4. Солнечный Огонь

      Они прятались в Штормовом пределе. Джейхейра почти ничего не запомнила, только то, что шторма, как она ожидала, не было, и что Кассандра Баратеон вела себя с ней очень мило. Им с Джейхейрисом было по тринадцать лет и их прятали вместе с Хелейной, а Мейлора отправили в другое место, но куда, не сказали даже им, чтобы не смогли выдать, и точно так же о них ничего не сказали Мейлору. Принцы представляли особую ценность — каждый мог впоследствии стать королем.       В ту ночь шторма тоже не было, хотя Джейхейра его ждала. Хелейна дрожала, как от холода, несмотря на жарко натопленный камин. Джейхейрис сидел не рядом с матерью, а возле сестры, держа ее за руки, и безмолвно обещал от всего защитить — он не говорил вслух, но она была уверена, что может слышать его мысли, как и он ее. Они были одинаковыми. Волосы у них были одинаковой длины, и если они надевали ночные рубашки, то были очень похожи друг на друга даже в тринадцать.       «Я не дам никому тебя обидеть».       «Все будет хорошо».       «Я люблю тебя».       Вдруг Хелейна быстро метнулась к стене, где за резным деревянным панелями скрывалась ниша, судорожно нащупала скрытый механизм и панель бесшумно отъехала, открывая черный провал. Втолкнула туда близнецов, глядя на них с таким ужасом, что у Джейхейры оборвалось все внутри. Джейхейрис прижался лбом к ее лбу и ей показалось, что они могли бы срастись воедино.       «Все будет хорошо», — думал он.       Наемников, как узнали впоследствии, впустили подкупленные слуги Борроса, и они беспрепятственно вошли в покои королевы и ее детей. Они кричали на мать и требовали сказать, где принц и принцесса, но Хелейна, бледная как смерть, молчала. Когда один из них ударил ее, Джейхейрис вырвал руку из ладоней сестры.       Его голос звучал эхом у Джейхейры в ушах.       — Оставьте ее. Вам нужен я. Я Джейхейрис Таргариен, сын Эйегона ІІ и его наследник.       «Я не боюсь», — думал он.       «Я ужасно боюсь».       «Но я должен».       «Какой я принц, если не спасу их?»       «Джейхейра…»       «Мама»       Последнее слово он сказал вслух.       Крики Хелейны сотрясали сами камни замка. Джейхейра видела, как голова ее близнеца с отвратительным звуком отделяется от тела, как падает, как из шеи брызжет кровь. Как гаснет свет в глазах матери.       Ее не забрали сразу. Ее насиловали прямо там, на полу, в метре от тела сына, пока она не перестала издавать звуки, а потом потащили прочь, как тряпичную куклу.       Джейхейра не могла пошевелиться — она как будто перестала существовать.       Лорд Боррос нашел ее на следующее утро.       Хелейну нашли позже — в одном из борделей Трясинного Городка. Когда Джейхейре позволили увидеть мать, она не узнала ее — Хелейна лежала на кровати, уставясь в потолок пустыми глазами. От нее пахло чужим потом и дешевым вином. Она не реагировала на дочь — не реагировала ни на что. Она была живой, но мертвой.       Джейхейра говорила с ней о Красном Замке, о садах, о том, как пахнет жасмин в ее покоях, о том, как Мейлор учился ходить, цепляясь за складки ее платья. Она пела колыбельные, что пела ей в детстве сама Хелейна, рассказывала сказки, и в какой-то момент мать начала отвечать, и Джейхейра поверила, что она еще может вернуться…       …а потом мейстер принес им маленький сверток, где лежала маленькая детская рука.       Ее брату Мейлору было пять.       Толпа разорвала его на куски.       Больше Хелейна ни на что не реагировала, и спустя сутки на рассвете ее тело нашли на земле под башней.       Джейхейра была уверена, что в тот же миг погиб Эймонд, упав в Божье Око.       Весть о Дейроне пришла уже после — он пал в битве при Тамблтоне. Джейхейре рассказали про горящий шатер, про мирийского наемника с шипастой булавой, про то, что от лица юного принца, прозванного в народе Отважным, не осталось ничего.       Даже его тела не нашли в хаосе ночной резни и пожара.       Джейхейра думала, что выжила только она одна, и не понимала, почему. Она ни с кем не разговаривала, ела только благодаря увещеваниям дочерей Борроса — Четыре Шторма обращались с ней, как с родной сестрой, и чувствовала себя, как в тумане.       Придавало сил лишь то, что она знала — Алисента, которая осталась одна в Красном Замке, когда город пал, приказала закрыть ворота и организовать оборону, зная, что это безнадежно. Ее предали свои же, ее родного брата заколол тот, кто клялся ей в верности, узурпаторша заковала ее в золотые кандалы, но это ее не сломило — и если Алисента выстояла там, то Джейхейра точно должна была оставаться сильной, находясь в сравнительной безопасности.       Узнав о казни Рейниры, она даже не испытала радости — в ней было пусто.       Король Эйегон II выжил, но стал искалеченной тенью самого себя. Он передвигался с помощью слуг, скрывал уродливые шрамы и притуплял боль вином. За четыре года его правления Джейхейра провела с отцом больше времени, чем за всю свою предыдущую жизнь. Он учил ее искусству править, говорил о долге, о тягости короны, о том, как важно скрывать слабости. Она вытирала пот с его лба во время лихорадки, читала ему вслух, когда боль становилась слишком сильной, и часами сидела рядом, просто чтобы он не был один.       Он любил ее, и это давало ему силы терпеть адскую боль. Он жил ради нее.       Но он умер.       Джейхейра не плакала — просто не могла, хотя очень его любила. Ей казалось, что если бы не Алисента, она сошла бы с ума, но Алисента сделала все, чтобы вернуть внучку к жизни.

***

      Ночевать вместе с Эйегоном оказалось сложнее, чем она думала. В первую брачную ночь было проще — тогда это было чем-то новым, к тому же, Джейхейра готовилась к близости, к насилию и к боли, но этого не было. Зато она оставила порез на его запястье, но про то, что держала нож над венами — соврала, в темноте она не видела вен, так что просто провела ножом по коже, видя только кровь и зная, что порез неглубокий.       Все равно это было прекрасное чувство — он был всецело в ее власти тогда. Она решала, жить ему или умереть, и он остался жив лишь благодаря ее милосердию. Ее снисходительности. Ее здравому рассудку.       На самом деле он должен был умереть — как ее братья, как ее дяди, как ее мать и отец.       Мысленно Джейхейра сжигала его множество раз — сжигала, разрывала на части, резала на куски, придумывала самые изощренные пытки и самую мучительную смерть. Мучительнее, чем в когтях Солнечного Огня. Унизительнее; погибнуть в пасти дракона для Таргариена было почти честью. Это была драконья смерть, достойная их династии, как и гибель в бою. Эйегону стоило бы умереть более… просто. Обычно. Как нищему с Блошиного конца.       Джейхейра думала об этом, пока он проходил к их общей постели — она уже легла, забравшись под одеяло и накрывшись до самого носа.       Эйегон расстегнул камзол. Снял рубашку. Джейхейра не хотела смотреть, но ее взгляд словно что-то притягивало к нему — к тому, как ловко пальцы справляются с застежками, как он ведет плечами, как ткань сползает с предплечий, как на запястьях проступают уродливые шрамы.       …шрамы?       — Что это? — вырвалось у нее.       — Наручники, — коротко сказал он. — И железо.       — Железо?..       Откинув одеяло, Эйегон лег рядом, не глядя на нее. Джейхейра покосилась на него — следы были на обеих руках. Она знала, что после казни Рейниры он какое-то время провел в плену. Ему было пятнадцать, он был почти взрослым, и, значит, с ним обращались… соответственно.       И что? Джейхейрису было тринадцать, а Мейлору пять, и кому это помешало? Эйегону хотя бы не отрубили голову и не разорвали на куски.       — Мне рассказывали, что эти цепи такие узкие, что могут разодрать руки до кости, — проговорила Джейхейра.       — Наверное, могут, — спокойно согласился Эйегон. — Мне казалось, почти.       — Я не собираюсь тебя жалеть, — предупредила она.       — Меньше всего я хочу, чтобы ты меня жалела.       Джейхейра хотела повернуться к нему спиной, как в прошлый раз, но вдруг подумала, что это не совсем разумно — поворачиваться спиной. Лицом тоже не хотелось. Она осталась лежать на спине, глядя в потолок.       — Отто подарил мне бочку вина, — заговорил Эйегон. — Арборского. Это было очень любезно с его стороны.       — Думаешь, там яд? — вскинула бровь Джейхейра. — Прекрати, дедушке незачем тебе вредить.       — Ты всегда ждешь подвоха, — усмехнулся он. — Я всего лишь хотел сказать, что он пытается быть милым. Возможно, для него это выгодно, но все-таки.       — Меня не интересуют твои светские беседы, — она закрыла глаза, демонстративно пресекая любой его ответ. Эйегон промолчал.       Утром Джейхейра проснулась, прижимаясь спиной к чему-то теплому — даже жаркому. Висок щекотало что-то… похожее на волосы.       Во сне ей захотелось обернуться, обнять, оказаться самой в кольце этих сильных рук, которые защитят ее от всего мира… а потом осознала, что это Эйегон.       И со всей силы ударила локтем по ребрам, прежде чем резко отпрянуть. Он болезненно охнул, распахивая глаза.       — Ты ужасно храпишь! — заявила Джейхейра, хотя это было ложью и он спал тихо.       — У тебя очень острые локти, — поморщился он, садясь в постели. Рубашки на нем не было, и при утреннем свете Джейхейра увидела новые шрамы на ребрах и груди. Не спрашивая, она протянула руку и коснулась одного из них.       — Это тоже железо? — она хотела, чтобы вопрос звучал равнодушно и деловито, но голос дрогнул.       — Да, — он повел плечами. — Красиво?       — Нет, — поежилась Джейхейра. — Отвратительно. И ты еще говорил, что я тебе противна? Это на тебя противно смотреть.       — Тогда не смотри.       Эйегон встал, начав одеваться. На его спине Джейхейра успела рассмотреть длинные тонкие полосы, которые могли оставить только плети.       Это должно было быть ужасно больно. И если это произошло в плену, то… уже после смерти Рейниры. Он видел, как дракон сожрал его мать, а потом сидел в каземате и терпел все это.       Или не терпел, или кричал, или умолял прекратить.       Так ему и надо, упрямо подумала Джейхейра. Он был на войне. Он был вместе со своей матерью, которая хотела захватить трон и для него тоже.       Ей не может быть его жаль.

***

      За завтраком Джейхейра полностью игнорировала Эйегона, удостоив его лишь вежливым приветствием и после увлеченно беседуя с сиром Уиллисом Феллом. Именно он когда-то защищал ее в Штормовом Пределе, и, глядя на то, как Джейхейра улыбается и как серебряная прядь, выскользнувшая из ее косы, почти касается темного бархата наплечника гвардейца, чувствовал странную горькую ревность.       Какой бы она ни была, она была его женой, и было… обидно понимать, что с ним она вряд ли когда-то будет так разговаривать. Вдобавок, Уиллису было немногим больше двадцати пяти, и кто знает, насколько он привлекал ее?       Эйегону должно было быть все равно, но…       — Сир Уиллис, — заговорил он, перебив Джейхейру на полуслове. — Мне нужна ваша оценка готовности гарнизона к зимнему сезону. Отчет мейстера оставляет вопросы.       — Без сомнения, ваше величество, отчет мейстера Орвиля действительно может вводить в заблуждение, — учтиво ответил Уиллис. — Я подготовил для вас детальную сводку, и после завтрака, с вашего позволения, принесу ее в ваш кабинет.       — Жду ваш отчет к полудню, — холодно сказал Эйегон.       Джейхейра с досадой вонзила вилку в лаймовый тарт.

***

      Зимний сад Алисенты скрывал стеклянный купол, сохраняя от холодного ветра редкие южные растения. Дорожки из светлого речного камня вились между клумбами, где вперемешку с папоротниками и злаками росли камелии и самшит. В нишах, увитых плющом, стояли мраморные скамьи. Из полуоткрытого рога каменного фонтана-тритона тонкой струйкой сочилась вода.       Джейхейра остановилась на пороге, услышав шаги. Обернулась, увидела Эйегона и вскинула бровь.       — Чего тебе?       Он хотел сказать, что им нужно обсудить визит лорда Ройса, но… с Феллом она бы так не говорила, и Эйегон сказал совсем другое:       — Твой флирт с этим рыцарем начинает действовать на нервы всему двору.       — Флирт? — Джейхейра расширила глаза. — О… так вот почему ты меня заткнул?       — Я прервал неуместную фамильярность, недостойную королевы.       — Да что ты, — протянула она. — То есть, интересоваться, как поживает его старый пес, которого я помню еще со Штормового Предела — недостойно? Прости, я не знала, что это теперь вне закона.       — Я не о собаке, Джейхейра, — устало сказал Эйегон. — И ты это прекрасно знаешь.       — А ты прекрасно знаешь, что прилюдно меня перебил, — Джейхейра сузила глаза, — и, оказывается, из-за ревности. Когда я перестала быть тебе противной?       Она снова была права.       — Дело не в этом, — сдаваться Эйегон не собирался. — В нашем положении любое действие — это политический жест.       — Именно поэтому я могу и должна быть вежливой с преданными мне людьми, — Джейхейра скрестила руки на груди. — Сир Уиллис был готов защищать меня ценой собственной жизни. Возможно, я жива благодаря ему… так что просто скажи, что ревнуешь, — ее глаза снова стали драконьими. — Или не трать мое время.       Эйегон сжал кулаки и уже открыл рот, чтобы ответить что-то — он сам не знал, что — но тут стеклянная дверь зимнего сада со скрипом открылась. На пороге стоял мейстер Орвиль.       — Ваши величества, — старик казался испуганным. — Простите за вторжение… но Солнечный Огонь не подает признаков жизни уже несколько часов.       Джейхейра ахнула и Эйегон ощутил резкую боль в запястье — он стоял близко, и она, явно сама не понимая, что делает, вцепилась в его руку так сильно, что должны были остаться синяки.       — Поднять гарнизон и никого не подпускать к Логову, — приказал он.       — Сию же минуту, ваше величество, — не кланяясь, Орвиль развернулся и засеменил прочь. Его торопливые шаги быстро затихли в коридоре.       Увидев, что цепляется за Эйегона, Джейхейра быстро разжала пальцы.       — Счастлив? — спросила она, не глядя на него, и, не дожидаясь ответа, выбежала следом за мейстером.

***

      Солнечный Огонь пережил своего всадника совсем ненадолго, израненный в битвах не меньше, чем прежний король. Эйегон испытывал то же чувство, что и от известия о смерти старшего тезки — злорадное едкое облегчение. Чуть ли не большее; он отрицал то, что разум драконов равен человеческому, но при этом ненавидел дракона даже больше, чем прежнего короля.       Он приказал бы просто сбросить останки в канаву, куда бросают дохлых собак, но так было нельзя; к драконам испокон веков относились с особым трепетом. Часть Рейниры умерла, когда погибла ее Сиракс. Сам Эйегон не знал, что ощутил от потери Грозового Облака, и не чувствовал особой привязанности к дракону… или чувствовал, но забыл это.       В Драконьем Логове пахло серой и пеплом. Эйегон сделал шаг внутрь, глядя на неподвижное золотое чудовище. Джейхейра уже была здесь, такая бледная, что он даже немного испугался.       — Позовите мейстера и старшего стража Логова, — обратился он к командиру своей личной стражи, стоявшему на посту у входа. — Нужно убедиться, на самом ли деле дракон умер.       — Он умер, — тихо проговорила Джейхейра, когда они остались одни.       — Мейстеры пишут, что драконы в Валирии могли годами спать в своих огненных логовах, — возразил Эйегон. — Почему ты так уверена, что он мертв?       — Потому что мертв его всадник, — просто сказала она.       — Тогда я должен был умереть в Глотке вместе с Грозовым Облаком.       — Ты не понимаешь, — Джейхейра покачала головой. — Это другое. Отец вырос с Солнечным Огнем. Он держал его за хвост в колыбели. Они понимали язык друг друга. Они провели вместе всю жизнь. Драконы могут жить после смерти всадника, как жили Вхагар и Пламенная Мечта… но Солнечный Огонь… я знала, что он умрет вскоре после отца.       — Ладно, — Эйегон прикрыл глаза. — Неважно, отчего он умер, от тоски или от ран, важно, что он мертв и с этим надо что-то делать.       — Его нужно похоронить, — она смотрела на мертвого зверя с такой тоской, что у Эйегона пробежали мурашки по спине.       — Лучше разделить на части, — сказал он. — Чешую отправить в казну, кости отдать мейстерам для изучения, а мясо сбросить в море на корм рыбам. Пусть от него будет хоть какая-то польза.       — Если ты это сделаешь, — тихо проговорила Джейхейра, — если ты посмеешь… я соберу знамена Хайтауэров, Баратеонов, Веларионов… всех сторонников зеленых и Триархии.       Она серьезно, осознал Эйегон. Она не издевается. Она всерьез была на это готова.       — Ты действительно хочешь обречь Семь Королевств на новую войну из-за трупа ящера? — все-таки спросил он.       — Я сказала тебе! — Джейхейра резко обернулась. Эйегон увидел, что в ее глазах блестят слезы. — Если ты хоть пальцем к нему притронешься… я это сделаю!       Это был даже не ее дракон, а дракон ее отца. Насколько же крепка связь между ними, если она так неистово защищала то чудовище, на котором не летала?.. Эйегон не мог этого понять, но понимал одно: если он поступит с мертвым драконом плохо, Джейхейра навсегда его возненавидит. Безвозвратно. Войну она не развяжет, ей не дадут Отто и Алисента, но… с другой стороны, тогда Отто и Алисента получат еще одно оружие против него — о нем будут говорить, как о Таргариене, который уничтожает драконов, тех, что были для них святыней.       — Хорошо, — Эйегон в который уже раз мысленно досчитал до пяти. — Организация похорон на тебе.       Джейхейра отвернулась, снова устремив взгляд на тушу зверя, и ее плечи задрожали.

***

      Дракону устроили настоящую тризну, разведя костер вдали от замка. У Рейниры не было таких пышных похорон, думал Эйегон, сжимая кулаки — ни у кого из черных таких не было. Почти никто их не оплакивал. Деймон, Рейнира, Джейс, Люк, Джоффри, Визерис — они умирали и у них даже не было могил. Их могилами была вода и огонь, и желудок того зверя, которого сейчас провожали по обычаю Валирии.       На следующий день после этого за завтраком Джейхейра не язвила, не бросала в его сторону уничтожающие взгляды и почти не ела, лишь ковыряясь в тарелке. На обед и на ужин она попросту не явилась — заперлась в своей комнате. Слуги доложили Эйегону, что когда королеве принесли поесть, она отказалась и не взяла даже воды. Его это не касалось — Алисенте доложили то же самое, пусть бы нянчилась со своей драгоценной внучкой вместе с Отто, но… что-то все равно не давало ему покоя.       Что-то необъяснимое; Эйегон должен был быть равнодушен к Джейхейре, если ненавидел ее, но он не был равнодушен, да и настоящей ненавистью свое чувство назвать не мог. Ненависть — если хочется убить, уничтожить, стереть с лица земли, а Джейхейру он не стал бы убивать. Если бы хотел причинить ей настоящую боль — причинил бы, пользуясь тем, что сильнее. Он не хотел спать с ней, не хотел сближаться, но не хотел, чтобы она страдала.       Держа поднос с лаймовыми крем-брюле, Эйегон постучал в дверь ее комнаты, ощущая мимолетное дежавю. Джейхейра буркнула что-то неразборчивое, что можно было расценить и как «войдите» и как «пошел вон». Расценив это как первое, Эйегон вошел.       Джейхейра сидела на кровати, подтянув колени к груди, обхватив их руками и уложив подбородок сверху — будто старалась стать меньше. В глазах не блестели слезы, но зияла такая пустота, что Эйегону стало не по себе.       — Ты пропустила ужин, — сказал он, остановившись рядом, так, что его тень упала на нее сверху.       — Я знаю. И обед. Что дальше? — бесцветно поинтересовалась она.       — Я подумал, ты могла бы поесть, — сев рядом, Эйегон протянул ей поднос. Джейхейра взяла одно пирожное, повертела в пальцах и швырнула ему в лицо. Пирожное шлепнулось в щеку, и холодный крем медленно потек вниз. Капля упала с подбородка на черный бархат камзола.       — Убирайся, — процедила она. — Убирайся в седьмое пекло.       Если бы она кричала, это было бы более… естественно, но она не кричала. Она говорила так спокойно и холодно, что Эйегону становилось не по себе — он еще ни разу не видел столько ненависти в одном человеке.       — Это же просто дракон, — сказал он.       — Просто дракон, — повторила Джейхейра. — Просто твоя мать. Просто твой отец…       — Они же люди! — вспыхнул Эйегон.       — Чем драконы хуже людей? — Джейхейра вскинула на него пронзительный взгляд. — Это был дракон моего отца!       — Он сожрал мою мать, — тихо сказал Эйегон.       — Тогда какого черта ты приперся? Хочешь сочувствовать? Не верю. Хочешь злорадствовать — иди попляши на его могиле. Хочешь, на всех их могилах сразу, — устало проговорила Джейхейра.       — Я просто принес тебе поесть.       — А я просто послала тебя в седьмое пекло, и если ты сейчас же не уберешься — надену этот поднос тебе на голову.       — Ты ведешь себя, как ребенок! — не выдержал Эйегон.       — Я и есть ребенок, — пробормотала Джейхейра, обнимая себя за плечи. — Для него. Для них… была.       Эйегон уже когда-то видел такое опустошенное выражение лица, и не сразу вспомнил, где, а когда вспомнил, застыл, как громом пораженный — у Рейниры. После гибели Сиракс она была именно такой, потерянной, безразличной ко всему, злой, готовой сорваться на каждом за любую провинность и без. Потеря дракона ранила ее так же сильно, как потеря детей и мужа, и Эйегон тогда тоже не понимал, почему.       Если бы он сказал это Джейхейре — что она скорбит так же, как Рейнира — она точно надела бы поднос ему на голову.       В чем-то Эйегон завидовал ей. Это была странная зависть, нелогичная — как можно завидовать потере? Но и Рейнира, и Джейхейра, и все остальные были тесно связаны со своими драконами, чувствовали их, оплакивали их, жили вместе с ними. Драконы были близки им, как родственники, и это не была связь братьев, сестер или родителей, это была именно связь всадника и его дракона, ни на что больше не похожая. Эйегон никогда не ощущал ничего подобного.       Он был как будто ненастоящим Таргариеном. Ненастоящий король, ненастоящий муж, ненастоящий драконий всадник…       — Можешь не есть, — решил Эйегон, — но я оставлю это здесь, — он поставил поднос на прикроватную тумбочку. — И позову Алисенту… то есть, ее величество вдовствующую королеву, — поправился он намеренно, вспоминая, как Джейхейра требовала называть ту строго по титулу.       — Делай что хочешь, — бесцветно сказала она, отворачиваясь.