Пролог

1977 год       Музыка лилась, как река, уносящая прочь от бразильской жары и будничных забот в глубины собственной памяти. Пианист играл так виртуозно, что казалось, будто звуки рождаются сами собой — то тихо и нежно, то громко и мощно.        Мендл Голдшмидт вслушивался в каждую ноту и вспоминал то самое чудесное ощущение, которое его посетило, когда он, еще бедным мальчишкой, стоял под окнами одного богатого дома в Хелме и наслаждался неизвестной ему мелодией. Увы, сейчас было все иначе, - события прошедших лет наложили свою печать. Но все же стало душевно легче, например, в сравнении с пятью годами ранее; по крайней мере, Мендл пришел в себя и теперь снова мог потихоньку замечать жизнь вокруг,  - все ее приятные мелочи, ее запахи и вкусы, ее цвета и звуки.        И тут тревога вернулась. Зазвучала та самая мелодия, которая бурей раздавалась со старого, разломанного, но еще не расстроенного рояля, внутри заброшенного особняка, более тридцати лет тому назад… Мендл тогда надеялся, что она не станет играть, ибо их могли услышать немцы. Но ее пальцы, словно гонимые внутренней бурей, высекали из старого рояля сначала тревожные, рваные аккорды, похожие на стук в забаррикадированную дверь. Мелодия, что играл в эту минуту пианист, была полна страха и отчаяния, она металась по клавишам, предчувствуя беду. Но затем, будто найдя в себе последние силы для смирения или надежды, темп замедлялся, звучание становилось мягче, прозрачнее. Тревожные диссонансы постепенно растворялись, уступая место усталой, но чистому и печальному звучанию, которое затихало, словно последний вздох, оставляя в пыльном воздухе особняка лишь гулкую, звенящую тишину.        Мендл почувствовал, как все его лицо покрылось потом… В висках застучало… Дослушав, он вышел и стал у большого окна холла. Слезы текли по щекам. Дрожь. Мысли: "Зачем я сюда пришел?.. Но кто бы знал..."

***

      Последним автобусом Мендл вернулся в Эмбу - маленький районный центр, где он жил уже тридцать лет. В 1947 году он прибыл сюда из Польши. Изначально он собирался в Израиль, но перед этим  решил навестить родственников по матери, вступивших на Землю Святого Креста еще в 1938-ом, и, так получилось, что остался здесь насовсем.        Придя домой, он достал из письменного стола золотой медальон из тусклого, но благородного желтого золота, размером с крупную монету. Его края обрамлены тонким, почти ювелирным орнаментом, напоминающим сплетенные ветви оливы — символ мира, который так и не наступил для его создателя. Лицевая сторона идеально отполирована когда-то, но теперь ее покрывала сеть мелких царапин, - свидетельств долгих лет хранения. На ощупь он холодный и невероятно тяжелый, не столько из-за своего веса, сколько из-за памяти, которую в себе хранил, и даже дыра посередине не могла сделать его менее весомым. Это украшение - дело рук его, Мендла, самая серьёзная его работа.        Он сел в кресло и долго не отводил от изделия задумчивого взгляда. Столько связи, столько судьбоносных столкновений... Он будто до сих пор  слышал тот самый выстрел, который пробил медальон насквозь. И тут внезапно... пулеметная очередь наяву!..       Мендл аж подскочил на месте от неожиданности и резко обернулся. Это звонил его старый телефон, который  сильно дребезжал и по звуку действительно напоминал многочисленные выстрелы. Подойдя к аппарату, Мендл снял трубку.        - Мендл, дружище! У меня есть новость по поводу, сам знаешь, кого! - возбужденно звучал на другом конце провода голос Эдвалду Гимараеша, товарища Мендла, работавшего секретарем в полицейском отделении. - Мне непременно нужно тебя увидеть!       Мендл дрожащим голосом дал согласие на посещение и, положив трубку, зашагал по комнате из стороны в сторону.        Вскоре пришел Эдвалду и поставил перед другом бутылку вина. Они познакомились почти двадцать лет назад в мастерской Мендла, куда Гимараеш заявился, чтобы починить серебряный портсигар, доставшийся ему от дяди. Когда портсигар был готов, Эдвалду, оценивший мастерство ювелира, при оплате выразил ему свое искреннее уважение. В ответ Мендл впервые за все время чуть улыбнулся, и в его глазах мелькнула глубокая, непростая тоска. В тот момент Эдвалду интуитивно понял, что за плечами этого человека - много страданий. Бразилец представился и предложил свою помощь, если тому что-нибудь понадобится. Постепенно они сблизились, но не настолько, чтобы Мендл мог раскрыть все карты.         Действительно, Эдвалду на протяжении долгих лет знал Мендла только в качестве гражданина Бразилии, - о прошлом товарища Гимараешу почти не было ничего известно, ибо тот еще в начале их знакомства намекнул, кто он по крови и откуда, и более ничего не рассказывал. А Эдвалду и не расспрашивал, ибо понял, что эта тема весьма болезненна для товарища. Нечто более подробно он узнал лишь два года назад, когда в участке начались разговоры, что его друг-еврей явился в Сан-Паулу (полиция в Эмбу подчинялась комиссариату большого города, в участке, как правило, были в курсе о многих делах, происходивших там) с требованием выдать как нацистского преступника некоего Ежи Домбровскогопроживающего здесь же. Дело отклонили, ибо в Бразилии работал принцип «nullum crimen, nulla poena sine lege» (. Это было распространённым аргументом в защиту нацистских преступников, так как массовые убийства не были формально обозначены как преступления в бразильском уголовном кодексе до или во время войны. Мендл сам в сердцах выложил Эдвалду, что у него старые счеты с этим Домбровским, и несправедливо, что он гуляет на свободе. Собственно, об этом нацисте с польским именем Эдвалду и принес известие.        - Да, это то, о чем ты хочешь знать, - сказал он, когда хозяин дома разлил по бокалам вино.        Мендл медленным движением закрыл бутылку и, так и держа ее в руках, замер, глядя на поверхность стола.        - Домбровский мертв, - осторожно произнес Эдвалду.        Повисла пауза, тяжелее которой была только свинцовая тишина в бараках лагеря после отбоя.       - Как это произошло? - глухим голосом спросил Мендл, все так же не глядя на друга.       - Нашли с ножом в груди. У меня в участке все утро об этом проговорили. Ведется дознание, но кто знает, что будет в итоге... Надеюсь, того удальца - его убийцу - не найдут.        Два года назад Мендл увидел польского палача по телевизору, где Домбровский рассказывал в интервью о своем нацистском прошлом, и узнал его, несмотря на то, что тот изрядно постарел. Затем незамедлительно выехал в Сан-Паулу. Он надеялся, что, официально опознав Домбровского, он воздаст нацисту по заслугам, но все вышло иначе: никто и не думал наказывать бывшего обершарфюрера, который ныне был бездомным пьяницей, шатающимся по нищим кварталам Сан-Паулу и хвастающимся направо и налево своими нацистскими «подвигами». 

***

      Молчание затянулось. Эдвалду решил отойти в уборную и, проходя мимо тумбочки, заметил продырявленный медальон. Он взял его и оглядел со всех сторон.        - Это золото? – удивленно спросил он. – Что с ним?       - Шальная пуля, - задумчиво ответил Мендл. Его взяла было досада за то, что он не успел его спрятать, и друг взял и заметил. Но, с другой стороны, он был и рад, потому что нашелся предлог…       Грустно усмехнувшись, Мендл продолжил:        - Как-то всего навалилось в одну кучу. Я пытался отвлечься, все забыть, но куда там... Сначала Домбровский в Бразилии, на дело которого просто наплевали... Опять пытаюсь забыть... Потом эта музыка... Мне и оставалось, что достать медальон, и вспоминать, вспоминать, вспоминать! А тут и ты меня сейчас добил...        - Добил? - удивился Эдвалду. - Но ведь хорошая же новость!..        - Хорошая, но я будто к ней не был готов... Я стал было забывать, как когда только приехал в Бразилию... Прошло много лет, и тут новость, что здесь и Домбровский... У меня появилась надежда, что он получит по заслугам, но его делом не захотели заниматься, и мне вновь пришлось смириться и забыть... Потом эта музыка в Санта-Марсела, затем - медальон, и тут ты...        - Ты же сам меня просил извещать тебя, если я узнаю чего еще о Домбровском, - осторожно произнес Эдвалду.        - Да... да, просил... Извини, - выдохнул Мендл. - Ты не мог знать, что происходит со мной в этот момент. Я благодарен тебе. Все это слишком долго со мной, и я устал носить это, как тяжёлый камень за пазухой!..        Мендл уперся чуть дрожащими руками в стол и обхватил ими голову.       - Ты всегда можешь поделиться со мной, - еще более осторожно сказал Эдвалду.        - У тебя нет на сегодня никаких дел? - спросил Мендл.       - Нет, два выходных.        - Я никогда никому об этом не говорил, когда приехал сюда, даже своим родным. Они знают ровно, что и ты, ты дальше больше, о Домбровском вот. Но тебе сейчас скажу больше и об этом фашистском звере, и о медальоне, и обо всем, что этому сопутствовало.  . - Да, давай, - кивнул Эдвалду и приготовился слушать о том, что его давно интересовало, и о чем он не решался спрашивать у лучшего друга.