1.1 Тогда: Последние слова

***

Рассвет едва обозначился над горами, когда за моей спиной захлопнулись двери спальни. Серый холодный свет сочился сквозь витражи, размытыми пятнами падал на каменные плиты, а в коридорах уже было полно людей. Замок гудел громче осиного роя. И гул этот, тревожный и по-особому возбужденный, заполнял все пространство, от бесконечно высоких сводов до пола, вибрировал в груди, ни на миг не стихая. Руки дрожали. Пришлось встряхнуть их как следует, а после сжать кулаки, чтобы спрятать слабость. Выдохнув, я шагнул вперед. Люди обтекали меня с обеих сторон, как бурный поток обтекает камень. Кто-то скользнул по мне взглядом, кто-то кивнул, кто-то бросил слова приветствия. Каждый видел меня, но не замечал. Не потому что не хотел — потому что каждая минута сейчас была на вес золота, и золота этого оставалось все меньше. … Тревога… Тревога зудела под ребрами, свернувшись липким комом, который не давал вдохнуть полной грудью. Каждое движение отзывалось в теле звоном перетянутой струны, и я слышал, как где-то внутри вибрирует ритм бегущих ног, сухие слова команд, эхом разносящиеся под сводами моего дома. Даже сам воздух будто бы дрожал незримой дрожью, что передается от человека к человеку быстрее электрического импульса. Я шел к покоям отца. Мечи за спиной привычно давили на лопатки. Боевая форма сидела плотно, точно вторая кожа: кожаный доспех с металлическими вставками и гербом Тиррендора на груди. Такую же форму носили почти все, кого я встречал. Такую же носил отец. Солдаты одной армии все мы были похожи, и это родство неожиданно успокаивало. Здесь проходил последний рубеж обороны. Я знал это, глядя на сосредоточенные лица, на руки, сжимающие оружие. Без малого год прошел с тех пор, как отец провозгласил независимость Тиррендора. Год надежды, год борьбы, год веры в то, что мы сможем, победим, преодолеем. А теперь войско короля Таури стояло у стен Аретии. Новость пришла накануне с гонцом, прилетевшим с ближнего форпоста, и сегодня утром об этом знал уже каждый камень в этих стенах. Наварра назвала нас предателями. Та Наварра, что забрала у Тира язык, историю, обычаи, силу. Ежегодно Тиррендор отправлял в армию людей больше, чем все остальные провинции вместе взятые. Мы защищали Наварру, питали ее, но по-прежнему были беззащитны перед главным врагом, вновь поднимающим голову на западе. Ни одно чудо не могло накрыть чарами всю территорию Тиррендора. Наварра не могла защитить нас и не собиралась этого делать. Мы были зависимы, и эта зависимость ослабляла нас, не предлагая ничего взамен. — Ксейден, постой! — необычно высокий голос полковника Майри вернул меня в реальность, где ногти излишне сильно впились в ладони. Высокая светловолосая она выглядела младше своих лет. Обычно. Бессонные ночи и тревоги последних дней сделали свое дело, скорбно опустив уголки губ и заложив под глазами глубокие тени. — Держи. Это твой. Она силой впихнула мне в руки гладко отполированный камень, украшенный серебряной руной невиданной сложности. Небольшой и теплый он отлично ложился в ладонь. Алис Майри виртуозно владела рунной магией, и то, что сейчас лежало в моей руке, было венцом ее искусства — идеально сбалансированный символ, сотканный из самой магии. Когда стало очевидно, что мы слабее, отец приказал создать то, что защитит нас — меня, Лиама и Слоан Майри, Гаррика и других детей, чьи родители были виновны в глаза Наварры и короля Таури. Последние дни полковник почти не спала, доделывая камни, каждый из которых подходил только детям одних родителей и никому больше. И вот один из них нашел своего владельца. Меня. — Благодарю, полковник. — с усилием я разлепил пересохшие губы, когда она подалась вперед. Тонкие цепкие пальцы с силой вцепились мне в плечи, притянув ближе. — Обещай мне… — лихорадочно сверкая глазами, зашептала она. — Обещай, что позаботишься о них. О Лиаме и моей дочери. Обещай, Ксейден! Полковник Майри видела меня. Ступив за порог спальни, я встретил много людей, для которых я был тенью. Тенью отца, мальчишкой. Но мать Лиама смотрела на меня так словно все уже решилось. Хотя все мы знали, что именно так и было. Восстание было обречено с того самого дня, как генерал Мельгрен получил свой дар. — Обещаю, но Аретия не падет сегодня. — проговорил я с уверенностью, которой не чувствовал. По бесцветным губам полковника прошла едва заметная судорога, больше похожая на усмешку, и она отстранилась, шепнув «Да… Да, конечно…» Мгновение, и Алис Майри исчезла, словно наваждение. И лишь гладкий камень, теплом пульсирующий в моей ладони, уверял, что она действительно была здесь. Я позволил себе мельком взглянуть в окно. Вдалеке, за зубцами стен, лежал туман, и в нем угадывалось присутствие армии Таури. Она была там, за этим серым живым пологом, и ждала. Мельгрен обещал жизнь тем, кто выдаст отца, членов Совета и меня. Выродок знал исход битвы, но торговался, и здесь это расценили как добрый знак. … Если бы мы знали… Если бы отец знал… Изменило бы это хоть что-то?.. После я думал об этом много раз и так и не нашел ответа… Двое стражников подпирали двери отцовского кабинета, и один из них, едва увидев меня, коротко стукнул костяшками по дубу. Изнутри донеслось глухое «войдите». В кабинете было светло. Отец поднял голову, отрываясь от бумаги, на которой наспех что-то писал, и я увидел его глаза — усталые, с красными прожилками после бессонной ночи, но с тем же огонем, что и год назад, когда он объявил о нашей свободе. Он был до предела собран и тоже облачен в форму. — Ты? Подойди. — сказал он коротко. Я шагнул ближе, отмечая как отсвет лампы высвечивает резкие тени на его лице. И вдруг меня словно ударило — я увидел себя. Не того семнадцатилетнего мальчишку, что смотрел по утрам из зеркала, а себя лет через двадцать, когда время успеет выточить из моих черт ту же суровую решимость, проложит те же складки у рта и разожжет в глазах такой же холодный огонь. Мы были одной породы. Те же черные волосы, смуглая кожа, посадка головы и размах плечей. Раньше я не замечал этого сходства, или не хотел замечать. Сейчас же, глядя на отца, я видел свое будущее — и оно мне не нравилось. Не потому что отец был плох. А потому что в этом будущем я стоял по другую сторону стола, отдавая приказы, которые отправляют людей на смерть. — Я пойду с тобой. — сказал я, и голос прозвучал тверже, чем хотелось. — В бой. Я буду рядом. Отец хмыкнул. Перо остановилось. Тишина в кабинете сделалась тяжелой, осязаемой, страшной. — Нет. — ответил он коротко, и слово это камнем упало меж нами. — Я готов. Ты сам учил меня. — я сжал кулаки. — Я владею мечами лучше любого из твоих капитанов. Я не мальчик, отец. Я достоин быть рядом и прикрывать твою спину. — Ты — моя плоть и кровь. — голос отца был низким, но в нем звенела сталь. — Ты — мой единственный наследник. Тиррендор не может потерять нас обоих. Если я паду сегодня, ты должен жить. Ты должен продолжить то, что я начал. Кровь ударила в голову. Алая и горячая. … Тиррендор не мог потерять нас обоих… Фен Риорсон думал об этих бесконечных суровых землях за окном, на которые даже теперь, в середине мая, по ночам ложилась изморозь, о людях, которых не знал. Стоя на краю, он думал о них. О сохранении династии. Малек ведает о чем еще! Но не о том, что, когда за его спиной закроются врата, я останусь один. — Ты хочешь, чтобы я прятался, пока ты умираешь там, за стеной? Ты бросаешь меня. — внутри закипала глухая, темная злоба, сдерживать которую я тогда не умел. Еще не умел. Это было по-детски глупо, но в тот миг я почти ненавидел его. Будь все проклято! Я любил и ненавидел его слишком сильно. Так же, как ненавидел мать. Отец поднялся из-за стола, и теперь мы стояли друг напротив друга, почти одного роста, почти одинаковые. Почти. — Мой долг — защищать Тиррендор. Скоро ты поймешь это. Когда у тебя появятся те, за кого ты обязан отвечать. — Если у меня будет семья, я всегда буду выбирать их. — слова сорвались с губ раньше, чем я успел их обдумать. — Я не стану жертвовать ими ради земли, имени. Даже ради свободы. Я всегда буду выбирать ИХ. — я задыхался, слова выходили из груди яростным шипением. — Ты такой же, как мать. Вы достойны друг друга. … Это были последнее, что отец услышал от меня…