5. Дракон помнит

      Вместе с Солнечным Огнем окончательно ушел ее отец. Пока дракон был жив, он будто тоже незримо присутствовал рядом, а теперь их обоих не стало, и Джейхейра теряла почву под ногами, даже несмотря на заботу Алисенты. Алисента не знала, что такое — быть драконьим всадником, она боялась драконов, но ей это было простительно, так как в ней не текло валирийской крови. И все равно, даже не понимая это полностью, она утешала Джейхейру так же, как когда не стало отца.       Эйегон же… она не представляла, как могла сочувствовать ему. Он был готов разобрать на части дракона — просто разобрать на части. Это был тот самый дракон, который убил его мать, но если бы это был человек — вряд ли Эйегон рассуждал бы так же: снять кожу и выбросить мясо в море. Человека он просто похоронил бы, даже ненавидя.       Он не понимал, что нет разницы. Или не хотел понимать. Или хотел поиздеваться над ней.       Что ж, она тоже могла издеваться.       Обед в малой трапезной проходил в молчании. Эйегон сидел напротив нее, уставившись в тарелку с тушеным кроликом и методично разбирая мясо на волокна, но так и не поднося ко рту. Между ними на столе горела высокая восковая свеча, отбрасывая пляшущие тени на его бледное лицо.       Джейхейра заметила это в первую же неделю — то, как он, видя пламя, в ужасе замирает на долю секунды, и то, что всегда выбирает место подальше от камина, даже если в зале прохладно.       — Ветер с залива сегодня просто ледяной, — томно протянула она, когда слуга собрался уносить блюда. — Я замерзла. Неужели нельзя растопить камин?       Эйегон медленно поднял на нее глаза.       — Как пожелаешь, — тихо сказал он.       Слуги бросились исполнять, и вскоре в огромном очаге с треском разгорелись поленья. Эйегон не шелохнулся, но Джейхейра увидела, как его плечи непроизвольно подались вперед. Когда пламя вспыхнуло ярче, он напрягся, отпивая вино.       — Эти свечи почти догорели, — она с нежностью провела пальцем по медному подсвечнику и повелительным жестом подозвала служанку. — Пожалуйста, Марта, дорогая, принеси еще свеч и поставь здесь, — она указала на стол прямо перед Эйегоном. — Пусть его величеству будет светлее.       Вскоре перед ним выстроились в ряд три новых канделябра. Пламя зашипело, слилось в одно, и воск закапал на скатерть. Эйегон сидел неподвижно и казался высеченным из мрамора. Его зрачки сузились, на лбу выступила испарина, и Джейхейра ждала, что он взорвется и прикажет все это убрать, но он лишь медленно поднялся и сказал:       — Меня ждут бумаги.       Уши у него горели багрянцем.       Через несколько дней в библиотеке Эйегон разбирал свитки у окна, а Джейхейра выбирала книгу для чтения. Из коридора донесся грохот — кто-то из слуг уронил медный поднос, и Эйегон будто окаменел, уставившись в пустоту широко распахнутыми глазами. Это длилось всего мгновение, но…       На следующий день за завтраком Джейхейра якобы случайно задела рукавом свой серебряный кубок, и он с грохотом покатился по каменному полу, заставив вздрогнуть даже слуг. Эйегон резко подался вперед, впиваясь пальцами в ручки кресла.       С тех пор ее веер постоянно выскальзывал из руки, когда она проходила мимо его кресла, книги падали со столика, а Джейхейра резко поворачивалась, будто окликая кого-то за его спиной — от этого он тоже дергался.       И, конечно, ни разу ничего ей не сказал.       Еще через пару дней они поднимались по винтовой лестнице Башни Девы в сопровождении Алисенты — именно она предложила эту прогулку, чтобы полюбоваться видом залива. Джейхейра заметила, что Эйегон стал идти медленнее, едва они миновали узкую горловину бойницы и вышли на открытый ярус, и что он не смотрел вниз.       — Бабушка, ты была права! — воскликнула Джейхейра, легко подбегая к самому краю и опираясь на низкий парапет. — Здесь и впрямь лучше всего! Эйегон, подойди, покажи нам, где именно стояли корабли Триархии, когда пытались взять гавань! — и обернулась к нему, протянув руку.       Эйегон сделал лишь один шаг к центру площадки.       — Все видно и отсюда, — приглушенно сказал он.       — Ах, вот как! — воскликнула Джейхейра с притворной обидой.       Алисента слегка склонила голову, наблюдая. Эйегон заставил себя сделать еще несколько шагов к парапету, который доходил ему до пояса. Ветер трепал его серебряные пряди и он вцепился в каменный выступ до побелевших костяшек.       — Ну? — просияла Джейхейра. — Правда, отсюда вид лучше?       Эйегон кивнул, не в силах издать ни звука.       — Прекрасный вид, — тихо согласилась Алисента.       Джейхейра забыла о тоске по дракону, погруженная в это — приказывала разводить камин, даже если было тепло, везде зажигала свечи, стараясь, чтобы они стояли как можно ближе к Эйегону, при любой удобной возможности тянула его куда-то повыше, как можно чаще роняла что-то рядом с ним или словно невзначай резко вскидывала руку и приказывала подавать на стол только мясо с кровью.       Эйегон сдерживался изо всех сил, но первую инстинктивную реакцию сдержать никак не мог, и Джейхейра получала от этого истинное наслаждение — от того, как он бледнел и вздрагивал, и как в этих печальных глазах вспыхивал неподдельный ужас. Все время она ждала, что он накричит на нее, ударит, хотя бы пристыдит, но он терпел молча или отвечал что-то язвительное, и все равно она понимала, что задевает его. Просто он скрывал это.       Наверное, он хорошо умел скрывать боль. Наверное, думал, что если молчать, не ударят… или что если ударят, то больно будет кому-то другому, не ему, его оболочке.       Джейхейра хотела разорвать эту оболочку, вытащить наружу самое нутро, прижечь каленым железом, вырвать из него крик ярости или боли, что угодно, кроме этого леденящего душу спокойствия — но у нее не получалось.       Это ужасно злило.       Спали они все так же в одной постели. Когда Эйегон раздевался, Джейхейра считала его шрамы и это тоже приносило некое удовольствие — она старалась не думать, что это было больно и что это может быть больно до сих пор. Что это сделали с человеком. Он не был человеком, он был ее врагом, и то, что стал ее мужем, ничего не меняло.       Он должен был просто умереть тогда.       Он, а не Джейхейрис.       Смотреть на собственное отражение становилось все невыносимее: в своих чертах она все чаще видела лицо брата. Его лицо, его имя, все это осталось ей, все это было в ней, все это горело внутри и плакало, и хотелось просто разбить стекло, схватить осколок и полоснуть по венам, чтобы крови было так же много, как тогда. Целый фонтан крови.       Или полоснуть по чужой шее.

***

      Джейхейра застыла на подоконнике и уставилась на острые камни внизу. Секунда полета, сильный удар, острая боль; Хелейна умерла сразу, но если не повезет, придется сильно мучиться. Она не собиралась прыгать… наверное. Просто думала, как чувствовала себя мать, шагая вниз. Как это — падать? Она столько раз падала во сне. Может, это правда… избавление?       Один шаг, всего один, и, если повезет, она улетит к Закатному морю, как во снах, и там ее встретят, и там у нее будет семья…       Всего один шаг и все это исчезнет — одиночество, отчаяние, горе, ненависть, боль. Все просто уйдет. Ей не придется делить постель с врагом, рожать от него детей, играть на публику счастливую жену… стараться не думать, что жалеет его… разрываться от ненависти и чего-то непонятного…       Всего один шаг.       Джейхейра подалась вперед — и в тот же миг ее талию обхватили чьи-то сильные руки, потянув назад. От неожиданности она покачнулась, перестав держаться за раму, потеряла равновесие, и ее легко затащили обратно.       Поставив ее на ноги, Эйегон с силой встряхнул за плечи. Глаза у него были такие перепуганные, будто она только что обожгла его открытым огнем.       — Что ты делаешь? Какого черта ты делаешь?!       — Какая тебе разница? — вскинулась Джейхейра. — Зачем ты лезешь?       — Это ты зачем туда лезешь? — он снова ее встряхнул. — Ты вообще головой думаешь?       — Не твое дело! — Джейхейра хотела оттолкнуть его, но не получилось.       — Никогда больше так не делай! — потребовал Эйегон.       — Почему нет? Я же избавлю тебя от этого! Разве ты не хочешь, чтобы я умерла?       Эйегон замер, и Джейхейра подумала — хочет. Очень хочет, и был бы не против сам выбросить ее в окно, но почему-то вместо того, чтобы позволить ей умереть, удержал и даже… злился на нее за это. Будто беспокоился.       — Неважно, чего я хочу, — наконец сказал он. — Ты понимаешь, кто ты? Ты королева. Ты королева всего этого чертового пепла вокруг, и ты не имеешь права просто уйти и сдаться, ясно? И что бы почувствовала Алисента? Она уже потеряла всех своих детей. У нее нет никого, кроме тебя.       «Какая тебе разница», — снова хотела сказать Джейхейра, но вдруг очень живо представила бабушку — она бы на самом деле плакала. Она бы, может, стала тогда настоящей бабушкой… постарела бы, похоронив ее… она не плакала при Джейхейре, когда один за другим погибали ее сыновья и когда погибла дочь, она сохраняла королевскую выдержку и не хотела пугать внучку, но она не могла не плакать — наедине с собой или на плече сира Кристона. Алисента говорила Джейхейре, заплетая ей косы, что она — единственная надежда зеленых. Последнее, что у них осталось.       — Не притворяйся только, что тебе жаль ее или меня, — бросила Джейхейра в лицо Эйегону — он до сих пор сжимал ее плечи.       — Почему ты так уверена, что не жаль?       Джейхейра замешкалась. Это же было очевидно — потому что он сын Рейниры. Потому что Рейниру съел на его глазах дракон Эйегона ІІ. Потому что ее дядя Эймонд убил его отца… но это сделали Эйегон ІІ и Эймонд, не Алисента и не Джейхейра.       — Моя мать любила Алисенту, — еле слышно сказал Эйегон. — Это было странно, это после стало ненавистью… но она любила ее, и Алисента… она тоже ее любила.       — Ты бредишь, — фыркнула Джейхейра. — Что за чушь?       — Всего лишь говорю то, что слышал.       — Я не желаю слышать ничего об этой ведьме.       — О которой? — усмехнулся Эйегон. Вспыхнув, Джейхейра с силой пнула его каблучком, и от неожиданности он отпустил ее. Развернувшись, она почти побежала прочь, глотая слезы.       Он просто издевался. И не хотел, чтобы она убила себя сама, потому что сам бы предпочел забрать ее жизнь… или же она была ему полезна, как и он ей. От нее он хотя бы знал, чего ждать. Остаться вдовцом навсегда король не мог, каждый лорд был бы счастлив возвысить свою дочь через его брачное ложе, и так усилилось бы влияние того дома, из которого происходила бы новая королева. Пока это была Джейхейра, у власти оставались Таргариены. Израненные остатки великой династии, перемешанные с зеленью Хайтауэров, но — Таргариены, и никто другой не был достоин даже прикасаться к Железному Трону.       И…       Джейхейра резко остановилась, озаренная новой догадкой — какой бы ни была причина, Эйегон боялся ее потерять. Боялся почти панически.       Это тоже можно было использовать.

***

      Внутри этой девушки таилась бездна.       Эйегон понимал, что ничего не знает о ней. Пытался узнать, наблюдая, потому что она ни за что не рассказала бы ему о себе то, что ему было интересно. Может, она сама не знала ответ.       Она боялась зеркал, но, хотя могла позвать служанок, чтобы те помогли ей расчесаться и заплести волосы, и лишь мельком потом оценить свое отражение, всегда расчесывалась сама, глядя в зеркало иногда с ужасом, иногда — изучающе, будто там был кто-то другой.       Она всегда надевала только зеленое, и сначала Эйегон считал это упрямым желанием постоянно подчеркивать ее принадлежность к своей партии. В один день он распорядился, чтобы ей принесли не зеленое платье, а голубое — нейтральное, не красное, обычное. Кроме того, голубой был цветом Флорентов, а к Флорентам принадлежала мать Алисенты, к которой Джейхейра была так привязана.       Служанка выбежала из покоев королевы, как ошпаренная. Эйегон находился неподалеку — не слышал слов, но слышал голос: Джейхейра кричала, ругалась и обвиняла… хотя она никогда не повышала голос на слуг. До того Эйегон об этом не задумывался, а тогда осознал — Джейхейра кричала только на него и вела себя грубо только с ним. Она улыбалась служанкам, вежливо благодарила их и держалась, как с равными… тем более странно выглядел этот срыв на ни в чем не повинной девушке из-за такой мелочи, как платье.       Значит, это было не только упрямство. Зеленый цвет был для нее действительно чем-то очень важен.       Кроме этого, Джейхейра любила лаймы, истории о королеве Рейенис и песни менестрелей. Сама умела играть на арфе, но ни разу не пела. Когда она говорила с Алисентой, на ее лице появлялась искренняя нежность. Ей нравилось гулять в саду, особенно на той аллее, где росли калины, и она часто читала «Семиконечную Звезду», хотя меньше всего выглядела истинно верующей в Семерых — во всяком случае, почти никогда не упоминала их имен и редко ходила в септу.       У нее был брат-близнец. Эйегон знал, что тот погиб, знал, что это должна быть тяжелейшая потеря, как и потеря матери — но если он знал, что значит потерять мать, то о близнецах не знал ничего. Видел только, как зеркалят друг друга Бейла и Рейна, такие разные и такие одинаковые. Иногда ему чудилось, что сестры читают мысли друг друга, и если у Джейхейры с братом была та же связь — а она была — то она потеряла буквально часть себя.       Эйегон не мог не сочувствовать ей, несмотря на то, что иногда хотел схватить за волосы или ударить. Это было недостойно и он сдерживался, с младенчества наученный тому, что нельзя поднимать руку на женщину — Джейхейра была слабее, и… и в том, как она хотела причинять ему боль, было что-то… волнующее. Она была особенно красивой, когда ее глаза вспыхивали пламенем от жестокой радости. Эйегон злился на себя за это, но ничего не мог поделать, как и с тем, что инстинктивно дергался от шума.       Когда он увидел ее стоящей в окне, то не думал вообще ни о чем, ослепленный страхом и злостью, а когда она убежала — тяжело оперся бедрами на подоконник, потирая виски. В мысленный список фактов о Джейхейре добавился еще один: она хочет умереть.       Эйегон тоже хотел умереть, но не пытался бы себя убить. Если бы он умер, это значило бы, что он проиграл — что они все проиграли. Что смерть его родных была напрасной. Пока жил он, жили и они в нем, жила их память и их наследие, и он думал, что Джейхейра считает так же, но…       Это было просто смешно — жениться на девушке, которая всей душой его ненавидит, и вместо того, чтобы так же искренне ненавидеть в ответ, считать прекрасной даже ее жестокость и ужасно бояться ее потерять. Она была совершенно чужой, она была врагом, но в то же время она была… единственной.       Другой такой быть не могло.

***

      Теперешний Малый Совет собирался в просторном кабинете за дубовым столом, похожим на щит. По правую руку от короля восседал Отто Хайтауэр, как обычно, облаченный в камзол с тонкой зеленой вышивкой у ворота. Слева от него, на месте Мастера над монетой, сидел Изембард Аррен, перебирая кипу финансовых отчетов. Мастер над законами Таддеус Рован ворчал что-то себе под нос, делая пометки на пергаменте. Мастер над кораблями Гедмунд Пик мрачно смотрел на морские карты. Великий мейстер Манкан держал руки сложенными на животе. У двери неподвижной статуей застыл лорд-командующий Королевской гвардией Робин Масси.       По левую руку от Эйегона сидели Алисента и Джейхейра: платье Алисенты было песочного цвета, даже без намека на зеленый, но само ее присутствие здесь говорило о превосходстве ее партии. Джейхейра выбрала наряд цвета хвойного леса, и смотрела в окно, будто стараясь не видеть собравшихся.       Обычно на совете присутствовали только король и его советники, и редко этими советниками были женщины, но Алисента Хайтауэр фактически правила при своем муже и сыне, и ее воля была законом для партии зеленых, а Джейхейра была дочерью Эйегона II, последней законной наследницей зеленых, и ее присутствие на совете было политическим актом, чтобы показать всем, что обе стороны конфликта теперь представлены у власти.       Формально это объяснялось как «право королевы-консорта и вдовствующей королевы быть в курсе дел государства, дабы давать мудрые советы королю».       — Зима не вечна, — начал Эйегон. — Когда она отступит, королевству понадобятся крепкие дороги. Я предлагаю начать заготовку камня и планирование новой королевской трассы на Север. Это оживит торговлю и укрепит связь с Винтерфеллом.       — Практичная мысль, ваше величество, — произнес десница. — Однако… Организовать массовую заготовку камня в разгар зимы — задача, мягко говоря, нетривиальная. Морозы замедлят работу, снежные заносы заблокируют транспортировку, и мы рискуем потратить казну на закупку материалов, которые не сможем доставить к месту будущего строительства до самой весны.       — Мы закупим теплую одежду для рабочих, — парировал Эйегон. — И сосредоточимся на планировании трассы, а основные работы начнутся, когда сойдет снег.       Отто кивнул, будто одобряя ученика.       — Зачем тогда спешить с заготовкой камня? Логичнее и экономнее отложить это до конца зимы. Бросить значительную часть средств на проект, реализация которого отложена на месяцы… неблагоразумно.       Лорды переглянулись и Изембард Аррен чуть заметно кивнул Таддеусу.       — Дорога нужна королевству! — голос Эйегона прозвучал чуть громче, чем он хотел.       — Конечно, ваше величество, — с легким укором сказал Отто. — Я лишь предлагаю действовать последовательно. Давайте вначале поручим мейстерам и землемерам подготовить детальный план и смету, а заготовку материалов начнем, когда условия будут подходящими. И, возможно… вам стоит получше изучить основы логистики, чтобы в будущем ваши, без сомнения, благие намерения были более целесообразными.       Другими словами — «чтобы вы не предлагали глупостей». На губах Джейхейры заиграла та же тонкая, понимающая улыбка, что и у ее прадеда. Эйегону захотелось провалиться сквозь землю и хуже всего было то, что фактически чертов Отто был прав.       После они обсудили налоги с Железных островов, сообщение от лорда Ройса о том, что горные кланы участили набеги, и что Пентос и Лис жалуются на высокие пошлины. Эйегон твердо настоял на ужесточении ультиматума железнорожденным, поддержал усиление гарнизонов в Долине за счет местных лордов и одобрил торговый компромисс с Вольными городами… но все равно чувствовал, что над ним смеются.       Что Джейхейра смеется.       Совет закончился, и лорды, поклонившись, один за другим покинули зал. Эйегон кивнул сиру Масси и вышел в коридор. Впереди в конце галереи мелькнули серебряные волосы его королевы — они с Алисентой ушли первыми, но, видимо, она решила пройтись. Или подождать его. Неважно, что она решила.       Эйегон постарался не думать, что у окна, в нише, залитой бледным зимним светом, Джейхейра была похожа на оживший портрет королевы Рейенис Завоевательницы, взирающей на суету смертных с легким презрением.       Коридор был пуст и он подошел к ней почти вплотную.       — Хорошее было представление? — Эйегон старался смотреть не на нее, а на серое небо в окне. Он должен был сдержаться, как обычно, но унижение жгло изнутри — его будто отхлестали по щекам.       — Хорошее, — усмехнулась Джейхейра.       Что еще он ожидал услышать? Отто был ее прадедом. В Эйегоне она видела только врага и навязанного мужа. Ясно, на чьей она стороне — и все равно стало горько.       — Ты же правда еще молод, — продолжила Джейхейра. — Прадедушка намного опытнее тебя и тебе стоит к нему прислушиваться.       — Не сомневаюсь.       Все, что бы он ни сказал, прозвучало бы детским требованием: я король и вы обязаны меня слушаться. Эйегон постоянно ощущал себя в ловушке, но сейчас — особенно сильно. Словно его снова сковывали цепи, ломая кости.       Несомненно, Отто все знал об этом тогда. Может, он и отдал это распоряжение — Эйегон не был уверен, кто. До сих пор ему было неважно, кто, но стоило подумать, что это был Отто, который только что улыбался, глядя ему в лицо, и руки задрожали.       — Неприятно, что ты не всегда прав? — насмешливо хмыкнула Джейхейра.              Эйегон резко развернулся к ней.       — Скажи, Отто когда-то говорил в таком тоне с твоим отцом? Публично. Не на совете, просто публично?       — Мой отец не допускал таких глупых ошибок, — отчеканила Джейхейра.       — Допускал, — Эйегон сузил глаза. — Не верю, что нет. Я спрашиваю не об этом, а о том, как говорил Отто с твоим отцом, когда их видели лорды? Как с непослушным внуком или как со своим королем? И не говори, что не знаешь, не замечала или не видела.       — Боги, — она закатила глаза, — ты как ребенок. Не будь таким мелочным.       Шагнув к ней, Эйегон приблизился лицом к ее лицу.       — Я знаю, что ты скажешь. Что твоя семья посадила меня на этот трон, что я недостоин и пальца твоего прекрасного отца, что я должен был сгнить в застенках Драконьего Камня, но я здесь, и я король, и пока это так — меня должны уважать. И Отто, и лорды, и ты… публично. Наедине — мне плевать, хоть помоями обливайте, но на глазах у людей я этого не позволю, и если Отто еще раз решится на дерзость, я… я сниму его с поста десницы.       — Скажи это ему, — упрямо нахмурилась Джейхейра. — Если не испугаешься.       — Скажу. Но говорю и тебе. И больше никогда не смей улыбаться, если со мной говорят в таком тоне, — жестко отрезал он.       — А то что, снимешь меня с поста?       Это прозвучало с такой насмешкой, что Эйегон больше не смог сдерживаться, шагнув ближе, так, что она отступила к стене.       — Нет, — процедил он, — Но… я могу сделать так, что у тебя не будет причин для улыбок ни на людях, ни без них, и мы оба знаем, что я могу.       — О да, — тихо сказала Джейхейра, мгновенно перестав улыбаться. — Ты можешь.       Эйегон вспомнил, как она легко поддалась, когда он стаскивал ее с подоконника — будто ей было все равно… как она угрожала ему войной у тела дракона… как смотрела на калину с таким выражением, будто видела не ягоды, а капли крови…       Он мог причинить ей боль, и, сам того не желая, уже делал это каждый день просто потому, что был продолжением тех, кто отнял у нее все.       — Забудь, — проведя ладонью по лицу, Эйегон сделал шаг назад. — Забудь, что я сказал.       Джейхейра вскинула на него глаза.       — Я забуду, возможно, но… когда-то Эймонд говорил мне, что драконы помнят.