Глава 2. Расшифровка

Токио, 05:27. Подземный этаж –2, «Uchiha Medical». Воздух спертый, настоянный на пыли старых бумаг и привкусе металла — словно здесь до сих пор витает запах крови, пролитой из пробирок двадцатилетней давности. Сакура спускается по лестнице. Каждый шаг отзывается гулкой болью в висках. В руках — дешевый кофе из автомата. Обжигающе горький, без единой капли молока. Под стать горькой правде ее жизни последних трех месяцев. «Не должна я здесь быть. Место мое — у операционного стола, чтобы руки мои дарили жизнь, а не копались в пепле чужой смерти. Но пятьдесят миллионов — это не просто деньги. Это призрачная надежда на прощение, которого я никогда себе не вымолю. Шанс убедить суд, что я — не убийца. Хотя знаю нутром: убийца. Тот мальчик с аневризмой… дрогнула рука. Лишь на мгновение. А он теперь — тень в коме. И вот я здесь. Потому что Учиха платит за чужие грехи. И, признаться, где-то в самой глубине души теплится надежда увидеть его глаза. Глаза, что в школьные годы смотрели на меня, как на досадную помеху под ногами. И все равно тянет обратно. Мотыльком на губительный огонь, который испепелит меня дотла.» Дверь архива. Сакура прикладывает пропуск. Красный. Снова. Зеленый. Щелчок. Дверь отворяется, словно зловещая пасть могилы. Саске уже внутри. Неподвижной глыбой застыл спиной к ней. Черное пальто до колен поглощает свет. Он не шевелился здесь с ночи. Это чувствуется по тяжести воздуха — он выдохнул его до последней молекулы. «Не спал. Естественно. Учиха не знают сна. Они выживают. Помню, как в шестнадцать лет, полная юношеской дури, жаловалась ему в школьном коридоре на какую-то ерунду. Он стоял у окна, и сумрачный свет умирающего дня падал на его бледное лицо, будто мир вокруг него выцвел. Тогда пронзила мысль: «Он никогда не познает счастья». И захотелось стать той, кто докажет, что я ошибаюсь. Наивная дура. Он не нуждается в спасителях. Он сам себе — рок.» — Учиха. Он поворачивается. Медленно, словно неохотно покидая глубины мрачных дум. В руках — старая картонная коробка. Когда-то яркая наклейка выцвела, обратившись в серую бесцветность. — Записи Микото. 1987–1995. Сакура ставит стаканчик с кофе на стол. Пыль взлетает невесомым облачком и оседает на кончиках пальцев. — Покажи. Он приоткрывает крышку. Пылинки кружатся в узком луче тусклой лампы, мутные и влажные, словно пепел кремированных воспоминаний. Первая папка. Крупная надпись: «Проект Sakura». «Мое имя. Случайное совпадение? Или Микото-сан знала что-то, что скрыто от меня? Я помню ее. Она посещала больницу Конохи, нуждаясь в консультациях. Одаривала меня светлой улыбкой — семнадцатилетнюю стажерку с непокорными розовыми волосами. Тебе суждено стать великим хирургом, — приговаривала она. — У тебя руки, которые не знают дрожи. Если бы она видела меня сейчас…» Сакура берет первый лист. Почерк — тонкий, изящный, с едва заметным наклоном влево. Словно предсмертная записка умирающего. «День 47. Пациент 001. Дозировка 0,03 мг. Реакция — стабильная. Но если я умру — уничтожьте формулу. Она не должна попасть к ним.» Она читает вслух. Голос предательски дрожит. Саске стоит за ее спиной. Так близко, что она ощущает пьянящее тепло его тела. Он не дышит. Или дышит так тихо, что это причиняет боль. «Он рядом. Невыносимо близко. В юности мечтала, чтобы он просто обратил на меня внимание. Просто удостоил взглядом. А теперь он здесь, и единственное желание — бежать без оглядки. Потому что если он коснется меня — я рассыплюсь в прах. Я не имею права на секундную слабость. Нет, после того, что натворила.» Она торопливо перелистывает страницу. — Почему она хотела уничтожить? — шепчет Сакура, словно боясь нарушить тишину, сковавшую комнату. — Не твое дело. Холод в его голосе режет острее бритвы. — Мое. Я расшифровываю… и потому что я вижу тебя в этих строках. Вижу мальчика, чья потеря эхом отозвалась болью во мне. И боюсь, что если разгадаю все до конца, то обратного пути уже не будет. Он уходит в тень молчания, непроницаемый, как гранит. Она продолжает, погружаясь в мир чужих мыслей. Страница за страницей. Лабиринт формул, пляшущие графики, обрывки мыслей, застывшие на полях. — «Саске спал три часа. Итачи принес рис… Они не знают…» Слова застревают в горле Сакуры. Голос дрожит, как натянутая струна. — Это… о тебе? Саске выхватывает лист, сжимая его так, что костяшки пальцев белеют под лунным светом, пробивающимся сквозь щели жалюзи. — Не читай вслух. — Почему? — Потому что это моя боль, вырванная из груди. — «Личное… Как будто остальное — лишь фон. Я помню тот день. Мне было семнадцать. Больница гудела слухами, словно растревоженный улей. «Семья Учиха… трагедия…» Ноги сами понесли меня в морг. Хотела увидеть тебя. Понять… А тебя там не было. Исчез. Словно призрак, растворившийся в рассвете. И я осталась с этой зияющей пустотой, с кровью, сочившейся сквозь разорванную ткань души, которую так и не смогла залатать. Швы разошлись…» — Ты боишься, — шепчет она, видя его насквозь. — Я ничего не боюсь. — Боишься, что я увижу настоящее лицо за этой маской безразличия. Он отворачивается, скрывая бурю, бушующую за ледяной гладью глаз. Плечи напряжены, словно на них давит груз целого мира. — Работай. 07:14. Сакура, съежившись, сидит за столом, ноги поджаты к груди. Темные пряди волос, словно завесой, скрывают лицо, но она не обращает на них внимания. Перед ней — высокая стопка расшифрованных страниц, сложенных в аккуратную башню. Рядом — открытый ноутбук, экран которого излучает холодный, безжалостный свет. Саске, неподвижной тенью, застыл у стены, смотря в пустоту, где время потеряло свой смысл. «Он никогда не садится. Ни на секунду. Словно боится признать, что устал, что сломлен. А Учиха не знают усталости. Они умирают стоя, с гордо поднятой головой. Я видела это в его глазах еще в школе, когда он возвращался после «того случая». Все шептались у него за спиной, тыкали пальцем. А я… я просто хотела обнять его. Просто прижать к себе и разделить эту боль. Но никогда не решалась. Знала, что он оттолкнет. И был бы прав.» Она печатает, выстукивая слова на клавиатуре. Клавиши отзываются сухим, монотонным стуком, подобным каплям дождя, монотонно барабанящим по стеклу. — Здесь ошибка. Он оказывается рядом мгновенно, словно тень, сорвавшаяся с места. — Какая? — Дозировка. Ноль целых три десятых миллиграмма вместо ноля целых трех сотых. — Это убьет. — Да. — Исправь. — Уже. Наступает тягучая, давящая тишина. Пауза, способная поглотить все вокруг. — Почему ты нанял именно меня? — спрашивает она, не отрывая взгляда от экрана. — Ты единственная, кто мог прочитать её почерк. — Ложь. Он смотрит на нее, пронзительно и долго, словно пытается заглянуть в самую душу. — Правда. — Есть эксперты. Почерковеды. Бывшие сотрудники, знавшие ее почерк наизусть. Он запинается, и на мгновение в его глазах промелькает тень чего-то, что он пытается скрыть. — Они не… Они не ты. Они не заставляют меня чувствовать, что я еще жив. Они не смотрят на меня так, будто я еще могу быть спасен, хотя я давно мертв… — Не что? — Не она, — с трудом выдавливает он. 11:30. Кофе выпит до последней капли. Сакура поднимается, чувствуя, как затекли ноги. Направляясь к автомату, установленному в узком коридоре, она не замечает ничего вокруг. Саске неотступно следует за ней, безмолвной тенью. — Ты не обязана это делать. — Я хочу. Ей нужно это. Автомат. Несколько нажатий кнопок. Черный кофе. Без сахара. Две порции. Она берет обе. Он протягивает кружку. — Пей. — Я не… — Пей. Ты словно тень на стене. Она берет. Пальцы встречаются. Задерживаются на мгновение дольше дозволенного. Тепло. Его ладонь — осколок льда. Но внутри, как в жерле вулкана, клокочет что-то обжигающее. Я помню, как в старшей школе наши руки мимолетно соприкоснулись над книгой в библиотеке. И потом неделю я засыпала с его прикосновением на кончиках пальцев. А теперь он предлагает мне свой кофе. И у меня перехватывает дыхание, как перед бурей. 14:22. Сакура находит еще одну записку, пожелтевшую от времени. «Если формула попадет в чужие руки — уничтожьте ее. Даже если носителем окажется мой сын». Она читает вполголоса. Слова дрожат на выдохе. Саске застывает. Каменеет. Превращается в изваяние самого себя. — Дай. — Нет. — Дай сюда. Она опускает листок на стол, словно хрупкую надежду. — Это о тебе. — Я знаю. — Она боялась тебя. — Это не так. — Боялась, что ты станешь… одним из них. — Возможно. Он берет записку. Пальцы подрагивают, словно крылья раненой бабочки. — Она ошиблась. — Или предвидела будущее. Пространство сгущается. Тишина давит, как плита. — Ты используешь меня, — шепчет Сакура, словно исповедуется в грехе. — Да. — Как и остальных. — Да. — Тогда почему я все еще здесь? — Потому что ты… Потому что ты единственная, кто видел меня прежде. До того, как я стал тем, кто я есть сейчас. До того, как я заживо похоронил свое сердце. Потому что рядом с тобой я вспоминаю, что когда-то чувствовал, что когда-то был способен любить. Он обрывает фразу на полуслове. 18:45. Свет мерцает, угасая и вспыхивая. Сакура вымотана. Веки покраснели. Слезы обожгли кожу. Она поднимается с места. Идет к дивану. Старый, кожаный, с трещинами, расползающимися по поверхности, словно шрамы на его душе. Опускается на жесткое сиденье. Закрывает глаза. Мне нельзя засыпать. Но сон берет свое. Потому что он здесь. И впервые за долгие месяцы я не страшусь своих снов. Потому что пока он рядом — я не совсем потеряна для самой себя. Саске смотрит на нее. Она спит. Безмятежно, как тогда. В библиотеке, под шорох страниц. Я смотрел на нее издали, не смея приблизиться. И не прикоснулся. Потому что не имел права. Потому что все, к чему я прикасаюсь, рано или поздно обращается в прах. Но сейчас… Сейчас я до боли хочу коснуться ее. Хотя бы краем пиджака, чтобы хоть немного согреть ее своим теплом. Он подходит ближе. В руках — его пиджак. Впервые за пять долгих лет он снимает его сам. Накрывает ее спящую. Пальцы невесомо касаются щеки. На долю секунды. Легко, как прикосновение крыла бабочки. Ты все еще теплая. Даже в этом холоде. Даже после всего, что тебе пришлось пережить. Прости меня за то, что не смог уберечь тебя прежде. Прости меня за то, что не смогу спасти тебя сейчас. Но хотя бы сегодня — ты не одна. Затем — он уходит, растворяясь в полумраке. 05:12. Сакура просыпается. Пиджак хранит запах его одеколона и невысказанной боли. Кедр. Дым. И что-то горькое, как вкус его жизни. Он укрыл меня. Саске Учиха. Человек, разучившийся быть человеком. Не умеющий просить о помощи. Не умеющий любить по-настоящему. Но все же укрыл. И я знаю: этот жест стоит больше, чем пылкий поцелуй. Это признание. Это безмолвное «я тоже сломлен». Это отчаянное «останься». Она поднимается с дивана. Подходит к столу. Лист бумаги, который он едва не вырвал из ее рук. «Если я умру — уничтожьте формулу без колебаний. Даже если это будет означать гибель моего сына». Она кладет его обратно на стол рядом с остальными записями. И продолжает вчитываться в слова. Я не уничтожу ее. Я спасу. Тебя, Микото-сан. И его. Даже если это станет моей погибелью. Потому что я уже давно мертва внутри. А он — все еще нет.