сознании, но в памяти прочно отпечатались краткие характеристики, данные их владельцам.       Слепая старуха, что якобы читает мысли и предсказывает будущее; гермафродит; сиамские близнецы; две танцовщицы, у одной из которых есть хвост, а у другой — дополнительная пара сосков; ещё карлица, но, важное уточнение, не родственница Густава; и другие несчастные, над кем посмеялась природа.       Испытав смесь отвращения и жалости, я подвела итог: нормальных людей здесь почти нет. Только я, доктор, дрессировщик, от которого Роуз также посоветовала держаться подальше, ибо он неприлично много пьёт; да работяги-техники, что выполняют тяжёлую физическую работу по установке и демонтажу лагеря. Последние — сплошь эмигранты из Европы, и почти никто из них не знает английский.       Любопытная здесь собралась компания!       Но какая же роль уготована мне?       Роуз, наверное, тоже об этом задумалась.       — А что ты будешь делать? — осведомилась она, промокнув водой горло, пересохшее после долгого экскурса в их причудливый быт. — Играть?       — Нет, — вздохнула я, — но Густав так и не объяснил, что от меня требуется.       — Ничего! — ободрила меня Роуз. — Босс сейчас весь в мыле перед отбытием, потом обязательно всё расскажет. Не сомневаюсь, что для такой красотки найдётся хорошая работёнка! Тебе говорили, что ты похожа на Вивьен Ли?       — Нет, — сказала я, не зная, зачем соврала.       Наверное, потому что мне стало стыдно из-за своей неуёмной гордыни, которую я лелеяла и взращивала в себе долгие годы. Я мнила себя особенной, достойной самой лучшей судьбы, славы, денег и всеобщего обожания. Здесь это казалось смешным и неуместным. Особенными были они, а я — обычной.       И звучало это слово как оскорбление.

***

      Спрингфилд ничуть не соответствовал образу Земли Обетованной, что рисовала моя фантазия. Это был унылый городок, окружённый полями и редкими дубовыми рощами, которому куда больше подошло бы определение, — та ещё дыра, глушь где-то на Среднем Западе. Приветственный билборд утверждал, что в Спрингфилде проживает шестьдесят пять тысяч человек, и желал хорошего дня.       На этом гостеприимство горожан резко закончилось.       Нас прогнали с ярмарочной площадки, идеально подходившей под запросы труппы, и, уставшие после долгой дороги, мы были вынуждены долго колесить по окрестностям, подыскивая другое место для стоянки. Оно нашлось возле ручья с мутной от известняка водой, и из-за деревьев, оврагов и неровной почвы там возникло немало проблем. Несколько грузовиков застряли на грунтовой дороге, развезённой недавним дождём, и караван разделился. К несчастью, Густав, с которым я жаждала побеседовать тет-а-тет, умчался командовать спасательной операцией.       Мне не терпелось узнать о его планах на свой счёт и, главное, наконец расплатиться за оказанную услугу и отправиться восвояси. В мои планы не входило дальнейшее путешествие с цирком. Хорошенького понемножку! Ярких воспоминаний уже хватит на целый том мемуаров. Когда-нибудь, рассказывая об этом, я и сама не поверю, что всё это было взаправду.       Чтобы не томиться без дела в ожидании, я вышла из трейлера Роуз и прошлась по лагерю, рассчитывая найти себе какое-то полезное занятие, но быстро разочаровалась в этой затее.       Карлик был всюду прав: я бы вряд ли им пригодилась. Ни рабочим, устанавливавшим шатры, ни Джиму, вешавшему гирлянды на высокие ветки деревьев, куда не дотянулся бы простой человек, ни другим, ушедшим в чащу за дровами для костров. У меня не было даже подходящей обуви, чтобы лазить по лесной грязи, и я побрезговала испачкать единственную пару лоферов из мягкой замши. Туфли пришли в негодность ещё той роковой ночью, и я их выбросила вместе с остальными вещами.       Я могла бы просто сбежать и пойти в город, плюнув на договорённость с Густавом, но я чувствовала себя ему обязанной, как и Роуз, кормившей и развлекавшей меня беседой в пути. Совершив немало ужасных вещей, я сохранила в себе остатки чести. Это был бы некрасивый и жалкий поступок. Выходило бы, что самодовольная тварь из мира нормальных людей просто воспользовалась добротой тех, кого все презирают.       Потому, признав своё поражение по всем фронтам, я взяла кофр со скрипкой и пошла к ручью. Берег был суше, чем лесная почва, и я могла позволить себе небольшую прогулку по уединённому, живописному месту. Я нуждалась в одиночестве, за время недолгого соседства с Роуз и Асокой невольно вспомнив, как делила комнату с шумными, беспокойными сёстрами.       В Чикаго у меня была не то что своя комната, а целый этаж в нашем шикарном особняке: санузел с огромной ванной на львиных лапах и гардеробная, размером с ту квартиру, где мы недолго ютились с отцом и девочками. Пока муж был занят своими ужасными делами, я была предоставлена сама себе. Красивая птичка в золотой клетке. Я готовилась к его приходу, намывая кожу до блеска, укладывая волосы и часами выбирая наряд, который он с меня снимет. Я ждала его сначала с нетерпением, а потом с содроганием. Замки в моей шикарной клетке запирались не изнутри, а снаружи.       Но я всё равно умудрилась сбежать!       Расстегнув кофр, я любовно погладила скрипку и, приложив её к плечу, пощипала струны, проверяя, как инструмент пережил все потрясения. Одна струна строила ниже, а две выше, и лишь последняя не нуждалась в настройке. Обрадовавшись, что могу посвятить этому достаточно времени, я взялась за дело, но, конечно же, мне не позволили насладиться процессом. Слух, отточенный занятиями музыкой, уловил хруст сухой ветки под чьим-то ботинком. Я тут же уложила скрипку на место и, не распрямляясь, потянулась к сумочке с револьвером.       В этом не было необходимости: человек, нарушивший моё одиночество, был из труппы. Я уже видела издалека его в лагере, хоть и не имела возможности рассмотреть. Все они, на мой взгляд, были диковинками, но этот персонаж заслуживал особого внимания: он носил наглухо застёгнутый плащ и совершенно неподходящую к нему бейсбольную кепку. Прежде мне казалось, что у него просто такая белая кожа, но теперь я чётко видела, что его лицо и шея замотаны бинтами. Вероятно, это показалось ему недостаточной маскировкой, поскольку глаза скрывали солнцезащитные очки, а нижняя часть лица была прикрыта банданой, завязанной на ковбойский манер.       Образ сбивал с толку своей противоречивостью: то ли человек-невидимка, то ли грабитель, то ли просто беглый пациент лечебницы для душевнобольных.       Я выбрала первый вариант — самый безобидный.       — Здравствуйте, человек-невидимка, — как могла вежливо сказала я, надеясь, что чудак под облачением не имеет рта и не сможет вступить в диалог. Мне хотелось, чтобы он оставил меня в покое и шёл дальше своей дорогой.       И на что я только рассчитывала?       — Здравствуй, Ред Скелтон, — откликнулся незнакомец. Сравнение с Вивьен Ли куда больше тешило моё самолюбие, но это тоже не казалось оскорбительным. Если он, конечно, ставил себе такую цель. Предугадать намерения человека, который выглядит так, будто сбежал из египетского отдела Метрополитен, непростая задачка.       И я снова невольно подумала про Вивьен Ли, представив себя в её костюме и гриме Клеопатры. В детстве я обожала этот фильм. Мы с мамой ходили на него, кажется, сотню раз. Я фантазировала, как однажды тоже сыграю какую-нибудь царицу древнего мира. В сухом остатке мне даже на скрипке не дают поиграть! И я не в Голливуде, а в глухом лесу в такой несусветной дыре, что никогда не нашла бы это место на карте.       «Пожалуйста, — взмолилась я про себя, обращаясь к мумии, — позволь мне тихонько постоять здесь и погрустить о том, что моя жизнь свернула не туда».       — Я чем-то могу вам помочь? — раздражённо спросила я.       Вышло до отвращения плаксиво.       — Себе помогите, — передразнил нарушитель моего спокойствия. — Вы заблудились, разыскивая гольф-клуб? Говорят, здесь неподалёку остановился цирк уродов. Вам лучше вернуться к вашему «Роллс-Ройсу» подобру-поздорову.       — Это, по-вашему, похоже на клюшку для гольфа? — искренне возмутилась я, поднимая скрипку за гриф, чтобы язвительная мумия могла её видеть. Демонстрация не произвела на неё впечатления. Скорее него, ведь рост был внушительным, а голос мужским. — И я сама оттуда, — заявила я, — из цирка.       Очки скрывали глаза незнакомца, но я кожей почувствовала его пристальный взгляд и, опомнившись, выпрямилась. До того я так и стояла, склонившись над камнем, где устроила кофр со скрипкой и сумочку, не осознавая, насколько неприличное это положение. С небольшого пригорка, где застыл мой собеседник, открывался отличный обзор на моё бельё в вырезе платья. Засмущавшись, я поправила декольте и одёрнула подол. Подкрадись он ко мне со спины, полюбовался бы чулками и трусиками. И у меня не было гарантий, что он не сделал этого, прежде чем обличить своё присутствие, зайдя с другой стороны.       Омерзительно!       — Не похоже на то, — вынес вердикт он, — дамочки вроде вас и на представления-то не приходят, боясь запятнать репутацию…       — «Вроде вас»! — перебила я, сражённая внезапной догадкой. — Так вы и есть Кайло?       — С чего такое предположение? — поинтересовался он.       — Слышала, что в лагере есть человек, предвзято относящийся к тем… — он не позволил мне закончить мысль, вставив:       — Человек? Урод, вы хотели сказать?       Я захлопнула крышку кофра и нервно дёрнула молнию. Любопытство, которое во мне вызывал этот персонаж, проиграло желанию избежать конфликта, а я чувствовала, что всё к тому идёт. Мне доводилось сталкиваться с общественными стереотипами, когда мне указывали на моё место, — не у плиты, так в той самой гигантской постели с раздвинутыми ногами, но я страдала только за свой пол. Получить пощёчину просто потому, что природа оказалась ко мне благосклонна, наделив красотой и другими достоинствами вместо изъянов, было чем-то за гранью моего понимания.       «Какой-то безумный мир, перевёрнутый вверх тормашками!»       А он и не думал останавливаться:       — Бегите-бегите, леди, пока ноги целы. Вам не место в «Vise Versa».       Я хотела ответить, что сама разберусь, но меня слишком заинтриговала ничем не прикрытая агрессия в отношении моей скромной персоны. Я поднялась на холм и, поравнявшись с собеседником, уставилась в его лицо, скрытое за этим нелепым маскарадом. Невозможность прямого зрительного контакта меня только раззадорила. Это было… унизительно.       Словно он — чумной доктор в своей защитной маске, а я — рассадник заразы.       Но я была нормальной. Я, а не он.       — И что же мы вам такое сделали?! — выпалила я.       — Серьёзно? — из-под банданы и бинтов донёсся глухой смех. — Вы всегда нас ненавидели и считали хуже себя. Но нечто уродливое в вас, что вы не готовы признать, вас к нам так и тянет. Разумеется, пока никто не видит. Вы лицемерны в своём желании оставаться чистыми и непогрешимыми.       Я вспомнила, что мне сказал карлик после того, как я побывала в том злополучном фургоне, испытав на себе все прелести, как он выразился, «комплимента от заведения».       Спина покрылась холодным потом. Я поёжилась. Мне и без того было неуютно в обществе неприятного типа в мрачном лесу. В наступившей паузе я услышала, как капли падают с веток, и шуршит вода в ручье.       «Бежала бы и правда, пока ноги целы».       Ядовитый ответ крутился на языке, но воспоминания о пережитом так и оживали в моём сознании. Обволакивающая темнота. Жар чужого дыхания. Прикосновения. Рваная рана на загривке, спрятанная под воротничком платья от посторонних, но не от меня.       Напоминание, что я не была ни чистой, ни непогрешимой.       — Лично я вам ничего не сделала, — пробормотала я дрогнувшим голосом. — Ненавидя нас только за то, что мы другие, вы уподобляетесь тем, кто ненавидит вас.       Едва передвигая ноги, ставшие ватными, я побрела вверх по склону в направлении лагеря. Ветви деревьев шлёпали меня по плечам, а кусты цеплялись за подол платья, но я не придавала этому значения. Этот разговор истощил все мои силы. Я планировала не то спрятаться в трейлере Роуз и посидеть в тишине, не то забрать чемодан и сбежать. До Спрингфилда каких-то шесть-семь миль. Выйду сейчас — есть шанс добраться до темноты.       Заслышав шаги, я обрадовалась, что вредный человек-невидимка раскаялся за свои словесные пируэты и попытается как-то сгладить ситуацию.       Разбежалась!       — Вы для этого навязались с нами? — ехидно спросил он. — Продемонстрировать, какая вы добрая душа, способная испытывать сострадание к отверженным?       Чаша моего терпения переполнилась. За последние несколько дней я пережила больше потрясений, чем за последние несколько лет, а я видела много страшных вещей. Я больше не способна была сохранять самообладание, когда меня специально старались вывести из себя. И зачем? Почему нам было не разойтись относительно мирно?       — Нет, чёрт возьми, я с вами не «навязывалась»! — крикнула я. — Просто забыла бумажник в своём грёбаном «Роллс-Ройсе» и не смогла расплатиться за услугу, оказанную мне вашим похотливым монстром! Пришлось остаться и отрабатывать!       Наверное, упомянув этот инцидент, я нарушила какое-то табу, а представления и все несчастные выродки — только прикрытие для главного аттракциона, о котором не принято говорить вслух. Ведь все хотят остаться «чистенькими и непогрешимыми». Уроды — не исключение. Иначе чем они будут попрекать простых людей?       Он отстал.       Победа в этом раунде осталась за мной, но не принесла должного удовлетворения.