Глава 1 - Переулок

Воздух в середине августа был густым и сладким, как забродивший сироп. Он не обнимал, а обволакивал всё вокруг — тяжелый, влажный, напоенный дурманящим ароматом распустившегося жасмина, расплавленного асфальта и едва уловимой, но неизменной речной сырости. Солнце, уже клонящееся к вечеру, растеряло свой яростный полуденный гнев, но по-прежнему заливало улицы густым, тягучим золотом. Его ленивые лучи пробивались сквозь спутанные гирлянды дубовых ветвей, отбрасывая на стены облупленных осыпающейся штукатуркой особняков причудливые, кружевные тени. Улицы в этот четверговый вечер были наполнены обыденной городской симфонией: обрывки джаза, доносящиеся из открытых окон, негромкие, плавные голоса прохожих, шелест листвы и отдаленный, настойчивый гул трамвая сливались в единый фон. Воздух еще не успел остыть, а потому спасения от духоты не было нигде. На радиостанции, запертой в одном из таких зданий, стояла невыносимая, банная жара. Ни распахнутые настежь окна, ни отчаянно крутящиеся лопасти вентиляторов не приносили облегчения. К жаре примешивался едкий, въедливый запах табачного дыма, который пропитал всё насквозь — шторы, бумаги, одежду. Казалось, даже те, кто ни разу в жизни не курил, давно прошли здесь курс принудительного пассивного курения. — Отличная работа, парни, — проговорил один из работников, поднимаясь с места и потягиваясь так, что кости хрустнули. — На сегодня закончили. Можем расходиться. — Пожалуй, в этом году лето — самое жаркое за всю историю! — выдохнул другой, обмахиваясь папкой. — Боже, надеюсь, на улице хоть немного свежее. Не хочу помереть от теплового удара, пока до дома бреду. — Тебе еще нужно подготовить завтрашний текст, Том, — хмыкнул Рой, не глядя на коллегу. — Так что, как раз закончишь — жара и на спад пойдет. Том в ответ лишь скривился, словно от горькой пилюли, но его внимание тут же переключилось на открывшуюся дверь в одной из застекленных радиорубок. Оттуда вышел высокий шатен, поправляя галстук. — Эй, Ал! Уже свободен? — окликнул его Том. Мужчина обернулся на зов. С его лица не сходила привычная, широкая, почти электризующая улыбка, которая стала его визитной карточкой. — Как видишь, друг мой, — лишь ответил он, ловко закатывая рукава рубашки, обнажая смуглые предплечья. — Что ж, разрешите откланяться! Мне пора. — Планы на вечер, Синнер? — весело спросил Джоуи, небрежно закинув ноги на стол и затушивая окурок в переполненной пепельнице. Шатен лишь усмехнулся, и в уголках его глаз собрались лучики смешинок. — Думаю, просто развеюсь. Пройдусь, подышу этим прекрасным зноем. — Как скажешь! До завтра, дружище! Радиостанция, на которой работал Аластор, располагалась в самом сердце Нового Орлеана, где жизнь била ключом даже в знойный вечер. Он покинул душное помещение и бодрым, упругим шагом, от которого походка казалась почти танцем, направился в сторону, где шумный центр постепенно сменялся более спокойными кварталами. Спустя полчаса неспешной прогулки его пальцы сжали знакомую дверную ручку. На двери висела аккуратная табличка с надписью «Закрыто», но Аластор толкнул ее, и его прибытие ознаменовал мелодичный, приятный слуху перезвон колокольчиков, подвешенных над входом в «Бутик Рози». Этот бутик был не просто магазином, а одним из тех культовых мест, что определяют статус. Среди дам высшего общества Нового Орлеана существовало негласное правило: если финансы позволяли, непременно нужно было обзавестись хотя бы одной вещицей от мадам Розалинд Ашер. Её имя было синонимом безупречного вкуса и недосягаемой роскоши. Погруженный в вечерние сумерки, зал тонул в бархатном полумраке, и лишь у дальней стены мерцала единственная лампа, отбрасывая золотистый ореол на стойку и на склоненную над гроссбухом фигуру женщины. Аластор, чьи глаза уже привыкли к темноте, без труда выцепил этот островок света и свою подругу, с арифметической точностью пересчитывающую дневную выручку. — Мы закрыты! — прозвучал недовольный, отстраненный голос. Розалинд даже не подняла головы, её пальцы продолжали перебирать купюры. — Что, Рози, даже для старого друга не сделаешь исключения? — весело осведомился Аластор, приближаясь к стойке. Его тень легла на разложенные пачки денег. Женщина тут же подняла на него взгляд, и её строгое выражение лица мгновенно смягчилось, уступив место теплой, лучистой улыбке. Она отложила в сторону карандаш. — Как будто тебя когда-либо останавливали мои запреты, Аластор, — произнесла она вместо приветствия, поднимаясь с кожаного кресла. — Брось, дорогая, ты бы не смогла мне отказать, даже если бы очень захотела, — парировал мужчина, заложив руки за спину. Его собственная улыбка, широкая и неизменная, казалось, лишь усилила скудное освещение в комнате. — Но мне определённо следовало бы попробовать хоть раз, — вздохнула она, делая вид, что проверяет пыль на стойке. — Где ты пропадал? Тебя не было здесь по меньшей мере месяц. Если бы я не слушала твою передачу каждый день, то наверняка решила бы, что тебя всё-таки кто-нибудь поймал. — Ах, дорогая, ты меня прямо-таки ранишь, — он приложил руку к груди, изображая легкую драму, но глаза его смеялись, а улыбка не сходила с лица. — Я был невыносимо занят на работе: в последнее время в городе столько новостей, что выкроить минутку для визита к тебе у меня попросту не получалось. Несмотря на свои слова, Аластор не выглядел ни уставшим, ни тем более огорченным. Его улыбка не дрогнула, а бархатный, насмешливый тон не выдавал и капли раскаяния в столь долгом отсутствии. Впрочем, Рози и не ждала его — её упрёк был настолько надуманным, что больше походил на привычную, почти сестринскую подколку. Она была искренне рада его видеть. — И всё же ты нашёл время, чтобы заглянуть сегодня, — заметила она с одобрением в голосе. — В такой важный день. — Ты же знаешь, я — человек слова, — отозвался он, мягко покачиваясь на носках. — А я обещал присутствовать. Ну, что скажешь? Пропустишь? Большего и не требовалось. Рози многозначительно поманила его пальцем и двинулась вглубь подсобного помещения, где до потолка вздымались стеллажи с рулонами дорогих тканей — шёлком, бархатом, шифоном. Она подошла к одному, ничем не примечательному, и, не глядя, с лёгкостью знатока нажала на боковую панель. Раздался тихий, но отчётливый щелчок, и тяжёлый стеллаж бесшумно отъехал в сторону, открывая проход в тёмный провал, откуда вела вниз узкая деревянная лестница. — Ты пришёл довольно рано, — констатировала Рози, бросив взгляд на изящные наручные часики. — Помимо тебя, пока никто не объявлялся. — Не беспокойся, дорогая, я найду, чем себя занять, — уверенно парировал Аластор, уже ступая на первую ступеньку. Тёмный провал внизу манил прохладой и обещанием чего-то большего, чем просто вечер. Он сделал паузу и обернулся, его улыбка заиграла в полумраке новым оттенком. — Хаск на месте? — Должен быть, — кивнула Рози, скрестив руки на груди. — Надеюсь только, он там не спит. Вчера он опустошил бутылку какого-то дешёвого пойла, и бедной Ниффти пришлось его подменять, пока тот приходил в себя. Аластор довольно рассмеялся — коротко, но искренне. Этот смех, словно треск сухих веток, отозвался эхом в узком пространстве. Больше не было нужды в словах. Он скрылся в тёмном проёме, и тяжёлый стеллаж, послушный невидимому механизму, бесшумно вернулся на место, скрыв проход. Рози осталась стоять среди безмолвных манекенов и дорогих тканей, одна в тишине опустевшего бутика, в ожидании остальных избранных гостей. Спускаясь по крутой деревянной лестнице, Аластор ощущал, как густой, сладкий воздух августа сменяется прохладной сыростью подвала. И сквозь неё, опережая его шаги, начала разливаться приятная слуху джазовая мелодия — томный саксофонист вёл свою партию, словно рассказывая о чём-то сокровенном. Да, бутик Рози по праву считался одним из самых престижных мест Нового Орлеана. Но слава его зиждилась не только на золотых руках хозяйки, создававшей поразительные наряды. Лишь очень немногие из тех, кто любовался её творениями при дневном свете, подозревали, что происходит за закрытой дверью подсобки, за стеллажами с шёлком и бархатом. После введения в 1920 году Сухого закона добыть качественный алкоголь стало делом трудным и рискованным, но не невозможным. И подпольный ресто-бар «Riddles» был тем самым драгоценным исключением — местом, где за тускло мерцающей лампой можно было найти не просто выпивку, а изысканный нектар, согревающий душу и разум. Право спуститься по этой лестнице имел лишь узкий, тщательно отобранный круг лиц. И Аластор, к своему глубочайшему удовольствию, входил в него. Спустившись вниз, Аластор оказался в просторном подвале, где царила своя, особая атмосфера. Воздух был густым коктейлем из ароматов дорогого табака, выдержанного виски и воска для полировки дерева. Приглушённый свет бра отражался в бокалах, висевших над стойкой, и мягко ложился на столики из тёмного дуба. На крошечной сцене в углу музыканты настраивали инструменты, а саксофонист выводил ленивую, разогревающую мелодию, которая тонула в негромком гуле голосов. Но главным сокровищем заведения, бесспорно, был бар — величественная конструкция, чья полка до самого потолка была заставлена бутылками с соблазнительным и теперь запретным содержимым. Вниманием Аластора сразу завладел бармен, бесцеремонно развалившийся на стойке и, судя по всему, предававшийся глубокому сну. Радиоведущий бесшумно подошёл и устроился на высоком барном стуле, удобно сложив руки. Несколько секунд он просто молча рассматривал спящего с насмешливым любопытством, словно редкий экземпляр насекомого. — Дорогой Хаскер, — его голос прозвучал на удивление громко и ясно, разрезая джазовую мелодию, — мне кажется, или в твоём трудовом договоре всё же отсутствует пункт об оплате дневного сна на рабочем месте? Эффект был мгновенным, как выстрел. Бармен — Хаск — дёрнулся всем телом, и его лоб со всего размаху стукнулся о стоявшую рядом пустую бутылку. Глухой удар прозвучал на весь зал. — Блять! — прорычал двадцатипятилетний брюнет, хватаясь за голову. Его взгляд, затуманенный болью и сном, сфокусировался на смеющемся Аласторе, и в нём вспыхнула чистейшая ненависть. — Какого хуя, мудила?! Обязательно орать, как сумасшедший? Аластор лишь довольно усмехнулся, и его фирменная улыбка стала ещё шире и пронзительнее. — Разве я повысил голос, друг мой? Помилуй, я проверял, не впал ли ты в алкогольную кому. Выглядел ты соответствующим образом. И, если уж на то пошло, тебе и впрямь не стоит спать в рабочее время. Особенно сегодня. Хаск что-то пробормотал, полное крепких выражений, и провёл ладонью по лицу. Он и правда выглядел помятым: тёмные круги под глазами, растрёпанные волосы. Слова Рози не были преувеличением. — Как обычно? — отрывисто бросил он, даже не глядя на гостя. Вопрос был чистой формальностью. Не дожидаясь ответа, он нагнулся и из-под стойки, из потаённого ящика, извлёк бутылку выдержанного виски. Чистый стакан описал в воздухе короткую дугу, и в него плеснула золотистая жидкость. Бармен бесцеремонно подвинул стакан к Аластору. — Значит, явился, — констатировал он мрачно, наблюдая, как тот подхватывает бокал. — Неужели ты думал, что я пропущу такое событие? — Аластор сделал небольшой глоток, смакуя, и принялся лениво вращать стакан в руке, играя отблесками света в янтарной жидкости. — Я на это надеялся, — откровенно признался Хаск. — Последнее, что мне хочется видеть сегодня, — это твою вечно улыбающуюся рожу. Аластор рассмеялся — коротко, искренне и оттого ещё более раздражающе. — О, Хаскер, твоя искренность всегда согревает мне душу! Я тоже невероятно рад нашей встрече. — Хватит «Хаскать» меня! — бармен злобно рыкнул, с силой вытирая уже сухую стойку. — Ты тут не дольше минуты, а уже бесишь. Говори, чего пришёл? Месяца не было, а тут вдруг такой гость. — слово “ такой» брюнет произнес с таким растягиванием и пафасом, что Аластор еще шире улыбнулся. — Появилась работа? — О, нет-нет, никакой работы для тебя, мой друг, пока что, — Аластор отпил ещё немного, наслаждаясь моментом. — Я просто соскучился по этому прелестному заведению. И, согласись, сегодняшний вечер — великолепный повод для моего триумфального возвращения, не так ли? — Ты о посвящении? — Хаск скривился, как будто откусил лимон. — Разве тебе не плевать? Ты же никогда особо не интересовался тем, что тут происходит, если это лично тебя не цепляет. Аластор сделал последний глоток и поставил пустой стакан на стойку с лёгким, но отчётливым стуком. — Всему своё время, дорогой Хаск. И кто знает, быть может, сегодняшнее шоу окажется… по-настоящему занимательным. А пропустить такое — просто преступление. Хаск не ответил. Он лишь прищурился, и на его лице застыло красноречивое выражение глубочайшего скепсиса. Каждая морщинка кричала о неверии в то, что этот местный психопат явился сюда, движимый лишь внезапным интересом к «шоу». В его мире намечалось нечто иное — нечто, имеющее к Аластору куда более прямое отношение. Да, конечно, — язвительно подумал бармен, с силой вытирая бокал. — Просто соскучился по нашей милой компании. Жди. — Как скажешь, — наконец буркнул он вслух, отворачиваясь, чтобы разложить чистые стопки. — Мне, в общем-то, наплевать, какова причина твоего отсутствия и внезапного воскрешения. Главное, что ты аккуратен и явился сюда не ради того, чтобы скинуть на меня свою грязную работу.

***

— Яблочко, ты готова? — послышался из прихожей приглушённый, нетерпеливый голос отца. — Почти, пап! — громко отозвалась блондинистая девушка, последний раз проводя угольным карандашом вдоль века. — Можешь подождать в машине, я выйду через минуту! Поставив точку в макияже, она отступила на шаг, критически изучая своё отражение. Сегодня всё должно быть безупречно. Каждая деталь — её короткие, уложенные с безупречной волной волосы, алые губы, резко контрастирующие с фарфоровой бледностью кожи, и, главное, та самая чёрная бархатная лента, вплетённая в причёску. Дрожащими пальцами Шарлотта проверила заколки, удерживающие конструкцию. Лента сидела прочно, как венец, который нельзя сбросить. Готово. Глубокий вдох не принёс успокоения. Мысль о посвящении, о погружении в «семейный бизнес», сжимала горло холодным комом. Она выпрямила плечи, пытаясь отогнать тревогу. Не сейчас. Не сегодня. Схватив с кровати маленький бисерный клатч, она быстрым шагом сбежала вниз, её каблуки отчётливо стучали по деревянным ступеням. Бросив взгляд на массивные напольные часы в холле, она на лету накинула лёгкое чёрное пальто и выскользнула из дома. У подножья лужайки, словно угроза из ночного кошмара, стоял длинный, лакированный до зеркального блеска Cadillac DeVille. Из-за руля вышел Раззл, один из подручных отца, и с деревянной вежливостью распахнул пассажирскую дверь. Устроившись в просторном салоне, Шарлотта оказалась лицом к лицу с отцом. Его проницательный взгляд быстрым, сканирующим движением оценил её внешний вид, и на его обычно суровом лице расцвела редкая, тёплая улыбка. — Выглядишь сногсшибательно, милая, — произнёс он, и в его голосе прозвучала неподдельная гордость. — Ты тоже постарался, — с лёгкой улыбкой парировала она, отмечая его безупречный смокинг. — И всё же полагаю, сегодня ты затмишь всех, яблочко. Всё-таки это твой дебют! Как ни старалась Шарлотта ответить сияющей улыбкой, её губы непроизвольно дрогнули, выдав лёгкую, но заметную судорогу сомнения. Эта мгновенная тень не ускользнула от зоркого глаза отца. — Всё ещё не уверена? — спросил он тише, его брови чуть сдвинулись. Девушка глубоко вздохнула, её взгляд устремился в тёмное окно, где отражалось её собственное, внезапно испуганное лицо. — Не знаю, пап. Я понимаю, как это для тебя важно, но… я всё же не думаю, что это моё призвание. Отец мягко, но властно положил свою тяжёлую ладонь на её плечо, и это прикосновение ощущалось как гиря. — Милая, ты — Магне. Здесь не может быть иных мнений, это твоя судьба! К тому же, я и так откладывал этот момент как мог. Но, дорогая, тебе уже двадцать четыре. Рано или поздно тебе… — Придётся занять твоё место, — тихо, почти шёпотом, перебила его Шарлотта, снова ощущая во рту горький привкус неизбежности. — Знаю, пап. — Я знаю, что ты не в восторге от перспективы управлять всем этим, — продолжил он, и в его голосе впервые зазвучали ноты не столько упрёка, сколько усталого понимания. — Называй вещи своими именами, пап! Управлять целой группировкой! — фыркнула Шарлотта, и в её голосе прозвучала горькая ирония. — Да ещё и какой! Это ведь не благотворительный комитет, а целая компания головорезов всех мастей. — И всё же ты более чем способна заправлять этим, — невозмутимо парировал отец. Его спокойствие действовало на неё сильнее любого крика. — Я прекрасно осведомлён о твоих… лидерских качествах. И, к слову, не все они головорезы. «Мафия» — уж слишком громкое и вульгарное слово для нашего избранного круга. Девушка лишь сдавленно вздохнула и снова уставилась в тёмное стекло, за которым проплывали огни города. Она прекрасно знала, кем был её отец. Люцифер Магне. Для постороннего глаза — всего лишь эксцентричный и весьма успешный владелец хлопковой фабрики в Луизиане. Ничто в его облике — ни низкий рост, ни светлые волосы, ни бледное, почти добродушное лицо — не выдавало в нём главаря подпольной империи. Его безупречные белые костюмы и внушительный цилиндр скорее наводили на мысль о респектабельном бизнесмене, возможно, чудаковатом, но безобидном. На деле же немногие знали его под именем Эдем. А с этим именем были связаны незаконные поставки спиртного, разветвлённая сеть влияния и преступления, которые полиция осторожно, бездоказательно, приписывала его «группировке». Они и не подозревали, сколько насилия и в самом деле осталось на её совести. Шарлотта не осуждала. Она выросла среди этих людей, с детства знала «верхушку» и с отрочества была осведомлена о тёмных сторонах семейного дела. Слово «головорезы» срывалось с её языка не от страха или презрения, а чтобы подчеркнуть суровую реальность, стоящую за изящным фасадом «высшего общества». Мир — не мюзикл, а Шарлотта Магне, при всей её сладкой внешности, отнюдь не была сахарной дурочкой. Она давно знала, что ждёт её после совершеннолетия, но до последнего лелеяла призрачную надежду найти себе дело попроще, «потише». Занять место отца означало принять на себя непомерную ответственность, жить в тени постоянной опасности и в любой момент рисковать всем. Что уж говорить о морали? Казалось, на неё здесь было принято не просто плевать — её следовало растоптать первым делом. — Ты так похожа на маму. — услышала Шарлотта сбоку. Вся нерешительность и раздраженность тут же отошла на второй план. Упоминание матери заставляло ее сердце смягчиться. Тень, отброшенная смертью Лилит Магне, была длинной и холодной, простираясь далеко за пределы пяти лет, минувших с той роковой эпидемии испанки. Для их семьи это была не просто утрата — это было землетрясение, разрушившее самый фундамент их мира. Лилит была не просто любимой женой и матерью; она была живой душой их дома, его светом и совестью. Все, кому выпадала честь знать её, говорили об её ослепительной, почти неземной красоте, но ещё громче — о редкой душевной щедрости, которая смягчала даже самые ожесточённые сердца. Она была пламенной противницей любого насилия, и её тихое, но непоколебимое влияние было тем сдерживающим началом, что удерживало Люцифера от чрезмерной жестокости в его тёмных предприятиях. Пока она была жива, в их мире, пусть и иллюзорно, сохранялся некий баланс. С её уходом всё изменилось — и в бизнесе, и в стенах некогда уютного поместья. Овдовевший Люцифер, сражённый горем, нашёл единственное спасение в работе, с головой уйдя в свои опасные игры. Он возводил вокруг себя всё более высокие стены, и Шарлотта, их девятнадцатилетняя дочь, потеряв мать, по сути, лишилась и отца. Он по-прежнему любил её — в этом она не сомневалась, — но его любовь стала отстранённой, почти абстрактной, как любовь к далёкой звезде. Осознав собственную смертность, Люцифер с фанатичной решимостью принялся готовить наследницу, удвоив давление и требования. Внезапно её жизнь превратилась в бесконечную череду уроков по экономике, управлению, «урегулированию конфликтов» и изучению слабых сторон их врагов. Парадоксально, но чем больше он вкладывал в её будущее, тем меньше внимания он уделял ей самой — живой, тоскующей девушке, чьим единственным идеалом была мать, так безвременно её покинувшая. Шарлотта не стала долго терпеть эту новую, безрадостную реальность. В её душе, и без того израненной утратой, зрело гордое, отчаянное желание самостоятельности. Ей нужно было доказать самой себе, что она — не просто марионетка в грандиозных планах отца, а личность, способная найти свой собственный путь. Так, собрав волю в кулак, она покинула просторное, но ставшее чужим родовое поместье и с небольшим чемоданом надежд отправилась в Новый Орлеан. К двадцати годам она оказалась в этом душном, полном соблазнов и контрастов городе, отчаянно пытаясь найти своё место в мире, которое не было бы предписано ей по праву рождения. Ей хотелось созидать, а не разрушать; исцелять, а не калечить. Её сердце, унаследованное от матери, рвалось к благотворительности. Весь свой первый год самостоятельности она с пылом, достойным лучшего применения, посвятила амбициозному проекту — созданию реабилитационного центра для малолетних преступников. Она искала помещения, изучала методики, горела идеей дать падшим шанс на искупление. Это была её тихая война с миром, который пытался навязать ей отец. Но иллюзии развеялись быстро и жестоко. Её начинание, такое чистое в её глазах, натолкнулось на суровую реальность. Деньги утекали сквозь пальцы, а главное — на проект легла холодная тень неодобрения отца. Когда Люцифер окончательно и недвусмысленно сообщил ей о своём решении поставить её во главе всей своей империи, все её хрупкие мечты рухнули в одночасье. Реабилитационный центр пришлось бросить. Она понимала — её личная война проиграна, прежде чем успела начаться по-настоящему. Дорога, которую она так отчаянно пыталась проложить сама, упёрлась в высокую, непреодолимую стену её судьбы. Однако, вопреки ожиданиям, Шарлотта не погрузилась в пучину долгой и безутешной тоски по несбывшемуся. Её разочарование было острым, но кратким, словно летний ливень, что яростно хлещет по крышам, но быстро сменяется прояснением. Она оплакала свой реабилитационный центр — этот хрупкий памятник материнским идеалам — и, отряхнувшись, двинулась дальше. В конце концов, её прагматизм, взращённый в холодных стенах отцовского поместья, оказался сильнее юношеских иллюзий. Дело отца, сколь бы мрачным оно ни казалось со стороны, не вызывало в ней священного трепета или воодушевления, но представлялось ей делом вполне сносным. Она выросла не просто в богатстве; она была взращена в самой гуще высшего общества Луизианы — этого причудливого микрокосма, где под бархатом светских условностей и утомительным церемониалом послеобеденного чая скрывались стальные нервюры власти, алчности и порока. Эта среда, казавшаяся посторонним до невозможности скучной, для Шарлотты была полна скрытых механизмов и тайных пружин. И её интересовали именно они. Тёмные стороны семейного предприятия, которые так пугали бы любого другого, для неё были не абстрактными понятиями, а знакомыми с детства реалиями. Её порою завораживала та сложная, почти ювелирная игра влияния и запугивания, что позволяла её отцу управлять целой сетью людей и капиталов. Ей было любопытно, как работает этот скрытый рычаг, способный склонять к повиновению без единого выстрела. И потому, хоть её сердце и не лежало к откровенному насилию, перспектива прикоснуться к этим тайным пружинам мира, научиться дергать за ниточки и видеть, как танцуют марионетки, таила в себе своеобразное, почти интеллектуальное возбуждение. Это была мрачная, опасная игра, но игра, правила которой она знала с пелёнок. И теперь ей предстояло занять место не просто игрока, а ведущего. Тишина в салоне автомобиля стала вдруг звенящей, наполненной невысказанным горем, которое витало между ними вот уже пять лет. Шарлотта медленно, почти нехотя, повернула голову и встретилась взглядом с отцом. И в глубине его холодных, обычно непроницаемых глаз она увидела то, что он так тщательно скрывал от всего мира — бездонную, неизбывную боль, тоску по жене, смешанную с нежной, почти благоговейной любовью к дочери. В этот миг он был не всесильным Эдемом, а просто Люцифером Магне — сломленным горем мужчиной. — Я знаю, что это не твой путь, яблочко, — тихо произнёс он, и его голос, обычно твёрдый и властный, дрогнул. — Но это наш путь. Наша семья. Наше наследие. Шарлотта чувствовала, как ком подступает к горлу. Её собственная обида и сопротивление начали таять под тяжестью его откровенности. — Ты скучаешь по ней? — выдохнула она, сама удивившись своей внезапной уязвимости. Этот вопрос висел в воздухе все эти годы, но она никогда не решалась его задать. Люцифер закрыл глаза на мгновение, словно вбирая в себя всю накопленную боль. — Каждую секунду каждого дня, — признался он с такой простотой, которая была страшнее любых слов. Он открыл глаза, и в них стоял тот самый мягкий, влажный блеск, который она видела лишь в самые сокровенные моменты их старой жизни. Он протянул руку и ладонью, шершавой и тёплой, нежно коснулся её щеки, как когда-то делал, убаюкивая её в детстве. — Я бы отдал всю свою империю, всю свою власть, всё, что у меня есть… просто чтобы увидеть её улыбку снова. Услышать её смех. Он помолчал, его пальцы чуть дрогнули. — Но знаешь, о чём я думаю чаще всего? — его губы тронула печальная, кроткая улыбка. — Я уверен, что она смотрит на тебя сейчас. И я знаю — так же твёрдо, как знаю, что солнце взойдёт завтра, — что она гордилась бы тобой. Той сильной, умной, прекрасной женщиной, в которую ты превратилась. Она была бы без ума от гордости за свою девочку. Слёзы, которых Шарлотта так упорно сдерживала все эти годы, наконец вырвались наружу, тихо покатившись по её щекам. Это были не слёзы слабости, а слёзы прощения — и к отцу, и к самой себе. В этот миг все споры о бизнесе и мафии отошли на второй план. Они были просто отцом и дочерью, объединёнными вечной любовью к той, что навсегда осталась светлым ангелом-хранителем их семьи. Девушка осторожно, кончиками пальцев, вытерла скатившиеся слезы, грозившие оставить следы на безупречном макияже. Её улыбка, которую она подарила отцу, была уже не печальной, а мягкой, полной внезапного смирения и тепла. Люцифер ответил ей тем же — его улыбка, обычно широкая и немного театральная, сейчас была тихой и по-настоящему глубокой, освещая его лицо изнутри. — Кто знает, — тихо произнесла Шарлотта, глядя ему в глаза. — Может, это и впрямь мой путь тоже? В такие моменты, прозрачные и хрупкие, как утренний иней, она не могла не идти навстречу. Все её бунты и сомнения отступали перед простой истиной: несмотря ни на что, он оставался её отцом, её якорем в жизни, человеком, который, сам истекая кровью от тоски, изо всех сил старался не утонуть в пучине горя и не дать утонуть ей. Люцифер ещё раз, с бесконечной нежностью, провёл ладонью по её щеке, словно благословляя это хрупкое перемирие. Затем его взгляд скользнул за окно, и его выражение лица вновь стало сосредоточенным и привычно осторожным. — Почти на месте, — произнёс он тихо, и в его голосе вновь зазвучали стальные нотки человека, готовящегося к выходу на сцену.

***

В «Riddles» постепенно становилось теснее и громче. Аластор, до которого долетали лишь обрывки чужих разговоров, с наслаждением наблюдал за суетой, словно зритель в партере перед началом спектакля. Хаск, в свою очередь, метался за стойкой, но его взгляд то и дело возвращался к неподвижной фигуре радиоведущего. — Народу сегодня — как говна в сточной канаве, — проворчал Хаск, наливая очередной виски и с силой ставя бутылку на полку. — И все нервные, как коты. Спасибо, кстати, тебе за это. Аластор медленно перевел на него взгляд, его улыбка стала чуть шире. — Прошу прощения, друг мой? Чем это я обязан столь лестной оценке атмосферы? — Не валяй дурака, — бармен злобно буркнул, понизив голос. — Ты же сам каждое утро эти новости в эфире читаешь. Очередной ублюдок с улыбкой до ушей всплыл вчера в промышленном канале. Уже третий за месяц. Копы, конечно, в замешательстве, но даже они начинают шевелиться. — А, ты о мистере Бруно! — Аластор сделал небольшой глоток, и в его глазах заплясали весёлые чертики. — Да, печальный инцидент. Говорят, он наконец-то нашёл своё истинное призвание — в качестве предупреждения для других. — Предупреждение, блять, — Хаск с силой провел тряпкой по стойке. — Из-за твоего «истинного призвания» мне в прошлый раз пришлось пол-ночи потратить, чтобы отмыть ту лодку. И следы тащить стало сложнее — везде камеры эти чёртовы появляются. Мог бы и поаккуратнее, или ты решил, что мне заняться нечем? — О, не скромничай, — Аластор парировал с лёгкостью. — Ты справляешься просто блестяще. Я бы даже сказал, твои труды — неотъемлемая часть всего этого… перформанса. Без тебя мои скромные послания городу так и остались бы непрочитанными. — Перформанс, — с презрением выдохнул Хаск, хватаясь за очередной грязный бокал. — У тебя, Ал, самые ебанутые представления в этом городе. Только в следующий раз, если собираешься оставить автограф, делай это подальше от глаз. Или я тебе эти нитки куда-нибудь засуну. — Будь уверен, твои пожелания — для меня закон, — Аластор отпил последний глоток и поставил стакан с тихим стуком. — А сегодня я всего лишь скромный зритель. Обещаю, мои иголки отдыхают. По крайней мере, до конца вечера. — Ладно, хватит о твоём «рукоделии», — буркнул Хаск, разглядывая толпу. — Сегодня тут и без тебя цирк. Ты ведь это имел в виду, когда говорил о поводе для своего «триумфального возвращения»? Аластор лениво повернул стакан в руках, его улыбка стала заговорщицкой. — Мой дорогой Хаск, даже я не настолько погружён в своё хобби, чтобы пропустить такое событие. Всё-таки представление наследницы Эдема — это не какой-то рядовой выход в свет. Хотя, признаюсь, детали мне несколько туманны. Говорят лишь о «посвящении». Надеюсь, это не потребует какого-нибудь варварского ритуала с жертвоприношением? — Он притворно вздохнул. — Хотя, кто я такой, чтобы осуждать семейные традиции. — Ритуал тебе тут не нужен, — фыркнул Хаск, с силой протирая стойку. — Всё проще и скучнее. Старик просто выкатит свою дочь на всеобщее обозрение, как новую породистую кобылу на аукционе. Мол, смотрите, полюбуйтесь, вот ваша будущая хозяйка, когда меня на тот свет отправят. «Посвящение» — это просто красивое слово для «теперь она официально в игре». — Ах, вот как, — Аластор медленно кивнул, и в его глазах вспыхнул холодный, аналитический блеск. — Значит, загадочная мисс Магне наконец-то сойдёт с страниц сплетен в нашу грешную реальность. Интересно, она унаследовала папины… амбиции? — Хрен его знает, — откровенно ответил Хаск. — Я её в глаза не видел. Да и старика — всего разок мельком. Но если она хоть наполовину так же опасна, как её старик, нам всем скоро придётся несладко. — О, не спеши с выводами, друг мой, — Аластор сделал элегантный глоток. — Иногда самые безобидные на вид цветы бывают самыми ядовитыми. Это обещает быть по-настоящему… занимательным зрелищем. — Занимательным? — Хаск язвительно хмыкнул, с силой ставя чистый бокал на полку. — Ну, если считать «занимательным» наблюдение за потенциально чокнутой наследницей преступной империи, то да. Ты же в курсе, да, что лёгкое безумие у них в роду передаётся по наследству, прямо с молоком матери? Говорят, её мать, покойница, тоже была не без странностей. Аластор медленно повернул голову, и его улыбка стала острее, словно хищник, уловивший запах крови. — Неужели? — его голос прозвучал как мягкий, заинтригованный шепот. — Это меняет дело. Стабильность — это, конечно, скучно, а вот непредсказуемость… О, непредсказуемость — это всегда так освежающе. Особенно в наших кругах. Возможно, мисс Магне окажется куда более интересным собеседником, чем я предполагал. — «Интересным собеседником», — передразнил его Хаск, сгребая окурки в пепельницу. — Надеюсь, твоё представление об «интересном собеседнике» не включает в себя необходимость зашивать ей рот посреди этого бара. Потому что за такую «беседу» Эдем тебя самого превратит в кошерное ассорти. — Не порти ожидание, мой друг, — Аластор томно вздохнул, откинувшись на спинку стула. — Я всего лишь выражаю здоровый профессиональный интерес к новой восходящей звезде на нашем небосклоне. К тому же, — его взгляд скользнул по заполняющемуся залу, — кто знает, какие удивительные возможности откроет для нас всех это… семейное откровение. Аластор плавно поднялся со стула, его улыбка оставалась все такой же безупречной и нерушимой, словно высеченной из самого тёмного мрамора. Он ленивым жестом смахнул несуществующую пылинку с лацкана своего пиджака. — Знаешь, Хаск, помимо духоты, здесь становится до невозможности тесно, — произнёс он своим бархатным, неспешным голосом. — Кажется, всё «высшее общество» города решило собраться именно в этом подвале. Пожалуй, я ненадолго отлучусь подышать менее… сжатым воздухом. Хаск бросил на него колкий взгляд, прекрасно понимая, что дело не только в духоте или желании закурить. В баре курили многие, но Аластор всегда предпочитал делать это наедине с собой — подальше от чужих глаз и случайных прикосновений в толпе. — Тебе бы коврик для йоги и травку для медитации, а не сигареты, — проворчал бармен, с раздражением швырнув тряпку в раковину. — Только смотри, чтобы тебя не прибил кто-нибудь по дороге. Хотя… — он язвительно усмехнулся, — может, это даже к лучшему будет. Избавлюсь от одного психа в своём баре. — Твоя забота не перестаёт трогать меня до слёз, дружище, — Аластор лениво поправил галстук, его пальцы на мгновение задержались на изящном узле. — Не скучай без меня. И постараюсь не разочаровать твои столь лестные ожидания. Возможно, я даже вернусь в том же составе, в каком и ушёл. Скользнув между группами оживлённо болтающих гостей, Аластор направился к чёрному выходу, ведущему в глухой переулок. Его улыбка, наконец, смягчилась, став более естественной, едва заметной. Тяжёлая металлическая дверь с тихим скрипом закрылась за ним, отсекая шумную суету бара. Прохладный ночной воздух обволакивал его, принося долгожданное облегчение. Аластор прислонился к грубой кирпичной стене, достал из внутреннего кармана портсигар и извлёк тонкую сигарету. Пламя зажигалки осветило его лицо на мгновение, подчеркнув резкие скулы и спокойные глаза. Глубоко затянувшись, он выпустил струйку дыма в влажную ночь, наблюдая, как она медленно растворяется в тусклом свете одинокого фонаря. Тишина переулка была обманчивой — где-то вдали слышались отголоски города, но здесь, в этом укромном уголке, царило его личное пространство. — Прошу прощения, — раздался ровный, слегка отстранённый женский голос. Аластор обернулся неторопливым движением. В сумраке переулка, под тусклым светом фонаря, стояла незнакомая девушка. Её короткие белокурые волосы были безупречно уложены, а чёрная бархатная лента вписана в причёску с безупречной точностью. Бледное, почти фарфоровое лицо с правильными чертами выражало лёгкую скуку, и лишь в глубине внимательных глаз угадывалось нечто более сложное. Элегантное чёрное платье, сшитое безукоризненно, подчёркивало её собранность и полный контроль над собой. — Не найдётся ли у вас запасной сигареты? — спросила она, и в её ровном тоне не было ни тени неуверенности, лишь лёгкая вежливость. Аластор ответил своей отточенной улыбкой. Неспешно достав портсигар, он извлёк сигарету и протянул ей вместе с зажигалкой. — Конечно. Рад поделиться с такой очаровательной особой. Девушка кивнула с лёгкой, едва заметной улыбкой, ловко прикурила и вернула зажигалку. Её движения были плавными и уверенными. — Такая юная леди, а уже нашла утешение в пороке, — заметил Аластор, и в его бархатном голосе зазвучала игривая нотка. Его взгляд, однако, оставался изучающим — он явно пытался понять кто эта девушка, появившаяся так неожиданно. — Вы и сами выглядите не сильно старше, — парировала Шарлотта, выпуская струйку дыма. Её голос сохранял вежливую лёгкость, но в глазах вспыхнул озорной огонёк. — И, судя по качеству табака, ваши привычки ничуть не лучше моих. Аластор рассмеялся — коротко, но искренне. Этот смех был приятным контрастом к его обычно безупречным манерам. — Попался, — без тени сожаления покачал он головой. — Вы не только остроумны, но и прекрасно разбираетесь в табаке. Позвольте предположить, что вы не случайная гостья в этом заведении? — А разве здесь бывают случайные гости? — она подняла бровь, с интересом оглядывая его. — Вы определённо не похожи на случайного прохожего. И уж точно не на того, кого можно встретить в подобных переулках без веской причины. — О, причины всегда веские, — он сделал изящный жест рукой с сигаретой. — Иногда просто необходимо сделать паузу в самом разгаре представления. Особенно когда знаешь, что главное действие ещё впереди. Девушка тихо усмехнулась. — Полагаю, в ваших словах есть смысл. — заметила она. Радиоведущий улыбнулся чуть шире, и в полумраке переулка его безупречные зубы сверкнули призрачным светом. — Позвольте представиться: Аластор Синнер, — произнёс он с лёгким кивком, и его бархатный голос приобрёл в тишине особую глубину. — Шарлотта, — ответила девушка, затягиваясь и изучая его через дымку. — Но прошу: лучше просто Чарли. — Как пожелаете, — Аластор сделал паузу, внимательно рассматривая её черты, будто пытаясь запомнить каждую деталь. — Странно, но я не припоминаю вашего лица среди посетителей нашего скромного заведения. Хотя такой образ трудно было бы не заметить. Уголки губ Чарли дрогнули в лёгкой улыбке. — Ваш голос куда более узнаваем, мистер Синнер. Даже если не слушать радио регулярно, трудно не узнать знаменитого «Радио Демона» Нового Орлеана. Особенно когда он говорит о погоде с таким… своеобразным энтузиазмом. Аластор рассмеялся: — О, мисс Чарли! Кажется, вы поймали меня с поличным. Но должен признаться, ваш комплимент — один из самых оригинальных, что мне доводилось слышать. Чарли сделала последнюю затяжку, прежде чем ответить. — Несмотря на своеобразность комплимента, должна признаться — я приятно удивлена этой встречей, — её голос приобрёл лёгкую, искреннюю теплоту. — Ваша передача — одно из немногих развлечений, которое скрашивает мои вечера. Особенно нравятся ваши рассказы о городских легендах. Вы умеете подать историю так, что по коже бегут мурашки. Аластор склонил голову, принимая комплимент, и его улыбка стала более заинтересованной. — Вы льстите мне, дорогая! Большинство слушателей предпочитают мои музыкальные подборки, а не эти мрачные байки. Приятно встретить настоящего ценителя. Может, подскажете тему для следующего выпуска? — он сделал паузу, и в его глазах мелькнул озорной огонёк. — Например, истории о призраках в подпольных барах? Шарлотта рассмеялась, и на её усталом лице наконец появилась искренняя, живая улыбка. Аластор мысленно отметил, насколько она внезапно преобразилась — словно солнце, ненадолго выглянувшее из-за туч. — Полагаю, у вас и без моих подсказок достаточно богатое воображение, мистер Синнер, — сказала она, с лёгкой иронией глядя на него. — Судя по тому, где мы находимся, вы явно осведомлены о деятельности многих посетителей этого заведения. Вряд ли вам нужны чужие истории, когда вы и сами окружены ими. Аластор приложил руку к груди с преувеличенной почтительностью. — Действительно, за этими стенами скрывается немало… вдохновляющих сюжетов. Но поверьте, — его голос стал чуть тише и доверительнее, — ни одна из них не сравнится с загадкой, которую представляет собой ваше присутствие здесь сегодня. Шарлотта загадочно улыбнулась, потушив сигарету. — Некоторые загадки раскрываются постепенно, мистер Синнер. Уверена, вы скоро всё узнаете — ведь, судя по всему, вы человек наблюдательный. Она повернулась к двери, но на мгновение задержалась. — А пока… меня наверняка уже хватились внутри. Не хотелось бы, чтобы мой отец начал волноваться. С этими словами она мягко толкнула тяжелую дверь, снова выпуская в переулок отголоски музыки и гул голосов.