Глава 9. Перекрёстные токи

Воздух в коридорах Небес был иным. Не тяжёлым, как в Аду, и не пустым, как в мирах смертных. Он был лёгким, кристально чистым и обладал странным свойством — в нём звучала тихая, едва уловимая музыка, словно сама реальность здесь была настроена на идеальную гармонию. Чарли шла по сияющему перламутровому мосту, ведущему к Залу Вечного Совета, и чувствовала, как её собственная, адская сущность слегка фальшивит в этом хоре. Её сердце бешено колотилось, но не от страха, а от предвкушения. Она наконец-то здесь. — Не дыши так громко, Чарли, — пробормотала Вэгги, шагая рядом. Её обычно уверенная походка была чуть скованной, а единственный жёлтый глаз был прищурен, изучая окружение с профессиональной, военной отстранённостью. Её второй глаз, скрытый за чёлкой и кожей, покрытой едва заметными шрамами, не видел ничего. — Здесь каждое твоё дыхание слышно на мили. Расслабься. Или сделай вид. — Прости, Вэгги, я просто… я никогда не думала, что попаду сюда по приглашению, а не в клетке, — прошептала Чарли, поправляя свой лучший, чуть помятый костюм-тройку. Её отец, Люцифер, отказался сопровождать их. «Это твоя битва, пушинка, — сказал он, с грустью настраивая укулеле. — Моё присутствие только навредит. Они увидят во мне только Грех, а не Отца». Мост вёл к вратам из живого света, которые пульсировали мягким золотым сиянием. Перед вратами их уже ждали. Две фигуры. Одна — высокая, величавая, облачённая в одеяния из белого и золотого света, которые струились, как жидкое серебро. Её лицо было одновременно прекрасным и невозможным для запоминания — черты как будто слегка смещались, оставаясь идеальными, но не оставляя в памяти конкретного образа. Это был старший серафим — Сэра. Её крылья, шесть пар сверкающих перьев, были сложены за спиной, но от них исходило едва заметное тепло, как от далёкого, доброго солнца. Рядом с ней порхала, буквально не касаясь ногами пола, другая. Младшая серафим, Эмили. Её энергия была полной противоположностью сестре — живой, стремительной, открытой. Её голубые глаза сияли искренним любопытством, а на лице играла улыбка, такая широкая и тёплая, что Чарли невольно улыбнулась в ответ. Крылья Эмили, три пары, трепетали от нетерпения. — Принцесса Шарлотта Морнингстар, — проговорила Сэра. Её голос был подобен звуку множества колокольчиков, сплетённых в идеальную аккордовую последовательность. В нём не было ни осуждения, ни приветствия — лишь констатация. — И… сопровождающая. Её взгляд на мгновение задержался на Вэгги. Вэгги замерла, выпрямившись по струнке, её лицо стало каменной маской. Чарли почувствовала, как напряжение между ними стало почти осязаемым. — Мы рады вашему визиту! — воскликнула Эмили, нарушая натянутую тишину. Она подлетела ближе, и Чарли почувствовала лёгкое, приятное дуновение, пахнущее весенним дождём и яблоневом цветом. — О, это так захватывающе! Мы столько слышали про ваш отель! Идея искупления! Она просто… прелестна! — Эмили, — мягко, но твёрдо остановила её Сэра. — Протокол. Гости, пройдёмте. Совет ждёт. Врата из света разошлись беззвучно, пропуская их внутрь. Зал Вечного Совета был не помещением, а скорее пространством. Бесконечный пол из облаков, уходящие в высь колонны из радужного света, и купол, на котором мерцали созвездия, отражающие не положение звёзд, а состояние душ в мироздании. Здесь и там парили другие ангельские чины, их формы были смутными, словно увиденными сквозь туман благоговения. В центре зала, на возвышении из сияющего мрамора, стояли двое. И их вид заставил Чарли остановиться. Адам, Первый Человек. Он выглядел не как древний праотец, а как закалённый воин в расцвете сил. Высокий, широкоплечий, с идеальной бородкой и короткими светлыми волосами. Он был облачён не в ризы, а в доспехи из золота и перьев, которые выглядели невероятно практично и смертоносно. На его поясе висел меч, рукоять которого была обвита змеиной кожей — ироничный и пугающий аксессуар. Его лицо было покрыто чёрной маской с жёлтыми глазами и ртом, в которых отражалось вечное разочарование творением. И рядом с ним — Лют. Если Адам был молотом, то она — отточенным скальпелем. Ангел-экзорцист, её форма была облегающим боевым облачением чёрного и золотого цветов. Её короткие белёсые волосы были зачёсаны назад, открывая высокий лоб и пронзительный, аналитический взгляд. Крылья у неё были не пушистыми, а скорее острыми, как у сокола, и каждое перо блестело, как полированная сталь. Её поза выражала готовность к действию, к уничтожению, и Чарли почувствовала, как по её спине пробежал холодок. — Ну, наконец-то, — проговорил Адам. Его голос был низким, бархатным, но в нём слышалось нетерпение и скука. — Принцесса Греха со своим… питомцем. Мы теряем время, Сэра. — Процедура должна быть соблюдена, Адам, — невозмутимо ответила Сэра, занимая место во главе невидимого полукруга. Эмили робко пристроилась рядом. — Принцесса Шарлотта прибыла по приглашению, чтобы представить свои доказательства. Выслушаем её. — Доказательства? — фыркнула Лют. Она не сводила глаз с Вэгги, и её взгляд был подобен прицелу. — Единственное доказательство, которое нам нужно, — это статистика. Каждый год пополнение в Аду превышает квоту на 17%. Инфекция расползается. Её нужно прижигать. Чарли сделала шаг вперёд, заставляя свой голос не дрожать. —Уважаемый Совет, старший серафим Сэра, серафим Эмили… Адам, Лют. Я благодарю за возможность выступить. Я не буду отрицать проблемы. Но я здесь, чтобы предложить решение, отличное от циклического насилия. Мой отель «Хазбин» — это не просто приют. Это программа реабилитации. Я привезла документы, показания, видеоотчёты… Она открыла свою папку, и из неё выплыли голографические проекции — кадры с Пентиусом, старающимся сдержать гнев; с Энджелом Дастом, ухаживающим за садом; с Ниффти, помогающей на кухне. Были графики, пусть и не идеальные, показывающие снижение агрессивных всплесков у постояльцев. Эмили ахнула, её глаза загорелись. —Смотри, сестра! Они поливают цветы! И этот большой, страшный демон… он учится вышивать! Это же чудесно! — Это наивно, — отрезал Адам. Он даже не взглянул на проекции. — Ты даёшь им воду и учишь вышивать крестиком, пока они точат когти и планируют следующий грех. Грех — не болезнь, принцесса. Это природа. Природа демона. Её нельзя излечить. Только удалить. — Но они же не родились демонами! — воскликнула Чарли, её голос задрожал от эмоций. — Они стали ими! Из-за ошибок, слабостей! Разве у Небес нет милосердия? Разве само понятие искупления не лежит в основе вашего учения? Наступила тишина. Сэра смотрела на Чарли, и в её меняющихся глазах мелькнуло что-то сложное — не сочувствие, но, возможно, сожаление. Лют же улыбнулась. Улыбка была тонкой, без единой капли тепла. — Милосердие, — произнесла Лют, делая шаг вперёд. Её крылья слегка расправились. — Забавно слышать это от тебя, принцесса. И особенно интересно… слышать это рядом с ней. Она указала перчаткой на Вэгги. Вэгги застыла, словно превратилась в статую, но её единственный глаз широко раскрылся, в нём вспыхнула паника, которую она тут же попыталась погасить. — Что… что вы имеете в виду? — спросила Чарли, оглядываясь на свою подругу. — Твоя верная собачка, — продолжила Лют, наслаждаясь моментом, — не рассказала тебе свою историю целиком, да? Как она оказалась в Аду? Почему у неё только один глаз? — Лют, это не имеет отношения к делу, — проговорила Сэра, но в её голосе не было настоящей силы запрета. — Напротив, — парировал Адам, скрестив руки на груди. — Это имеет прямое отношение. Это демонстрирует природу демонической сущности. Неисправимость. — Расскажи, Лют, — прошептала Вэгги, её голос был хриплым. — Раз уж начала. Лют приблизилась, её шаги были бесшумными по облачному полу. —Во время прошлого Истребления, шесть месяцев назад по земному времени. Экзорцистская миссия «Чистый Серп». Зачистка одного из трущобных районов Гордыни. Задание было простым: очистить сектор. Без исключений. Она — тогда ещё звалась Серафиэль, младший экзорцист, многообещающая — наткнулась на логово. Демонёнок, детёныш имп-паука, забился в щель. Испуганный. Не представляющий угрозы. Лют остановилась в двух шагах от Вэгги. —Приказ был ясен. Уничтожить. Всех. Она подняла копьё. А потом… посмотрела ему в глаза. И опустила оружие. Проявила «милосердие». Вывела его из зоны зачистки. А тем временем, его мать, настоящая, взрослая демоница, вернулась и сожрала двоих наших скаутов. Из засады. Которую мы не обнаружили, потому что были уверены, что сектор чист. Лют наклонила голову. —За преступное неповиновение, приведшее к потерям, Серафиэль была лишена звания, крыльев и изгнана в Ад. А я… я лично вырвала ей глаз. Как напоминание. Напоминание о том, что каждая слабость, каждое неправильное решение в нашем деле имеет цену. Цену в ангельских жизнях. И теперь… — она обвела взглядом Чарли и Вэгги, — теперь она, эта ошибка, эта слабость, стоит здесь и учит нас о милосердии. Голос Лют был спокоен, как лезвие гильотины перед падением. Чарли смотрела на Вэгги. На её подругу, которая всегда была скалой, её опорой. Теперь Вэгги дрожала. Мелкой, почти невидимой дрожью. Её единственный глаз был затуманен, она смотрела в пустоту, в то время как по её щеке, из-под чёлки, скатилась единственная, чёрная, маслянистая слеза. — Вэгги… — прошептала Чарли. — Почему… почему ты мне не сказала? — Потому что это не имело значения, — хрипло ответила Вэгги, не глядя на неё. — Я сделала выбор. Я заплатила. И я верю в твой отель, Чарли. Даже если они нет. Эмили смотрела на эту сцену с ужасом и состраданием. Она протянула руку, будто желая утешить Вэгги, но не посмела. — Эта история, — сказала Сэра, и её голос наконец приобрёл вес, — как ни печальна, лишь подтверждает нашу позицию. Порядок должен быть соблюдён. Правила существуют не просто так. Милосердие, применённое не к месту, становится жестокостью по отношению к невинным. Принцесса Шарлотта, твои доказательства… трогательны. Но они анекдотичны. Не статистически значимы. Риск распространения греха через смягчение дисциплины слишком велик. Чарли почувствовала, как у неё подкашиваются ноги. Она видела это в глазах Сэры. Решение уже принято. — Истребление, — проговорила Сэра, — состоится в назначенный срок. Через две земных недели. Как и планировалось. — Но… — попыталась возразить Эмили, но Сэра подняла руку. — Решение принято, сестра. В интересах Большой Гармонии. Адам ухмыльнулся, самодовольная улыбка осветила его лицо. —Ну что ж. Благодарю за презентацию, принцесса. Было… мило. Теперь, если вы не против, у нас есть подготовка. Лют, проводим гостей до врат. Лют кивнула, её взгляд на Вэгги говорил: «Видишь? Ничего не меняется». Обратный путь по перламутровому мосту был похож на прогулку по краю пропасти. Чарли шла, не чувствуя ног. Вэгги шла молча, её лицо снова было каменной маской, но Чарли видела, как сжаты её кулаки, как дрожит нижняя губа. Эмили догнала их у самых врат. —Подождите! Пожалуйста! — её голос был полон отчаяния. — Я… я так сожалею. Я верю в вас! В вашу идею! Это правильно! Я знаю, что правильно! — Это не имеет значения, — глухо сказала Вэгги, не оборачиваясь. — Имеет! — настаивала Эмили. Она схватила Чарли за руку, и её прикосновение было тёплым, обжигающе чистым. — Не сдавайтесь! Ищите другой способ! Я… я буду молиться за вас! Я буду искать аргументы! Есть ещё время! Чарли посмотрела в её сияющие, полные искренней веры глаза и почувствовала слабый, хрупкий росток надежды где-то глубоко внутри. —Спасибо, Эмили. Храни твою веру. Она… красивая. Врата закрылись за ними, оставив их на краю Небес, на пустом посадочном пьедестале, откуда они должны были быть телепортированы обратно в Ад. Лют наблюдала за ними до последнего, её фигура растворялась в золотом свете, как приговор. --- Открытый амфитеатр «Разверстая Пасть» в самом сердце Чрева был заполнен до отказа. Десятки тысяч демонов, грешников и даже несколько рискнувших появиться здесь ангелов-наблюдателей ждали начала. Воздух вибрировал от предвкушения, смешанного запаха пота, серы и жареной закусочной с тентаклей. На сцене, представлявшей собой нагромождение ржавого металла, старых шин и неработающих голографических проекторов, царила тишина перед бурей. За кулисами, в импровизированной артистической, пахло озоном и статикой. —Датчики фиксируют 27 аномальных энергетических сигнатур в радиусе 500 метров, — монотонно бубнил Барагон, его когти мелькали над портативным терминалом. — В системах освещения и звука внедрены неавторизованные протоколы дистанционного доступа. Вероятность саботажа — 99,8%. — Пусть пытаются, — прошипел Варан, по его спине пробежала волна синих разрядов, осветив узкое помещение. — Я сгорю их схемы до пепла. — Нет, — спокойно сказал Зилла. Он стоял перед треснувшим зеркалом, поправляя кожаный ремешок на запястье. Его глаза горели холодным, сосредоточенным огнём. — Мы играем. До конца. Каким бы он ни был. Гидра, готовы? Три головы гидры кивнули синхронно. Левая настраивала микрофон, центральная проверяла гармонику своего голоса, правая тихо напевала мелодию вступления, создавая странный эффект эха. —Мы — целое. Мы — готовы, — произнесла центральная. Сизар протёр раструб саксофона в последний раз. —Помните, маэстро говорил: истина в тишине между нотами. Сегодня мы сыграем такую тишину, что она оглушит их грохот. Грохот аплодисментов, топота и рёва возвестил их выход. Они вышли на сцену не как идолы, а как рабочие, вышедшие на свою смену в цеху мироздания. И когда Зилла поднял руку, и первый, низкочастотный удар синтезатора Барагона прокатился по толпе, как сейсмическая волна, амфитеатр взорвался. Музыка «Грохота» вживую была не просто звуком. Это было физическое явление. Басы Варана отдавались в грудной клетке, заставляя сердца биться в новом, диком ритме. Мелодии Сизара и гармонии Гидры сплетались в сложные, болезненно-прекрасные узоры. А ритм-секция Зиллы и Барагона была стальным каркасом, на который это всё навивалось. Они играли «Икону». И толпа пела вместе с ними. Тысячи голосов, хриплых, надтреснутых, чистых и скрипучих, сливались в один хор: «Мы — осколки разбитого зеркала, В каждом— искра искажённого света, Собери нас,склей нас, назови нас, Икона непокорного ответа…» Это был момент чистой, неконтролируемой катарсической силы. Даже Зилла, обычно сконцентрированный на внутреннем ритме, позволил себе улыбнуться, видя море поднятых вверх рук, светящихся глаз, слившихся в едином порыве. Именно в этот момент, на пике энергетического выброса, Вокс привёл свой план в действие. Сначала погас свет. Не постепенно, а разом, погрузив сцену и часть амфитеатра в кромешную тьму. Паника была мгновенной и естественной. Крики. Давка. Потом заработали аварийные прожектора, но они били не на сцену, а в толпу, ослепляя и дезориентируя. И тогда раздался первый взрыв. Не на сцене. В правом крыле амфитеатра, у одной из опорных колонн. Огненный гриб рванул вверх, осыпая людей обломками и искрами. Взрыв был мощным, но расчётливым — больше шума и паники, чем реальных жертв. Это была работа профессионала, знающего, как создать максимальный хаос с минимальными «нецелевыми» потерями. Черри Бомб, спрятавшаяся на крыше соседнего здания, наблюдала в специальные очки. Её лицо, вымазанное сажей, сияло восторгом. —Вау! Это же просто… БА-БАХ! Красота! Спасибо, таинственный заказчик! — Она нажала на детонатор второй заряда, заложенного у звуковой стойки. На сцене погасли усилители, но ненадолго. Барагон успел переключиться на аварийное питание. Однако третий заряд, заложенный под самим помостом, сработал именно тогда, когда Зилла сделал шаг вперёд для вокальной партии. Древесина и металл взлетели на воздух. Зиллу отбросило волной, он тяжело рухнул на спину. Гидру засыпало обломками. На мгновение музыка прервалась, сменившись рёвом пламени и визгом сирен. Вокс, наблюдавший за всем через десятки камер с безопасного расстояния, позволил себе улыбнуться. Идеально. Группа ранена, шоу сорвано, паника. И всё это будет связано с «независимым подрядчиком», которого, по счастливой случайности, приютил отель Морнингстар. Политический капитал будет огромен. Но он недооценил двух вещей. Первая — стойкость самих музыкантов. Зилла поднялся первым. Из разорванного рукава сочилась тёмная, маслянистая кровь, но в его глазах горела не боль, а ярость. Холодная, сфокусированная ярость. Он выхватил микрофон из искорёженной стойки. — НЕ ОСТАНАВЛИВАТЬСЯ! — его голос, искажённый обратной связью, прогремел над рушащимся амфитеатром. — ИГРАТЬ! Барагон, отброшенный взрывом к своему пульту, уже вводил команды. Звук вернулся — грязный, перегруженный, но живой. Сизар, прикрывая раструб от падающей пыли, поднёс саксофон к губам и извлёк из него протяжную, скорбную, а затем яростную ноту. Гидра, выбравшись из-под обломков, все три её головы были в ссадинах, подхватила мелодию. Варанг, с рёвом вскочив на ноги, обрушил на толпу волну баса такой силы, что погасли даже аварийные огни. Но второе, что недооценил Вокс, было важнее. Фанаты. Паника сменилась не апатией, а гневом. Кто-то пытался кричать «Пожар!» и бежать, но его заглушили другие. —Это Вокс! Это его рук дело! —Они пытаются их заставить замолчать! —НЕ ДАДИМ! Толпа не побежала. Она сомкнулась. Демоны и грешники, которые минуту назад были разрозненной массой, стали единым организмом. Они стали тушить мелкие пожары своими плащами, образовывали живые цепи, чтобы вывести раненых, и… они стали петь. Сначала несколько голосов, подхвативших оборванную мелодию. Потом десятки. Сотни. Тысячи. Они пели «Икону» без музыки, а капелла, их голоса, хриплые и нестройные, заполнили пространство, оставшееся после взрывов. Это было могучее, первобытное, искреннее звучание. Зилла стоял на краю разрушенного помоста, смотря на это море лиц, поющих его слова, и чувствовал что-то, чего не испытывал никогда. Не триумф. Не победу. Признание. Глубинную, немую связь. Он закрыл глаза и вступил, его голос слился с хором, уже не ведущий, а часть целого. Шоу не сорвалось. Оно трансформировалось. Из концерта в акт сопротивления. Из шоу-бизнеса в фольклор. Камеры Вокса, конечно, всё это фиксировали. Но теперь они транслировали не провал, а миф. Миф о группе, которую нельзя остановить взрывами, и об идее, которую нельзя задавить страхом. Когда последние аккорды (сыгранные на полуразрушенном оборудовании) отзвучали, наступила тишина. Но не та, что была раньше. Густая, насыщенная, уважительная. Потом один голос крикнул: —ГРОХОТ! И амфитеатр, вернее, то, что от него осталось, содрогнулся от рёва. Это был звук, от которого задрожали даже стены далёкой башни VoxTech. Вокс выключил голограмму. Его лицо в полумраке кабинета было нечитаемым. План провалился. Но… рейтинги трансляции взлетели до небес. Обсуждения бурлили. Группа стала ещё популярнее, ещё опаснее. Он потерял битву, но война… война только начиналась. И теперь он знал истинную цену своих противников. Это было нечто большее, чем музыка. Это была религия. — Принесите мне досье на Черри Бомб, — тихо приказал он пустому кабинету. — И найдите того, кто её нанял. Нам нужно… перенаправить гнев публики. --- Цитадель Кармайн была тихой, как склеп. Клара стояла у витражного окна в своей башне, глядя, как адский закат красит облака в багровые и лиловые тона. В руках она сжимала сложенный листок пергамента — ответ Годзиллы Младшего на её записку. Он был кратким, как удар хвоста: «Библиотека руин. Полночь. — Г.» Библиотека руин была древним, полузаброшенным местом на стыке территорий Гордыни и Чрева. Когда-то это было хранилищем знаний падшей цивилизации, теперь — лабиринтом из обгоревших книжных шкафов, обрушенных перекрытий и призрачных голограмм, застрявших в вечном цикле воспроизведения. Идти туда одной было безумием. Но Клара чувствовала, что если она не пойдёт, то сойдёт с ума здесь, в своей позолоченной клетке. — Ты собираешься, — сказал голос за её спиной. Клара вздрогнула и обернулась. В дверях стояла Одетта. Её старшая сестра была одета в строгое платье для ночного приёма, её лицо было бесстрастным. — Одетта, я… —Не лги, — перебила сестра. Она вошла в комнату и закрыла дверь. — Я видела, как ты получила послание. От него. От наследника Годзиллы. Клара опустила голову, её пальцы сжали пергамент так, что он смялся. —И что ты собираешься сделать? Сказать матери? Одетта долго смотрела на неё. В её глазах, обычно таких же холодных, как у Кармиллы, мелькала борьба. Наконец, она вздохнула, и этот звук был удивительно человеческим. —Если бы я хотела сказать, я бы уже это сделала. Ты моя сестра, Клара. Как бы я ни не одобряла твоей… сентиментальности. Клара подняла на неё глаза, полные надежды. —Значит… ты поможешь? — Я прикрою тебя, — сказала Одетта, и в её голосе прозвучала сталь. — Но слушай внимательно. У тебя есть ровно до третьего часа. Если ты не вернёшься к тому времени, я буду вынуждена поднять тревогу. И я не смогу защитить тебя от гнева матери. Ты понимаешь риск? Не только для себя. Для него. Для нашего дома. Для хрупкого перемирия, которое держится на паутине. — Я понимаю, — прошептала Клара. — Спасибо, Одетта. — Не благодари. Просто… будь осторожна. И не делай ничего глупого. — Одетта повернулась к двери, но задержалась. — И, Клара… он кайдзю. Его мир — это масштабы континентов и эпох. Наш — интриги и витражи. Убедись, что ты готова к такому ветру. Клара переоделась в простой, тёмный плащ с капюшоном — вещь, которую она тайком сшила для таких вылазок. Пробравшись по потайным лестницам, известным только ей и Одетте, она покинула цитадель. Путь до библиотеки был полон опасностей, но Клара знала эти улицы. Она выросла, наблюдая за ними из своей башни, мечтая о свободе. Теперь, скользя как тень среди развалин, она чувствовала прилив адреналина, смешанного со страхом и радостью. Библиотека руин возвышалась, как гигантский скелет. Она вошла внутрь, её шаги постукивали в пустом зале. Воздух пах пылью, пеплом и старыми чернилами. — Я боялся, что ты не придёшь, — раздался голос из темноты. Годзилла Младший вышел из-под арки, обросшей странными, светящимися мхами. Он был в «человеческом» облике — или, скорее, в сжатой форме, которая позволяла ему помещаться в помещениях. Всё ещё огромный, под два с половиной метра ростом, но менее исполинский. Его чешуя в этом свете отливала тёмной бронзой, глаза светились мягким голубым светом атомного сердца. — Я боялась, что приду, — честно ответила Клара, откидывая капюшон. — Но… я здесь. Они стояли, смотря друг на друга, разделенные несколькими метрами и бездной условностей. —Спасибо за свитки, — сказал он. — Особенно за тот, что о Первой Войне Теней. В архивах отца об этом… только одна строчка. —«И тьма была отброшена», — процитировала Клара. — У нас… больше поэзии. И больше крови. История пишется победителями, но хранится в тени. Он кивнул, приблизившись. Его шаги были тихими, учитывая размер. —Твоя сестра? Она… — Прикрывает меня. Пока что. — Клара вздохнула. — Я не должна здесь быть. Это безумие. —Вся эта война образов — безумие, — сказал Годзилла Младший. — Отец говорит, что сила решает всё. Но я вижу… силу твоих слов в записке. Силу музыки той группы. Силу, которой нет в ударах хвоста или атомном дыхании. — Ты говоришь как поэт, — улыбнулась Клара. —А ты смотришь как учёный, который видит не чудовище, а… явление. Он протянул руку, огромную, с толстыми пальцами, способными крушить скалы. Но движение было осторожным, почти нежным. Клара, затаив дыхание, положила свою маленькую, бледную руку ему на ладонь. Контраст был поразительным. Холодная мраморная кожа против тёплой, грубой чешуи. — Ты боишься? — спросил он. —Ужасно. А ты? —Не знаю. Я никогда не боялся ничего, кроме разочарования отца. Это… новое. Он повёл её глубже в библиотеку, к месту, где сохранился огромный витраж, изображающий карту древнего Ада. Они сели на обломок колонны. Говорили. Обо всём и ни о чём. О скуке придворной жизни. О тяжести ожиданий. О музыке «Грохота», которую Клара тайком слушала через подпольные частоты. О том, что она чувствует себя птицей в клетке, а он — динозавром в мире, который стал слишком тесным и сложным. — Отец говорит, что твоя мать — паук, плетущий сети, — сказал он в какой-то момент. —А моя мать говорит, что твой отец — слепой бульдозер, ломающий то, что не понимает, — парировала Клара. — А мы… мы кто? Паучки и динозаврики, играющие в опасные игры? — Может быть, — он задумчиво провёл когтем по пыльному полу, оставляя борозду. — Может быть, мы просто те, кто хочет видеть не только сети и стены, а что-то ещё. Он рассказал ей про концерт, про взрывы, про то, как толпа пела. —Это было… необъяснимо. Как единый организм. Как мой отец, когда он ведёт титанов. Но титаны слушают из страха или уважения к силе. А эти… пели из чего-то другого. — Из веры, — тихо сказала Клара. — Из потребности верить во что-то, что больше их самих. Мать этого не понимает. Она думает, что можно купить или запугать веру. Вокс думает, что можно её упаковать и продать. А твой отец… я думаю, он понимает силу веры, но только ту, что обращена к нему. Они замолчали, слушая, как где-то далеко рушится очередная полка, и пыль столетий осыпается в тишину. — Что будет после? — спросила Клара, уже зная, что время истекает. —Отец готовится к войне. Настоящей. Если Истребление начнётся, он не останется в стороне. Вокс будет пытаться использовать хаос. Твоя мать… выберет сторону победителя. —А мы? —Мы… — он посмотрел на их соединённые руки, — мы попробуем найти третий путь. Даже если его нет. Он поднялся. —Тебе пора. Твоя сестра рискует. Клара встала, её сердце сжалось от боли расставания. —Мы увидимся снова? —Если я буду цел после завтрашнего дня, то да. Я найду способ. Он наклонился, и на мгновение Клара подумала, что он хочет её поцеловать. Но вместо этого он просто коснулся лбом её лба. Жар от его тела, глухое гудение внутреннего реактора — это ощущение навсегда врезалось ей в память. — Береги себя, Клара Кармайн. — И ты, наследник Годзиллы. Она накинула капюшон и скрылась в темноте руин. Годзилла Младший долго стоял, глядя ей вслед, чувствуя странную тяжесть в груди — тяжесть, которая не была физической, но от которой не спасали ни мощь, ни размеры. Он вернулся в цитадель на рассвете. Отец ждал его в тронном зале. —Ночная прогулка? — спросил Годзилла-старший, не оборачиваясь. —Разведка, — ответил сын. —И что ты разведал? —Что враги не только снаружи. И что сила… бывает разной. Годзилла обернулся, его древние глаза изучали сына. —Ты взрослеешь. Быстрее, чем я ожидал. Хорошо. Завтра на совете оверлордов будет решаться наша позиция по Истреблению. Будь готов. Возможно, тебе придётся говорить. — Я готов. Но, глядя в холодное адское утро, Годзилла Младший думал не о речах на совете. Он думал о тёплой руке в своей, о хрупкой надежде в глазах девушки-демонессы и о музыке, которая, казалось, могла разорвать саму ткань этого жестокого мира. Он понимал, что стоят на пороге чего-то грандиозного. И что от их выбора завтра зависит не только судьба Ада, но и та самая, едва зародившаяся, запретная надежда.