Рождение 02

КЕВИН ДЖОНСОН.

На выходе ждал, что совсем не удивительно, жгучий холод, на который вылетали густые клубы пара, тянущиеся прямиком из прихожей. Я заперла дом на ключ, дëргая за ручку, убеждая себя в том, что она закрыта. И на чём оно еще держится? Явно не на старых ржавых обмороженных петлях. Максимум — на Божьем слове. Сейчас, иди бы я куда-нибудь одна, я бы с удовольствием окунулась в любимую философию и размышляла о Боге и прочих религиях, не сильно отличных от христианства, уперевшись лицом в пол, чтобы чей-нибудь мимолетный взгляд мне в глаза не нарушил шаткую и тонкую цепочку ценных мыслей, которые я бы обязательно записала в дневник по приходе домой. Но сейчас я не одна, и рядом со мной короткими девичьими шажками шаркала блондинка, периодически шмыгая носом и проваливаясь моментами в снег. Она, кажется, ушла совсем в собственные мысли, даже не глядя никуда кроме как под ноги, так что не осмеливаясь её тревожить и начинать диалог, я попыталась сконцентрироваться на том, что вижу вокруг, чтобы затем красочно передать все собственные ощущения от этого города на шершавой бумаге, ибо я, так и не достала любимую вещь из сумки. Вокруг было вполне симпатично, и, что довольно странно для темных глухих лесов, где силуэты голых деревьев, чуть присыпленных снегом напоминали силуэты всяких чучел из детских книг — достаточно спокойно. Никто никого не закапывает, не насилует, не ищет закладки. Хотя, пусть ищут если хотят… Снег громко хрустел под подошвой, словно вся дорога, а точнее узкая не очень протоптанная тропинка, была сделана из тончайшего хрусталя, что рассыпался в крошку под натиском башмаков. Да, такая зима мне нравится куда больше чем та, что была в Форт-Уэйне — там можно было до самого нового года ходить в кожанке, ведь снег появлялся на улицах практически с приходом января. И то, практически сразу таял, оставляя после себя только черную слякоть, куда менее приятную. Про новый год думать совершенно не хотелось. День как день, год как год. Они все проходят одинаково, особенно года. Если вторник с четвергом еще мог разниться в силу разных уроков по расписанию, то, к примеру, позапрошлый тринадцатый год прошел также, как прошлый четырнадцатый. И этот я окончу точно так же как и до этого. Единственное, учебу я бросила. Так что теперь даже дни будут похоже на одно сплошное неприятное месиво, которое являлось сырым и стухшим мясом на фоне жизни моих одноклассников, которые лазили по подвалам и заброшкам, распивали пиво за школой и там же крутили косяки из подручных средств. Всем и так ясно, что это самый большой и наглядный пример как делать точно не стоит, но разве это смогло бы остановить мысли, возникающие даже сейчас, о том, что наверное лучше бы я торчала с ними и трахалась в туалете какого-нибудь обдристанного клуба, где нет охраны и поэтому туда пускают всех малолеток? Скучную жизнь не пожелаешь никому. Наверное. И как же хорошо, что мне возможно выпал прекрасный шанс начать все с нуля, и вычеркивать социализацию из списка тех сфер жизни, в которых я не реализовалась. К сожалению или счастью, очередной поток думанья о думаньи был прекращен, когда я с удивлением заметила, что стали виднеться трубы теплотрассы. Я, нахмурившись, обернулась назад, точно осознавая, что мы так быстро вышли к более заселëнной части Каннелтона. — Почти пришли, — неожиданно похрипела Тиффани, тут же прокашливаясь, из-за долгого молчания. — Детский сад находится прям у трассы? — Я изумленно вскинула брови, хрустя замерзшими пальцами. — Ну да. На платный денег нет, а для особенных только такой. Я ничего не ответила, только сунула руки обратно в карманы, следя за девушкой, которая пошла к светофору, чтобы нажатием на кнопку остановить бешеный поток машин, разъезжающий по магистрали. Светофор послушно и почти моментально меняет цвет, заставляя всех тормозить. На улице темно, а кроме того еще и воняет какой-то гарью на весь район. — Фу, — фыркает блондинка. — Тоже чувствуешь? Наверное что-то горит… — шепчу я, выискивая глазами где-нибудь дым. Но он идет только из трубы того старого одноэтажного здания, полностью сделанного из кирпича. На стене висела какая-то табличка, содержание которой мне не удалось разглядеть с такого расстояния. — Что-то? — хихикает Тиффани, указывая пальцем на тот дом. — Вон то видишь? Это крематорий. — Крема…торий? — опешив, еще раз поворачиваю туда голову и щурюсь, пытаясь разглядеть написанное. Но как бы я не старалась, читать через два дома отсюда я пока не научилась, потому что никакой радиоактивный паук меня не кусал и суперспособностей у меня не прибавилось. — Капец ты чудная, — открыто угарает надо мной Тиффани. На секунду стало даже как-то обидно за себя, несмотря на весь абсурд здесь происходящий. Я как будто главная героиня какой-нибудь антиутопии, написанной малолеткой-псевдоинтеллектуалкой, а все вокруг являются второстепенными персонажами, насмехавшимися надо мной на протяжении всего времени. — Нет, правда, ты случайно не с Марса? А, точняк, ты же с Форт-Уэйна… У вас там наверное скоро машины летать будут. — Как вообще правительство могло допустить такое мизерное расстояние от воспитательного учреждения до, блин, крематория? Это же точно нарушение каких-то норм… — Я иногда думаю, что депутаты, которые наверняка ответственны за все это — существуют только на экране телевизора в вечерних новостях. В любое другое время их вряд-ли увидишь. Особенно на улице. Катаются себе на своих тонированных иномарках, и им хорошо. Думаю, никому не будет их жалко, если их кто-нибудь убьет. Одним меньше, одним больше… — непринужденно щебечет она. Я не нашла никакого ответа, поэтому, как всегда, кивнула, ругая себя за то, что не в состоянии придумать что-нибудь, чтобы поддержать диалог. Что я ей скажу? «Ну да, пиздец у вас. В Форт-Уэйне такого нет», или «Ой-ой-ой, как мне вас всех тут жаль, как бы вам помочь»? Нет, мне лучше рот не открывать. Подойдя наконец к небольшому двухэтажному зданию со ржавой и, как оказалось когда мы открыли дверь, скрипучей калиткой, в нос ударил уже более приятный запах какой-то еды из столовой. Хорошо там в садике. Ешь три раза в день, гуляешь, играешь, спишь. Когда мне было пять — это была весёлая жизнь, полная красок, а когда вырастаешь, понимаешь, что это жизнь какой-то амëбы, без мечт и целей в жизни. А какие, к слову, цели и мечты у меня? Карьера? Я не отличаюсь огромной любовью к богатствам. Любовь? Честно, не припоминаю, чтобы я когда-то была без ума от кого-то. Чтобы быть с кем-то это должен быть… Ну… в общем симбиоз. Мне не важно будем ли мы похожи внешне или нет, будем ли мы слушать одну и ту же музыку, смотрим ли мы одними глазами на этот мир. Разве это все имеет хоть малейший смысл, если души не являются единым организмом? Разве можно жить вечность без этого? Не думаю. Это должно чувствоваться от кончиков пальцев и до самой макушки, как ток, заряжающий энергией. Когда найдешь такого человека, в груди непременно разольется горючее и каждое слово о любви будет своего рода огнивом, которое заставляет пламя разгораться сильнее… И я снова утонула в мыслях, совсем вылетев из реальности, которая все же чуть скучнее собственных поэтичных размышлений. Да так конкретно, что каким-то боком вообще не помню как мы зашли в здание и прошли все коридоры, вплоть до самой группы. Конечно, не трудно потерять нить повествования, которую я так усердно выстраивала в голове, когда по барабанным перепонкам бьют детские крики веселья, которые больше походили на ультразвук как оружие массового поражения. Я детей люблю, но видимо не настолько. Почти сразу же, как только мы зашли в небольшое помещение разделённое на кухню, общую комнату и комнату для сна, к нам подлетела воспитательница. Она была женщиной средних лет, но с серыми из-за седины волосами. Она мило улыбнулась нам, растянув красные губы в улыбке. — Тиффани, привет, с подругой сегодня? — она мельком взглянула на меня, поправив прическу рукой. — Как миссис Уотсон? — Мама нормально. Работает много, — кивает девушка, глядя себе под ноги, где нарисованы классики, немного потрепанные из-за часто приходящих здесь людей. — Это Сара. Она недавно здесь. — Здравствуйте, — я улыбнулась, обнажая часть верхних зубов. — Привет, дорогая, — женщина неотрывно смотрит на меня из-под очков с очень толстыми линзами. — Я Миссис Бетти, но ты можешь называть меня Мария, если тебе угодно. Она посмеивается скрепуче, словно несмазанные петли кухонного шкафчика, но резко замолкает, стукая себя отросшим ногтем по виску. — Точно, Кевин! Пойду разбужу его! Миссис Бетти, как я её решила называть, убежала так же быстро, как и пришла до этого. Я неуклюже попробовала почесать поясницу через толстый пуховик, но естественно ничего не вышло, из-за чего я чуть нахмурилась, так как теперь было некомфортно. — Она чутка странная, — шепчет Тиффани, видимо приняв мое раздраженное выражение лица за брезгливость к этой воспитательнице. — Но хорошая. Кевин говорит, она иногда рассказывает ему о Польше. Она жила там почти семь лет, пока ей не пришлось переехать сюда. — Польша? — удивилась я. — Звучит круто. — Да, пожалуй. Из дальней комнаты тихо вышли двое — на этот раз кроме воспитательницы я увидела мальчика, довольно милого. Выглядел он обычно: короткая стрижка почти как у всех мальчиков, карие глаза и волосы, рост, вес. Только глаза немного косили и черты лица сразу выдавали в нем больного ребенка. — Тиффани! — он широко улыбнулся крупными зубами, смотря то на сестру, то на меня. — Я думал ты… придешь позже, как и вчера. Здравствуйте? Я мило улыбнулась, совершенно искренне, чувствуя потребность не дать мальчику почувствовать себя каким-то не таким в моих глазах. И да, если так подумать, он был совершенно обычным. Только медленно и плохо проговаривал некоторые буквы. — Привет, — я чуть присела, чтобы быть с ним одного роста. — Я Сара. А ты? — Меня зовут… Ке-евин! — он поморгал пару раз, смущенно отводя взгляд в сторону, куда-то на стену, но почти тут же вернул ко мне. — А вы… вы с Тиффани наверное подруги, да? — Да, — коротко ответила блондинки, дëргая меня за рукав, чтобы я встала. — Миссис, мы пойдем. Завтра у нас первое занятие с логопедом. Она дала нам стих, чтобы он рассказал его для проверки чёткости и скорочтения. Девушка устало поджала губы, открывая синий шкафчик с самолетом на картинке, доставая оттуда верхнюю одежду мальчика. — Конечно, не смею тогда задерживать, — смеётся женщина. — Только заведующая просила забежать к ней, чтобы подписать бумаги на сбор денег. Лучше зайди сейчас, пока она не ушла домой. Тифф, стоящая спиной к миссис Бетти, закрыла глаза, беззвучно вздыхая. Она прошептала что-то губами себе под нос, поворачиваясь обратно к женщине с таким же траурным лицом. — Ладно, идëмте, — она кинула все вещи на скамейку, глянув мельком на меня. — Последи за ним, хорошо? — Да, конечно… Когда я проводила взглядом две удаляющиеся фигуры, которые пошли на выход и прячась в запутанных коридорах, я вдруг почувствовала, как меня дëрнули сзади. Я вздрогнула, оборачиваясь и сталкиваясь глазами с мальчиком. — Малыш? — А как… вы познакомились? — он глупо улыбнулся плюхнувшись на скамейку. Я рвано выдохнула, опустившись рядом. — Ну… она тусила иногда у меня дома, пока я была в другом городе. Так и узнали друг друга. — А-а-а, возле леса? — я удивлено хлопнула глазами. — Откуда ты знаешь? Ты был там? — В доме нет, — Кевин болтал ногами в голубых носках, из-за чего скамья ходила ходуном и билась о стенку. — Не нужно, разбудишь остальных детей… — В лесу был, — продолжал он, проигнорировав мои слова, но дергать ногами прекратил. — Я играл там. — Один в лесу? Я удивилась. Как он оказывался в лесу мне сказала Анджелина. Но как он сумел находиться там столько раз, ни разу не получив увечий. Я там была: там полно коряг, тонких веток деревьев, которые можно было легко не заметить и лишиться тем самым одного глаза, и даже медвежьи капканы, в которые я не угодила только благодаря Тиффани, которая знала там каждый уголочек и прекрасно ориентировалась там даже зимой. — Не один, — мальчик качнул головой, вытирая нос рукой. — Там… он. — Он? Он — это кто? — Мне нельзя рассказывать! Он запретил! Иначе, мы больше не сможем играть… Я промолчала, тупо палясь в стену напротив. Меня тут же посетила мысль, что я буду плохой мамой, если я даже не знаю что ответить ребенку, который по ночам играет с каким-то дядей. Мне начинать переживать? Точнее переживаю я и так — то, что они не пасочки из снега лепят это уж точно. Но мне искать в этом, ну… сексуальный подтекст…? От одной такой мысли о том, что там происходит с этим ребенком, где-то под ребрами встала комком тошнота. Корень языка словно сдавило, и я не могла придумать, что сказать. Головная боль, чуть стихшая до этого вновь дала о себе знать с новой силой, заставляя зажмурить глаза. Что-то не то… — Одень меня, — вдруг серьёзно произносит Кевин. — Иначе мы опоздаем к ужину. Мама будет ругаться на Тиффани. Он отстраненно смотрел в окно, за которым не было видно ничего кроме темноты и теней от тонких веток деревьев, шатающихся на ветру. Я нахмурилась, но говорить ничего не стала. Что мне, трудно ребенка одеть и обуть? Я механически принялась натягивать на него теплые дутые штаны, которые своим шуршанием сбивали поток моих мыслей. Итак. Из итогов последней пары суток: наша дача выглядит как жопа это раз, обо мне за всё время ни разу не вспомнила мать это два, ко мне на заправке катил свои яйца какой-то мужик это три, год назад убили хорошую девчонку это четыре, и как вишенка на торте, в этом городе есть минимум один любитель детских игр, который клеится к брату-аутисту моей новой подруги это пять. Фулл хаус, бля. К слову, ни одна проблема не оказалась решаема. Полиция здесь отвратительная, работает из рук вон плохо, и заявления принимают только когда есть труп. А раз нет тела — нет дела, поэтому со всеми этими пунктами ничего не поделать. Остаётся только смиренно ждать, пока все само собой образуется. Но как можно сидеть на попе ровно, когда ты буквально следишь за тем, как ломаются судьбы других людей. И детей, как оказалось, тоже. Не удивительно, что родители не захотели тут жить и уехали в Форт-Уэйн… — Туго! -дёрнул ногой мальчик, чуть не зарядив мне прямо в нос, пока я на коленях завязывала его ботинки. — Извини. Когда она там вернётся?.. — Извиняю, — весело отозвался Кевин. — Ой, вы что уже оделись? — удивилась Тифф, когда увидела что мальчик завернут во все слои теплой одежды. — Замечательно, а то мы опаздываем домой, — она тихо шепнула мне, закатив глаза: — Мамаша пизды вставит. Мы направились к выходу из здания. Теперь я внимательно, даже слишком разглядывала стены. На каждой висело много ярких рисунков, а снизу были имена юных художников. Мельком я оценила ремонт — в целом, все гораздо лучше, чем я ожидала. Штукатурка с потолка не сыпется и спасибо. — Ну, — как только мы пересекли порог, я тут же нахмурила брови, потому что кажется, за это время еще сильнее похолодало. Мороз колол лоб и брови, и я надеялась, что после таких прогулок не слягу на месяц. — Тут мы расходимся. Нам туда, — Тиффани указала рукой в сторону противоположную от моего дома. — Да, конечно… До встречи, получается? — я улыбнулась, помахав мальчику на прощание. — Пока, Кевин. — Пока-пока! — Кевин обнажил свои большие зубы, помахав мне в ответ, перед тем как окончательно убрать руки в карманы, чтобы они не замёрзли. Итак… До дома придётся петлять одной. Через лес. Через, мать его, сраный темный лес с кучей ловушек и коряг. Ну что, Сара, хотела быть взрослой? Получай, блин! Я смотрела в спины ребятам, пока они окончательно не скрылись за углом крематория. Затем я медленно повернула голову к дороге обратно. — Чем дольше я стою тут, тем больше шансов простудиться… Я зашагала домой, чувствуя скрип снега под подошвой. Идти одной было неохота. Давайте честно, шанс того, что я нарвусь на маньяка — ничтожно мал, так что я переживаю больше за то, что не с кем поболтать даже. Хотя, сюда мы шли практически в полной тишине.

𓆟𓆟𓆟

Когда меня в очередной раз занесло в сторону, я окончательно прочувствовала, как сильно жмут мне мои ботинки. Оно и не удивительно вообще-то, им уже года два. Нога выросла, а обувь осталась та же. Отлично, давайте я еще и без ботинок останусь. От досады я пнула ногой ближайшую палку. Я вдруг остановилась, чтобы посмотреть наверх. Перед глазами было темное небо где не было луны, и тонкие ветви деревьев, которые, своей изогнутой формой напоминали капилляры и вены. А на их концах сидели молча птицы, подглядывая вдаль. Меня словно шмальнуло током, только вместо разряда по телу пробежались мурашки, а голова как будто треснула изнутри. Я зашипела, сжимая волосы руками, и оттягивая их, пытаясь заглушить одну боль другой. Ноги подвернулись и я оказалась на коленях, прямо на снегу, скрипя зубами и что-то неразборчиво промычав. Мысли сменяли друг друга одна за другой, усиливая звон в ушах. Я закричала, чувствуя, как по затылку как будто бьют отбойным молотком. Что это? Приступ? Приступ чего блять. Может из-за вина...? Я упиралась руками в землю, сжимая пальцы, как вдруг почувствовала как все стало тише. Вроде стало легче — больше никакого звона, виски не пульсируют, а голова теперь просто болит. Сильно, но не сравнимо с тем, что было секунду назад. Я медленно разжала пальцы, с удивлением отмечая, что я их почти не чувствую. Они адово покраснели, и я с трудом могла согнуть их. Что-то теплое коснулось моих губ. От неожиданности я замерла, зажмурив глаза, и когда открыла, увидела на снегу капли крови. Я медленно прикоснулась у приоткрытым губам. Ну точно, кровь… Во рту пересохло, а на язык попали капли, которые отдавали металлом. Это были мои последние воспоминания, перед тем, как я очнулась в незнакомом доме.