Глава 3. Трещина

Токио, 08:03. 73-й этаж. Небо за стеклом — выцветший рентгеновский снимок, серое и безжизненное. Сакура врывается в кабинет без стука. Папка в её руках тяжела, словно набита не бумагами, а вырванными кусками её собственной души. Она швыряет её на стол — глухой удар эхом разносится по звенящей тишине, подобно выстрелу. — Всё. Полная расшифровка. Последняя ошибка вытравлена. 0,3 мг превратились в спасительные 0,03. Подай мы вчерашний вариант — первая сотня обреченных погибла бы в муках, не прожив и месяца. Я не допустила. Саске застыл у окна, недвижимый силуэт. Даже не оборачивается. — Это убьёт пациентов, — повторяет он её слова, словно эхо из чужого мира. — Уже не убьёт. Я их спасла. И тебя — заодно. Он поворачивается. Медленно, как будто преодолевая невидимую силу. В его глазах — два провала, угольные осколки, где давно похоронен огонь. — Хорошо. Одно слово. Ледяное. Выверенное. Точное, как лезвие скальпеля. Сакура чувствует, как внутри что-то надламывается с хрустом. «Хорошо? Два дня я копалась в пыли твоей матери, словно археолог в руинах. Два дня я держала в руках её предсмертный страх, будто хрупкую вазу. Я спала на диване, пропитанном запахом чужой смерти, в доме, где каждый угол помнит её шаги. Я читала, как она умоляла уничтожить всё, что ты сейчас цинично превращаешь в миллиарды. И ты говоришь «хорошо»?» — Это всё? — голос её дрожит на грани, но она не позволяет ему сорваться в истерику. — Да. — Тогда я ухожу. Она делает шаг к двери. — Харуно. Она замирает, как птица перед броском. Не оборачивается. — Остаток по контракту поступит на счёт до полудня. Сакура разворачивается. Медленно, с вызовом. В её глазах взметнулось пламя — зеленый огонь, обжигающий презрением. — Ты правда думаешь, что мне нужны только твои проклятые деньги? — Ты сама сказала: «Я закладываю совесть». — Я сказала это, когда ещё верила, что ты хотя бы подобие человека, Саске! А ты… ты даже не взглянул на меня. Ты смотрел сквозь, на формулу, на цифры. Словно я — бездушный принтер, выдавший нужный файл. Он делает шаг вперёд, сокращая дистанцию. — Я заплатил. Ты выполнила работу. Всё честно. — Честно?! — Ты просто использовал меня. Как использовал всех вокруг. Собственную мать. Её смерть. Её последние слова ты превратил в бездушный патент, стоящий миллиарды. Ты даже её предсмертную мольбу продал! Саске бледнеет, как будто из него разом откачали всю кровь. Впервые за бесконечные годы. — Не смей говорить о ней. — Почему? — Боишься услышать правду? Она умоляла уничтожить эту формулу. Даже если ты будешь тем, кто её присвоит и начнет использовать. Она знала, Саске. Предвидела, в какое чудовище ты превратишься. Он делает ещё один шаг. Теперь между ними не больше метра — наэлектризованное пространство ненависти и боли. — Ты ничего не знаешь. — Я знаю всё! Я прочитала каждую строчку её дневника. Я своими глазами видела, как она писала о тебе. Как ты спал по три часа в сутки. Как Итачи крадучись приносил тебе горячий рис, пока ты корпел над своими гениальными открытиями. Как она умирала, а ты… ты возводил свою империю на её крови! Голос Сакуры срывается, дрожит, как натянутая струна. Слёзы жгут глаза, но она не моргает, смотрит в упор. — Ты — всего лишь расходный материал, — продолжает она, хотя каждое слово ранит её сильнее, чем его. — Я для тебя — как все остальные. Приносил пользу — оставил. Перестал быть нужным — выкинул, как сломанную игрушку. Саске смотрит ей прямо в глаза, пытаясь найти в них хоть каплю понимания. «Она права. Я сам знаю это. Всегда знал. Но слышать эти слова от неё — как будто мне вырывают сердце, которого, казалось, давно уже нет.» — Я не умею просить о помощи, — говорит он, и голос его хриплый, словно доносится из-под толщи земли. — Я привык только платить. Это единственное, что я умею делать. Сакура взрывается коротким, горьким смехом. Сквозь слёзы, сквозь отчаяние. — Тогда плати за мою загубленную жизнь, а не за мою проданную совесть, Саске. Плати за то, что я потеряла, пока спасала твою чёртову формулу. Плати за бессонные ночи, за ночные кошмары, за её почерк, неотступно преследующий меня в голове. Плати за то, что я больше не верю в себя как во врача, за то что я разучилась отличать добро от зла. Плати за то, что я… …что я всё ещё люблю тебя, идиот. Что я пришла сюда не только за деньгами. Что я отчаянно хотела, чтобы ты хоть раз посмотрел на меня не как на бездушный инструмент. А как на живого человека, способного чувствовать и любить.» Она обрывает фразу на полуслове, не в силах произнести вслух то, что жжёт изнутри. — Я больше не продаюсь, — шепчет она, почти неслышно. — Даже тебе. Она резко поворачивается спиной. Твердым шагом направляется к двери. Он не пытается её остановить. Она уходит. Дверь с тихим щелчком закрывается за ней, отрезая её от него. Воцаряется тишина. Саске остается стоять посреди огромного зала, один на один со своим проклятием. Он подходит к окну, словно завороженный. Смотрит вниз, в пропасть. Семьдесят три этажа до безжалостного асфальта. «Плати за мою жизнь. Хорошо. Я заплачу любую цену, лишь бы искупить свою вину. Только не уходи совсем. Я просто не представляю, как дальше жить, если тебя не будет рядом. Вернее, я не жил с тех пор, как ушла она. А теперь, кажется, ухожу и я. От самого себя, от своей истинной сущности.» Внезапно он сжимает руку в кулак, дрожащую от сдерживаемой ярости. Изо всех сил бьёт по стеклу. Раз. На поверхности расползается первая предательская трещина. Ещё удар. По стеклу бежит зловещая паутина, оплетая его, словно предчувствие неминуемой беды. Кровь струится по пальцам, смешиваясь с мелкими осколками. Он не чувствует физической боли — она ничто по сравнению с той, что разрывает его изнутри. Только всепоглощающую, леденящую пустоту. Женский туалет. 72-й этаж. Сакура врывается в помещение, ищет спасения в одной из кабинок. Захлопывает за собой дверь и без сил сползает по стене, оседая на холодный кафельный пол. Слёзы текут горячими ручьями по щекам, немые, беззвучные, разрывающие горло от безмолвного крика. «Я высказала ему всё. Плеснула в лицо всю накопившуюся годами боль и обиду. И он даже не попытался остановить. Потому что в глубине души он знает, что права. Я всегда, с самого начала, была для него всего лишь инструментом, полезным, но не незаменимым. Даже тогда, ещё в школе, когда я с замиранием сердца бежала за ним по коридору, наивно надеясь поймать его взгляд. Даже тогда, когда я стояла у морга, вглядываясь в лица мёртвых, отчаянно пытаясь найти его среди них. Я любила фантома, призрака, созданного моим воображением. А он… он даже не подозревал о моём существовании. Я была для него лишь тенью, безмолвно следующей за ним по пятам, надоедливой и невидимой.» С дрожащими руками она достает из кармана телефон. Набирает номер своего адвоката. «Деньги будут сегодня. Готовьте необходимые документы. Я возвращаюсь в медицину. Навсегда.» Отпр. «Я снова свободна. Так почему же тогда я чувствую, что умираю?» Конференц-зал. Саске по-прежнему стоит у разбитого окна, словно пригвожденный к месту. Кровь медленно капает на паркет, образуя небольшую лужицу. Кап. Кап. Кап. «Трещина. Точно такая же отныне зияет внутри меня, расколов мою душу на части. Она ушла, и на этот раз, кажется, навсегда. А я… я даже не попытался её остановить. Не хватило смелости, не хватило слов. Потому что всё, что я умею в этой жизни — это разрушать. Разрушать всё то хорошее, что попадается мне на пути. Даже то, что однажды могло бы меня спасти.» Он дрожащей рукой вытаскивает из кармана телефон. Открывает список контактов. Находит нужное имя: «Харуно Сакура» — номер, по которому он никогда не решался позвонить. Начинает писать сообщение: «Прости меня…» Стирает, не отправив. Пишет снова: «Пожалуйста, останься…» И снова стирает, понимая бессмысленность мольбы. Пишет в отчаянии: «Я просто не знаю, как…» Стирает и это, чувствуя, что слова никогда не смогут выразить ту бурю, что бушует у него внутри. Экран телефона гаснет, погружая его в кромешную тьму. Лифт. Сакура заходит в кабину. Пальцем нажимает кнопку «1». Двери послушно открываются. И прямо перед ней, словно материализовавшись из ниоткуда, стоит Саске. Рука его в крови, лицо — безжизненная маска, глаза пустые и отчужденные. Они смотрят друг на друга долгую, мучительную секунду, застыв во времени. В этой встрече нет слов, нет жестов, только невысказанная боль и безнадёжность. Сакура делает нерешительный шаг вперёд, пересиливая себя. Он отступает в сторону, словно давая ей возможность сбежать. Пропускает её в кабину лифта. Она входит. Двери начинают медленно закрываться, неумолимо разделяя их. Между ними остается всего метр. Потом полметра. И вот уже почти ничего. В последнем порыве отчаяния Саске поднимает руку, словно пытаясь остановить двери, вернуть её. Но он не успевает. Лифт. 73 → 1. Двери захлопываются, навеки отрезая их друг от друга.