1.2 Сейчас: Парапет

***

— Сядь. — Нет нужды, генерал. Ониксовый взгляд равнодушно скользнул по строгой фигуре Лилит Сорренгейл, затянутой в тугую кожу летной формы. Ни фамилии, ни знаков отличия. Генералу ни к чему подобные мелочи — ее знали в лицо. Едва ли во всей Наварре отыскался хотя бы один человек пропустивший мимо эту холодную надменную физиономию с глазами мясника и неизменной мужской стрижкой. Прошло три года с тех пор, как Ксейден видел ее так близко последний раз. В тот день в Колдире он смотрел на нее снизу вверх, потому что стоял на коленях. По спине текла кровь, пропитывала брюки, пока губы автоматически повторяли слова присяги и верности Наварре, слова клятвы за себя и за тех, кто был за его изрезанной в кровь спиной. Он говорил, а она стояла рядом с ножом в руке, точно гончая, готовая вцепится в глотку при первой ошибке. С лезвия капала кровь. Нарочито неспешно собиралась на острие, чтобы, замерев на миг на самом кончике, разбиться о камни. … Кап… Кап… Кап… Ксейден мотнул головой, отгоняя наваждение. Сегодня был не тот день, когда стоит вспоминать былое. От этого дрожат руки, немеют ноги, гнется спина, а ему надлежит быть сильным. За окном прозвенел колокол. До начала оставался час. — Все такой же упрямый. — констатировала генерал Сорренгейл, осматривая Ксейдена с головы до ног, будто гадкого диковинного жука, неизвестно как пробравшегося в ее кабинет. Он изменился. Лилит отметила это про себя, едва скользнув взглядом по его плечам — шире, чем она помнила, под тканью формы угадывалась сталь, которую не натренировать за пару-тройку месяцев. Лицо осунулось, скулы заострились, и теперь в нем проступало то, от чего рот заполнила неприятная горечь: порода. Он все сильнее походил на Фена Риорсона — та же манера держать спину, тот же надменный изгиб губ, будто он видит всех насквозь и заранее знает исход любой партии. От него уже исходила сила. Не та, что дается нашивками на погонах, а та, что живет в самой кости — сила лидера, вокруг которой люди собираются сами, даже не отдавая себе отчета. И это ей совсем не нравилось. Ксейден Риорсон был проблемой. Огромной проблемой, которую она создала себе собственными руками три года назад в Колдире. Ксейден не отводил глаз. Он смотрел ей прямо в лицо с той спокойной уверенностью, что граничит с вызовом, и молчал. Секунды тянулись, грозя превратиться в мигуты, и Лилит вдруг поймала себя на том, что первой опускает взгляд. Она села за письменный стол, с силой положив ладони на столешницу, будто пытаясь укорениться в собственном кабинете, пока он стоял перед ней — совсем еще молодой, но способный в раз заполнить все пространство, вытеснив его хозяйку. Тишина давила. Ксейден с нарочито скучающим видом повел головой, разглядывая стены, увешанные гобеленами с гербами Наварры, флагами квадрантов, портретами генералов прошлого. Власть здесь сочилась из каждой щели, кричала с каждой небрежно оставленной вещицы, но ему было плевать. Генерал Сорренгейл не могла ничем удивить того, кто был рожден властвовать. Темный взгляд замер на ноже, притороченном к перевязи, что бессильно распласталась на подоконнике. Яркий солнечный свет отражался от рукояти, ясно обозначая руну. Он видел такие раньше, знал кого можно прикончить одним ударом острого лезвия. Ксейден криво усмехнулся, и Лилит почувствовала, как у нее непроизвольно дернулась щека. — Сегодня ты войдешь в квадрант. — голос ее сел, стал ниже, будто она содрала с себя слой вежливости. — И ты должен понимать свое место и свою роль. — генерал подалась вперед. — Одно неловкое слово, один неправильный шаг — и ты поставишь под угрозу не только свою жизнь. Есть вещи, которые не прощают. Ты знаешь это лучше, чем кто-либо. Она выразительно повела головой, указывая на кинжал с руной. Намек был прозрачнее воды в горном ручье: она напоминала ему об участи отца, о его личной ответственности, о шрамах, которые он носил под формой, и о тайнах, которые должны оставаться тайнами. Даже те, в которые никто не поверит на слово. Ксейден наконец перевел на нее взгляд — тяжелый, немигающий, и в глубине его зрачков плескалась такая ледяная решимость, что Лилит на мгновение забыла, что собиралась сказать дальше. — Я знаю свое место, генерал. Я не предаю клятв. Я верен Наварре и ее тайнам, как и любой ребенок Отречения. — ответил он тихо, и в голосе его не было ни страха, ни почтения. Только ровная, отточенная сталь. Колокол пробил вновь. До начала оставалось сорок пять минут. — И я еще не перешел Парапет. Может статься, ваши тревоги не обоснованы. — с ядовитой ухмылкой добавил Ксейден. Она медленно поднялась из-за стола, обогнула его, и остановилась в шаге от Ксейдена. Теперь их разделяло расстояние немногим больше вытянутой руки — или удара ножом. Лилит подняла голову, чтобы встретить его взгляд. — Такие, как ты, Риорсон, не падают. Чтобы упасть нужно остановиться, увидеть под ногами пропасть, а такие, как ты, не умеют останавливаться на полпути. Вы или строите империи, или сжигаете дотла. — она неспешно вытащила кинжал из ножен на бедре, прочно вшитых в форму, задумчиво повертела в руках и вдруг плавным, едва уловимым движением бросила. Лезвие просвистело в дюйме от щеки Ксейдена, заставив интуитивно дернуться. Позади раздался глухой удар — лезвие вошло в стену до основания. — Ты клялся в верности, Риорсон. Помни об этом, когда завтра будешь смотреть в глаза тем, кто захочет пойти за тобой. Потому что если твоя верность дрогнет — за тобой придут. И в этот раз нож войдет не в стену, а в горло. Когда она замолчала, он медленно, почти лениво, усмехнулся краешком губ и наклонил голову — жест, который мог сойти и за согласие, и за уважение, и за насмешку. — Могу идти, генерал? — ровно спросил Ксейден, будто ничего не произошло. Генерал Сорренгейл шагнула назад, мазнув взглядом по рукояти кинжала, торчащего из стены. Она кивнула — коротко, почти незаметно, будто отпускала не подчиненного, а бродячего пса, что решил уйти сам. — Ступай. Ксейден развернулся, не позволив себе ускорить шаг или выказать облегчение. Спина оставалась прямой, плечи расправленными, хотя каждый нерв в теле требовал убраться отсюда как можно скорее. Он уже взялся за холодную бронзовую ручку двери, когда голос генерала остановил его, тихий и неожиданно сухой, будто слова застревали глубоко в горле. — Я была против того, чтобы вы видели казнь. Ксейден замер. Пальцы сжали ручку сильнее, но он не обернулся. В кабинете повисла тяжелая, вязкая тишина, нарушаемая лишь мерным тиканьем настенных часов. Он слышал, как она перевела дыхание, собираясь с мыслями. — В тот день, в Колдире, я требовала убрать вас с площади. Всех вас. — голос ее звучал ровно, но в нем проступила едва уловимая трещина, словно она признавалась в чем-то, что годами носила под ребрами. — Они сказали, что вы должны видеть. Что так решил Эмпирей. Что это — урок. Он молчал. Рука на ручке двери побелела в суставах, но тело оставалось неподвижным. За окном снова прозвенел колокол — тридцать минут до начала. Минуты утекали сквозь пальцы, но Ксейден не двигался. — Я не хотела, чтобы ты или другие это помнили. — добавила Лилит, и в голосе ее мелькнуло что-то похожее на усталость. — Не потому, что жалела твоего отца или других. Такие вещи… Не воспитывают верность. Они выковывают ненависть. Ксейден медленно кивнул, не оборачиваясь. Кивок вышел коротким, почти незаметным, но генерал увидела его — движение головы, в котором не было ни согласия, ни благодарности, лишь подтверждение того, что слова услышаны.

***

— Что сука хотела от тебя? Гаррик стоял, небрежно привалившись плечом к стене. Поза его была нарочито расслабленна, руки скрещены на груди, но Ксейден слишком хорошо знал его, чтобы не заметить нервный хищный блеск в глубине карих глаз. Тэвис нервничал, и было от чего. Двор был до отказа забит кандидатами и их родителями. Каждый год в ворота Академии входило больше тысячи новобранцев, из которых со временем могли получиться отличные пехотинцы, лекари, писцы и всадники. Последние веками соревновались за звание элиты. Писцы владели самым ценным ресурсом мира — информацией, всадники — магией. Писцы меняли века, всадники — моменты, из которых складывалась история. Писцами становились самые умные и терпеливые, всадниками — бесстрашные. В любой из квадрантов могли призвать, но стать всадником можно было только по собственной воле. Каждый здесь был добровольцем. До сего дня… Во дворе стоял напряженный гул. Слышались всхлипы — сердобольные мамаши заранее оплакивали разлуку с любимыми чадами, что по сути таковыми уже не являлись. Люди теснились, толкались, но вокруг маленькой группы в военном кожаном обмундировании было пусто. Целая полоса отчуждения! Никто не желал быть замеченным подле детей отступников. Подле меченных. У каждого из них была метка — витиеватый узор, вихрем опоясывающий руку от запястья до плеча или дальше. Метка Ксейдена доходила до челюсти. У Гаррика — до основания шеи. Бывало так, что лишь касалась плеча или уходила на грудь. Но самая чудовищная досталась Оливии Лоял. Высокая и тонкая она жалась за спиной Гаррика, повернув лицо так, чтобы скрыть чудовищный узор, доходящий до самого виска. Ей не нравились чужие взгляды. Она боялась их. — Хотела всадить нож в шею. — ухмыльнулся Ксейден, про себя отмечая, что его группа слишком заметна. Не только метками, но и формой, физической подготовкой, что особенно бросалась в глаза на фоне бледных болезненных кандидатов в квадрант писцов. Всего их было восемь — Детей Отречения, достигших в этом году двадцатилетнего возраста — Ксейден, Гаррик, Оливия, Солейл Телери, Киран Дориан, Роман Ольден, Сунита Росс и Эдди Александр. Часть из них воспитывалась в Тире, часть — в Наварре. В разных семьях, в разных местах. Ксейден помнил едва половину. Тем горше было осознание того, что их именам принадлежали шрамы на его спине. Он точно знал где сидят отметины с именами Гаррика, Боди, Оливии, что теперь нервно теребила кончик длинной серебряной косы, будто сотканной из лунного света. Ложь. Вовсе это было не серебро. — Угрожала? — спросил Гаррик, обводя толпу цепким тревожным взглядом. — Предупреждала. Колокол прозвонил еще раз. Оставалось пятнадцать минут. — Идем. — Ксейден решительно шагнул вперед, заставив толпу расступиться, образовав для его маленького отряда целый тоннель. Воздух загустел от страха и ненависти. Голоса смолкли. Все взгляды разом пртянулись к ним. А потом началось. Сперва тихое невнятное шипение. Рты не двигались, но с каждым шагом слова становились отчетливей и отчетливей. — Это он… Мятежники… Риорсон… Выродки!.. Из-за них погиб мой брат… Отец… Мать… Будьте прокляты!.. Сдохни!.. Вы не продержитесь в квадранте и дня… Со всех сторон и будто бы ниоткуда. Ксейден смотрел поверх голов, полностью сосредоточившись на входе в башню, за которой на безумной высоте тонкой нитью виднелся Парапет. Первые кандидаты уже входили в черный разверстый зев, чтобы тут же раствориться во тьме. Толпа придвинулась. Немного. Быть может на шаг. Но солдаты, несшие сегодня службу во внутреннем дворе Академии, пришли в движение, мигом отделив группу меченных. — Интересно… Сколько из них хотят нас убить?.. — прошептал в спину Ксейдена Гаррик, невзначай ощупывая эфес меча, лихо притороченного за спиной. Ксейден не ответил, лишь дернул уголком губ. Возможно, Тэвис ждал от него шутки, какой-нибудь колкости, чтобы разрядить атмосферу, но сейчас внутри было пусто и холодно. Он чувствовал на себе тяжесть чужих взглядов, осязаемую, почти физическую. Многие из людей, собравшихся здесь, потеряли кого-то в той войне. Восстание унесло много жизней, и дети Отречения, чьи родители предали Королевство, стали идеальными мишенями для ярости. Наварра не умела прощать. И вместе с тем… В груди пекло странное злое чувство — нечто среднее между отвращением и жалостью. Все эти люди были слепы, глухи, одурманены вековой ложью. Ксейден не мог заставить себя видеть в них врагов. Особенно после того, как обнаружил на руинах Аретии его — Бреннана, первенца Лилит Сорренгейл. Если смог прозреть он, то смогут и остальные. И однажды Ксейден откроет им глаза… Если выживет. Поравнявшись со столом, за которым сидели двое писцов, он быстро склонился, чтобы записать смелым размашистым почерком свое имя. — Риорсон… — сквозь зубы процедил писец, скривившись похлеще, чем от стакана лимонного сока. — Твое имя сулит Басгиату проблемы. — Проблемы — это то, что у меня хорошо получается. — Ксейден осклабился, сверкнув зубами, и выпрямился во весь рост. Писцу пришлось задрать голову, чтобы не потерять его из вида, и это явно доставило тому физическое страдание. — Придется привыкнуть. Пискнуло перо, и Ксейден, не дожидаясь разрешения, шагнул в темноту проема. За ним бесшумной тенью скользнула Оливия, затем Гаррик, цокнув языком в сторону писца, который так и остался сидеть с перекошенным лицом. Остальные подтянулись молча, но каждый из них чувствовал, как ненависть толпы сворачивается за спиной клубком змеиного шипения. Внутри башни было сыро и сумрачно. Пахло старым камнем, пылью и немного страхом. Кандидаты медленно ползли навстречу судьбе по винтовой лестнице без перил, пальцами цепляясь за каменную кладку. Что, впрочем, не мешало им смотреть — настороженно, враждебно, испуганно. Ксейден знал этот взгляд. Так смотрят на зверя в клетке: интересно, страшно, хочется покрепче пнуть палкой. Он усмехнулся, сделав мысленную заметку запомнить самые злые лица. — Ну что, герои? — раздался звонкий, почти веселый голос позади. Солейл Телери, невысокая, с огненно рыжими волосами и острыми скулами, обогнала Ксейдена, чтобы взглянуть на лестницу, уходящую вверх. — Поднимаемся? Или будем ждать, пока эти добрые люди решат, кто из нас должен сдохнуть первым? — Поднимаемся. — коротко бросил Ксейден, чувствуя, как за спиной напрягается Гаррик. Тэвис не любил, когда кто-то лез вперёд. — Тюрьма ждёт нас. Солейл фыркнула, замедляя шаг и пропуская его вперёд. Ксейден ступил на первую ступень. — Риорсон… — одними губами прошептал он собственное имя, будто пробуя на вкус. Имя — проклятие. Имя, за которым стояли шрамы и смерти. Но еще правда, которую он нес в груди, как обжигающий уголь. — Вперед, медвежонок! — подтолкнул его Гаррик широкой ладонью, слишком откровенно намекая на то, что проделки Ксейдена и Катрионы в уютном алькове в Кордине вышли слишком громкими, как и стоны миледи. Вся их разномастная пятерка — Ксейден, Боди, Гаррик, Лиам и Лив — были частыми гостями в замке виконта Текаруса, что обожал диковинные вещицы, а еще больше диковинных людей. А сыскать кого-то исключительнее наследника опаленного трона Тиррендора было весьма затруднительно. И пока Бреннан плел свои интриги на пепелище Аретии, используя Ксейдена как пешку в далеко идущей игре, виконт опутывал того своей приторной паутиной. Собственно, к вратам Басгиата они прибыли именно из Кордина. Ну, и из горячих объятий леди Кэт, конечно! За спиной фыркнула Лив, подавившись смешком, и Ксейдену пришлось обернуться, чтобы смерить всех уничижающим взглядом. — Лиам считает Кэт стервой. — бесцветные глаза мисс Лоял не опустились и на дюйм, спокойно выдержав недовольство Риорсона. — Все так считают. — Но блядски красивой стервой! — пожал плечами Гаррик, и все аккуратно двинулись вверх. — Завидуешь? — Завидую? — Лив остановилась на ступеньке, и серебряная коса мотнулась, едва не хлестнув идущего позади Кирана. — Я завидую женщине, которая трахается с Ксейденом из желания усесться на его трон, которого нет? Ты путаешь зависть с состраданием, Тэвис. Мне ее жаль. Гаррик картинно приложил ладонь к груди. — О, как больно! Ксейден, она хочет сказать, что сердце леди Кэт не принадлежит тебе! — Катриона — моя невеста. Мы связаны с детства. А вам не мешало бы наконец заткнуться и смотреть под ноги. — буркнул Риорсон, не оборачиваясь. Он как раз добрался до поворота, где лестница сужалась настолько, что двоим не разминуться. В отсутствии поручней риск превратиться в имя, которое высекут на могильном камне где-то на просторах кладбища по пути в Басгиат, был крайне велик. Каменные ступени под ногами казались бесконечными. Ксейден насчитал триста семьдесят два шага, прежде чем лестница оборвалась, выведя их на широкую площадку, на которой начинался узкий каменный мост, через бездну ведущий в квадрант всадников. Где-то внизу, в ожидании первых смертников, гудела река. Ветер трепал волосы, доносил запахи трав и сырого камня. Солнце немилосердно жгло, почти как в тот страшный день, в Колдире. — Красиво. — выдохнула Оливия, заглядывая в пропасть через зубцы высокого каменного ограждения. Она не боялась высоты — Ксейден знал это. Лив боялась только чужих глаз. Здесь, наверху, взглядов было меньше, и она позволила себе на миг расправить плечи, подставить лицо ветру. Серебряная коса взметнулась, яснее открыв на миг чудовищный узор у виска. — Говорят, отсюда видно Полосу в ясный день. — Драконы, тюрьма и смерть. — встрял Киран, бесшумно подходя ближе. Высокий, темноволосый, с лицом, которое редко покидала тень улыбки, он смотрел на Парапет с любопытством ребенка, узревшего диковину. — Три столпа Басгиата. Остальное — декорации. Гаррик хмыкнул, поправляя перевязь. Солейл хмурилась, разглядывая Парапет, словно пыталась рассмотреть на нем свое будущее. Остальные — Роман, Сунита, Эдди — держались чуть поодаль, но единой группой. Дети Отречения, каждый из которых нес свою метку, как клеймо, как проклятие, как знамя. По дороге над пропастью двигались трое, а еще один ждал сигнала для первого шага. Ветер как вздумается трепал его светлые волосы, топорща замысловатой короной. Тонкий, изящный, полный особого аристократического артистизма, он красовался, оглядывая площадку, куда продолжали прибывать кандидаты. По-кошачьи зеленые глаза его на миг запнулись о Ксейдена, полыхнув нешуточным вызовом напополам с насмешкой. Парень презрительно дернул щекой и шагнул вперед. — Фамилия. — буркнул всадник, плавящийся за столом от нечеловеческой жары. Струйки пота блестящими дорожками стекали от висков к шее и ниже, впитывались в воротник черной рубахи. Он даже не взглянул на нового кандидата, утомленный бесконечной чередой лиц, имен и фамилий. — Риорсон. — отозвался Ксейден, в пол глаза поглядывая за тем, с какой вызывающей легкостью зеленоглазый двигался по Парапету. Будто делал это по несколько раз на дню. Единственное, что выдавало некоторое напряжение, была закаменевшая шея. — Риорсон? — всадник поднял на Ксейдена глаза, вздернув брови от удивления. — Пишется как?… — Да. Как фамилия мятежного герцога Тиррендора, отступника, предателя, или как там еще вам нравится называть моего отца. — процедил тот, ощутимо заводясь. Все это изрядно надоело. На нем была метка, которую невозможно скрыть. Ксейден знал, что на них смотрят. Не только толпа позади, не только всадники квадранта, но и те, кто прятался за стенами Басгиата — командиры, преподаватель, целители и те, кто решал, кому жить, а кому умиреть в этом каменном улье. Возможно, сам Мельгрен. От того, как он пройдет это испытание, зависело всё. Если дрогнет, если хоть на миг покажет слабость — сезон охоты на меченных откроется уже сегодня. Никто не рискнет связываться с тем, кто несет в себе сталь, но любой готов ударить по тому, кто насквозь пропах страхом. Ксейден не собирался доставлять им такого удовольствия. Всадник, морщась, кое-как вывел имя Гаррика в списке и махнул рукой, подзывая следующего. Ксейден шагнул к началу Парапета, на миг коснувшись каменных зубцов у самого края. Камень под пальцами был горячим и невозможно, невероятно реальным. Каждая песчинка, каждая трещинка выделялась до тошноты резко. … Шаг первый: успокоить дыхание… … Вдох… Выдох… Вдох… Он обернулся. Оливия сжала и без того тонкие губы в нитку, Гаррик напряженно улыбался, Солейл поправила перевязь, готовая рвануть следом. Остальные замерли, как натянутые струны. — Жду на той стороне. — коротко кивнул им Ксейден и шагнул вперед.

***

Мост был узок. Быть может, лишь немногим шире, чем две стопы взрослого мужчины. Камни под ногами лежали неровно, на стыках, скрепленных раствором извести, и было легко споткнуться. Мощные восходящие потоки воздуха обтекали Парапет, цеплялись за тело, обманчиво ласковые приятно холодили перегретую кожу. Ксейден свободнее расправил плечи. Он делал это сотни раз. Там, в Аретии, мальчишкой лазил по крышам родного замка, высеченного в цельном скальном массиве, над бесконечными пропастями и обрывами. О, Малек! Как кричал отец, когда довольный розовощекий мальчишка с напрочь спутанными волосами спускался вниз, ловко цепляясь за камни. Если перестать думать, можно легко вообразить, что тебе снова одиннадцать, отец жив, а под ногами не проклятая дорога в тюрьму, а конек крыши замка Риорсонов, где-то меж двух башен. Справа и слева крутые скаты, обрывающиеся в пропасть, и у тебя перехватывает дух от свободы, свежего воздуха и от тонкого аромата риска. Ксейден слегка дернул уголками губ. Он ступал твердо, уверенно, не поднимая рук. В этом не было нужны. Тело отлично знало что такое баланс. Его тренировали годами. Не только крыши Аретии, но и лучшие бойцы Тиррендора. Ксейден научился не просто ходить по доскам, мостам, бревнам, неустойчивым, лживым поверхностям, но и сражаться на них, не глядя под ноги. Он был идеальный бойцом, но даже самый искусный воин, самый хитрый и дальновидный соратник не смог бы предугадать это… Чужие взгляды ощущались тяжестью на плечах и ожогами на обнаженных участках кожи. Ксейден смотрел только перед собой, но знал, что стоит лишь немного отвлечься, и он увидит десятки любопытных алчных лиц. Впереди было двое. Слишком медленные и неловкие, они покачивались на каждом шагу, и это сбивало, заставляя подстраиваться под чужой шаг, чтобы не нагнать их раньше времени. Зеленоглазый парень, что прошел перед ними, уже стоял на противоположной площадке, скрестив руки на груди и наблюдая с насмешливым любопытством. Ксейден чувствовал его взгляд особенно остро. Тупое желание врезать по его красивой физиономии свербило на кончиках пальцев, отвлекая. За спиной осталась половина, когда кто-то четко и громко крикнул «Упади!». Слово отразилось от стен ущелья, обернулось эхом. Еще не затихнув, повторилось опять. К одному голосу присоединился второй, третий. Еще и еще. Ксейден замешкался лишь на миг. Крик не сбил его, но он знал, что за его спиной сейчас Гаррик, Солейл, до ужаса перепуганный Роман, бледная Ливи с бесцветными глазами полными страха. Парень на конце Парапета улыбнулся широко и до ужаса ядовито. И Ксейден был уверен, что первым крикнул он. Голоса множились, вплетаясь в гул ветра. Кто-то на площадке позади подхватил, кто-то спереди. «У-па-ди! У-па-ди!» — теперь это звучало как приговор, как заклинание, которое должно было сбыться само собой. Ксейден стиснул челюсть, но не остановился. Он знал природу страха: если дать ему имя, он станет реальнее. Если прокричать его, он может сломать того, кто слабее. Он не слышал шагов за спиной — только тяжелое дыхание Гаррика и сдавленный всхлип Оливии. Она держалась, но долго ли? Гаррик молчал, но его молчание было тяжелее крика. Справа, где-то внизу, плеснула вода — река билась о скалы, жадно распахнувшие каменные челюсти. Ксейден мельком глянул вниз, оценивая расстояние. Прыжок отсюда — смерть. Камни острее любого клинка, а вода, если и встретит, то разобьет о пороги. Он перевел взгляд вперед. Приземистый парень, что шел на несколько футов впереди, покачнулся. Руки судорожно хватали воздух, ноги дрожали. Шаг. Еще один. Неловко, неверно. — У-па-ди! У-па-ди! — билось о скалы и о своды черепа неугасимым набатом. Нога запнулась о камень, и, глухо ухнув, парень завалился на колени. Перегруженный рюкзак тянул его влево, не давая прочно зацепиться за камни. А они все кричали… Кричали… Предсметный вопль неудачника незамеченным утонул в многоголосии чужой ненависти. Ксейден шагнул вперед. Упавший перестал существовать в его сознании, едва исчезнув из поля зрения. Не потому, что Ксейден был чудовищем, а потому, что времени на жалость не было. Освободившийся проход он принял как данность, как подачку судьбы, на которую не имел права жаловаться. Он чувствовал камни под подошвами сапог, слышал дробное эхо собственных шагов, сжимал и разжимал пальцы в такт дыханию. Вдох — шаг. Выдох — шаг. Крики превратились в шум дождя, что бил по крышам Аретии, не причиняя вреда. В далекий говор грома над Эсбенскими горами. Пронзительный, сдавленный писк за спиной — Лив или Роман? — полоснул по нервам. Ксейден не обернулся. Он знал: если он сейчас сорвется, если покажет, что ему не все равно, — они проиграют. Не здесь, не на этом мосту, а там, где каждый из этих сотен вопящих нелюдей будет смотреть на него и видеть не командира, а испуганного мальчишку. Он шагал дальше, пока стены крепости не сомкнулись вплотную, скрыв Парапет и его самого от глаз толпы. Скандирование стихло — но только для того, чтобы уступить место более тягучей, более липкой грязи. Кто-то крикнул «Убийцы!», кто-то — «Как твой отец орал, когда горел на площади Колдира, Риорсон?», и слово «выродки» повисло в воздухе острее, чем запах гари. Роман оступился. Ксейден успел заметить, как тот качнулся, как пальцы зацепились, заскребли по камню, как кожа содралась до мяса. Роман не кричал. Он сорвался молча, только ветер донес глухой удар тела о скалы, а потом — плеск воды. Лив обернулась на звук, потеряла равновесие и рухнула на Парапет, вцепившись в камни так, что побелели костяшки. Гаррик замер. Ксейден видел его лицо — стеклянное, пустое, опасное. Тот самый взгляд, с которым люди прыгают в огонь, чтобы вытащить того, кого уже не спасти. Гаррик начал поворачиваться к Лив, и Ксейден заорал — не голосом, а глоткой, всем своим существом, перекрывая рев толпы и вой ветра: — Не сметь! Это приказ! Гаррик застыл. Дернулся. Подчинился. Лив лежала на животе, вжавшись в камень, дрожащая, с белым, как мрамор, лицом. Она смотрела на Ксейдена снизу вверх глазами полными отчаяния, и любой другой на его месте бросился бы к ней, попытался помочь. Но все, что мог Ксейден — не отводить глаз. Он шевельнул губами беззвучно: «Терпи». Она кивнула. Медленно, с усилием, начала подниматься. Сперва на колени, потом на корточки. Крики толпы давили на плечи, но она вставала. И когда Гаррик уже оказался рядом с Ксейденом, Лив выпрямилась в полный рост. Позади нее шла Солейл — ровно, спокойно, будто прогуливалась по мощеной улочке где-то в тирской глухомани. Лив шла как по ниточке. Она не смотрела под ноги — только на Ксейдена, только в его глаза. Она добралась и мигом обмякла, затряслась крупной дрожью. Серебряная коса так и хлестала по спине в нервном беспорядочном танце. Ксейден знал: сейчас нужно обнять ее, прижать к себе, дать выплакаться. Но он спрыгнул с Парапета первым — быстрым, резким движением, почти грубым. Потому что здесь, на этой стороне, был стан врага. Потому что забота была слабостью. Нежность — роскошью. Любовь — якорем. Он сделал так, чтобы Лив выжила, — и этого было достаточно. Ноги привычно приняли вес тела, гася инерцию. Он не оглянулся на Лив, хотя кожей чувствовал, как она обмякла в руках Гаррика. Позади еще бесновались, но с этой стороны настала идеальная тишина. Спектакль провалился.

***

… Тишина… С той стороны доносились проклятия, крики, улюлюканье. В проеме меж стен слышались шаги Солейл, а может это уже Киран входил в квадрант. Но Ксейден ощущал только ее — густую, полную ненависти и злобы тишину. Огромный двор квадранта, в котором легко могла бы поместиться хоть бы и тысяча всадников, в точности соответствовал картам, каких они просмотрели в избытке во время подготовки. По форме он напоминал угловатую каплю, чей закругленный конец был образован гигантской внешней стеной толщиной не менее десяти футов. По бокам располагались каменные залы. Ксейден знал, что четырехэтажное здание с круглой крышей, высеченное в горе, скрывает учебные помещения, а то, что возвышается над утесом справа, — общежитие, где все они будут жить. Внушительная ротонда, соединяющая эти два здания, также служила входом в зал собраний, общий зал и библиотеку, расположенные за ней. Ксейден стоял спиной к Парапету. За ним были Гаррик, Оливия и, теперь уже точно, Солейл. А впереди напряженная толпа. Сотни глаз ощупывали их: кто с удивлением, кто с брезгливостью, со страхом, с ненавистью, даже с завистью. Новички и кадеты старших курсов, замешанные в единую массу. Но Ксейден видел только его — зеленоглазого ублюдка, что крикнул первым. Тишина затягивалась, все больше напоминая противостояние. — Ну, что… Наконец мы дома, милорд. — усмехнулся Гаррик в спину другу. — Похоже, мы не выберемся отсюда живыми. — Добро пожаловать в квадрант всадников! Неестественно звонкий голос рассек воздух мощнее удара хлыста, заставив всех вздрогнуть. — Вам надлежит назвать свои имена кадету Стивенсон. Иначе вас могут счесть погибшими. Ксейден неспешно перевел взгляд левее, где подле Парапета стоял каменный помост, на котором расположились два человека в форме — комендант Панчек и его помощник. Оба в полном военном облачении, при медалях, что тускло мерцали на солнечном свете. Панчек улыбался противоестественно широкой улыбкой, что вовсе не вязалась с испуганными, вдавленными глубоко в череп, глазками. — Ксейден Риорсон. — с нарочитым вызовом, громко отчеканил Ксейден. Его сильный, напитанный сталью голос пронесся по двору, отразившись от сводов арки, над входом в которую было высечено: … Дракон без своего всадника горюет… … Всадник без своего дракона мертв… Кадет Стивенсон живо заскрипела пером, счастливая тому, что можно просто выполнять свою работу посреди этого хаоса. Случись что, никто не сможет обвинить ее… В неблаговидном деянии. — Вот так! Отлично! — Панчек одобрительно кивнул, а после обернулся к толпе. — Напоминаю. Всем. — голос прозвучал неожиданно жестче, сильнее. — Статья три второго раздела Кодекса гласит: всадник не имеет права причинять вред другому всаднику. Кадет Риорсон перешел Парапет, как и все вы. Выдержал испытание. Сам король даровал ему право стать одним из нас. Остальное неважно. В этих стенах родословная не имеет значения. Все вы равны. В классах, на матах, на Полосе, перед драконами. Перед Малеком. Тех, кто забудет об этом ждёт наказание. Но… Следует помнить, что наказание в этих стенах одно — драконье пламя. Панчек замолчал, и тишина вернулась, быть может, на пару ударов сердца, чтобы разбиться отчетливыми хлопками ладони о ладонь. Зеленоглазый парень аплодировал, медленно и нарочито громко, разбивая тишину изящными узкими ладонями. Его губы кривились в усмешке, а взгляд — холодный, колючий — не отрывался от Ксейдена. Во взгляде этом не было и капли уважения, только вызов и насмешка, граничащая с открытым презрением. Толпа замерла, не зная, как реагировать: поддержать дерзость или испуганно отступить, но большинство просто молчало, втянув головы в плечи. Кричать им больше не хотелось. — Кто, вейнин его забери, это такой? — прошипел Киран, шагнув ближе к Ксейдену, его голос дрожал от едва сдерживаемой ярости. Ксейден посмотрел на него, затем на Гаррика. Оба обменялись коротким, напряженным взглядом — узнаванием, которое не требовало слов. Они видели этого человека лишь однажды, но тот день врезался в память каленым тавром. Площадь в Колдире. Неимоверная жара, от которой плавился воздух и трескалась земля. Повязки на спине Ксейдена промокли от пота и сукровицы, а с балкона, возвышаясь над толпой, на них взирал… — Сын короля Таури. — с шипением выдохнул Ксейден.

***

Та же порода. Тот же профиль, цвет глаз. Мягкие светлые волосы. И целая тонна циничного превосходства. Алик Таури уродился копией отца, как и его брат Холден, деливший с ним лоно матери. Только вот беда: Алик явился на свет на каких-то восемь минут позже, и трон наследовал Холден. Алик же мог свободно распоряжаться собственной жизнью и, получив благословение отца, шагнул на Парапет. Ксейдену хватило одного взгляда, чтобы узнать королевского ублюдка, и даже теперь, когда обязательные церемонии были завершены и все кадеты-первогодки заняли койки в огромных общих казармах, надменная физиономия вновь и вновь представала перед внутренним взором. … Это пахло большими… Оооочень большими проблемами… Ксейден запрокинул назад голову, упершись затылком в простое изголовье постели, что, похоже, была не рассчитана на человека его роста. Ноги едва вмещались. Да и вообще ложе это явно уступало тому, в котором он провел последний месяц в горячих объятиях леди Кэт. Через щелочку под полуприкрытыми веками было видно все огромное помещение казармы. Кадеты возбужденно болтали, еще толком не отойдя от пережитой встряски. Все же не каждый день проходишь по ниточке над собственной смертью, чтобы после предстать перед взором огнедышащих громад величиной с дом! Даже Ксейдену на миг перехватило дыхание, когда драконы командиров крыльев и прочего высшего состава Академии опускались на широкую стену по краю квардранта. Пара кадетов не выдержало пристальных драконьих взглядов, и платой за страх стало пламя. Их было не жаль. Трусам здесь не было места. И все равно пришлось крепче сжать зубы, пока приторный запах паленой плоти тугими жгутами забирался в лёгкие, растекался по кровотоку, сбрасывая сознание в день, когда не стало отца. Сквозь ресницы было видно, как скрупулезно Лив пришивает нашивки к их форме. Стежок за стежком. Медленно. Аккуратно. Красиво. Ксейден даже хмыкнул, на миг представив насколько чудовищно справились бы с этой работой его собственные пальцы, слишком большие и грубые для столь изящного инструмента, как швейная игла. Лив казалась спокойной, почти умиротворенной. Забравшись с ногами на постель Гаррика, она заканчивала третью куртку, находя успокоение в цикличной механической работе, но Ксейден слишком хорошо знал ее, чтобы поверить этой видимости. Травма говорит на сотнях языков. Кричит в ночи от кошмаров, нарастает броней, вновь и вновь возвращается приставучими действиями. Он помнил, как Оливия день за днем снова и снова собирала косички из собственных волос, пока они ждали приговора, задыхаясь от жары Колдира. Помнил, как эти самые тонкие бледные пальцы сжимали чайную ложку, бесконечно мешая чай под крышей графа Линделла, что сдержал обещание и приютил его, Лиама и саму Лив. Тонкий фарфор нежно пел от ритмичных ударов, и от этого звука хотелось лезть на стену. Помнил, как шуршал кинжал, трущийся о точильный камень. Пять минут, десять, еще. Пока Лиам не положил свою ладонь поверх ее руки, вернув в реальность прикосновением. Теперь была игла, нить, череда кожаных лоскутков с символом первого года и четвертого крыла, куда все они угодили, и куча курток, наваленная в изголовье кровати Гаррика. Она могла бы устроиться на своей — в безопасном местечке подле стены, но предпочла быть рядом с Ксейденом, потому что привыкла цепляться за него каждый гребанный день. — Он не кричал. Это была хорошая смерть. — вполголоса проговорил он, зная, о чем она теперь думает. — Смерть не может быть хорошей. — отрешенно одними губами сказала Оливия, медленно подняв глаза. Оникс и выцветший голубой столкнулись. — Ты не помнишь его. Она не спрашивала — утверждала. Три года назад Ксейден взял на себя слишком много, чтобы запомнить мальчишку пытавшегося дважды сбежать из дома, где их держали. «Я убью короля! Убью Мельгрена!» сквозь зубы шипел Роман, когда его за шкирку забрасывали назад, точно нашкодившего щенка. Он был сильный и злой… Поэтому и упал. — Мне это не нужно. — Ксейден выпрямился, придвинулся к краю, оказавшись ровно напротив нее. На уровне сердца скребла вина. За то, что Роман упал. За то, что сам он не обнял ее. — Это не… Не жестокость. Его рука осторожно накрыла ее пальцы держащие иглу, и та разом выпала. Оливия неприметным судорожным жестом вцепилась в него, до боли зажмурившись. Рука Ксейдена была горячая, жесткая, знакомая. Она держалась за нее сотни раз — в детстве, когда они бегали по коридорам родового гнезда Риорсонов, чиня проказы и шалости, и после, когда не осталось никого, кроме него и Лиама. Эта рука отвешивала ей оплеухи и больно била по ребрам на матах в замке Линделла, приводя в чувства, когда больше всего на свете хотелось рассыпаться. И держала, когда она все же рассыпалась. — Знаю. Ты — гребанный рыцарь, Ксэдди. Однажды ты сдохнешь, спасая мир. — внезапно улыбнулась она, отпихивая его руку. — Этот мир не стоит моей жизни. — усмехнулся Ксейден, убирая руку и откидываясь назад, на скрипучую койку. На этот раз он оставил без внимания то, как Лив сократила его имя до этого невозможно интимного «Ксэдди». Так звала его только мать и она. Если он позволял, конечно. Оливия фыркнула, подбирая выпавшую иглу, и уже собралась вернуться к куртке, когда тяжёлые шаги возвестили о возвращении других меченных. Гаррик ворвался в казарму первым — мокрый, злой, в мятой рубашке, наспех натянутой на влажные плечи. Следом плелся Эдди, стараясь держаться на безопасном расстоянии от друга. — Я не верю. — заявил Гаррик, обводя взглядом их маленькое общество и с размаху плюхаясь на кровать рядом с Лив. Та едва успела убрать ноги, чтобы он не придавил их. — Я просто не верю. Почти четыре сотни человек! И все решили, что лучший способ отметить поступление — это устроить оргию в душевой. Эдди виновато пожал плечами, присаживаясь на край собственной койки. Лив вопросительно подняла бровь. — Я зашел, а там… — Гаррик сделал глубокий вдох, подбирая слова, но, видимо, решил, что приличных не существует. — Теперь с месяц придется мыть с мылом глаза, и не факт, что отмою! Мы с самого утра в поту, в пыли, в драконьем дерьме, а эти сопляки решили, что сейчас самое время потрахаться. — Ну, хотя бы вода горячая была. — робко заметил Эдди, и тут же получил подушкой в лицо. — Стоны, Эдди! Шлепки, блядь! — рявкнул Гаррик, активно имитируя руками услышанное. — Я не могу мыться, когда за перегородкой кто-то кончает! Это… — он на миг задохнулся. — Это против всех законов человечности! Ксейден хмыкнул, скрещивая руки на груди. — Ты не умеешь расслабляться. — Да кто ему даст! Меченных тут не любят. — свежевымытая Солейл, обхватила сзади мощную шею Тэвиса, и, нагло куснув за ухо, громко прошептала. — Если только я сжалюсь… М? И, заржав, упорхнула. Ошарашенный Гаррик метнул ей вслед убийственный взгляд, пока Оливия прятала улыбку, втыкая иглу в очередную нашивку. Казарма медленно наполнялась шумом, смехом и тем жизненным хаосом, который на короткий миг позволяет забыть, что завтра их снова ждет борьба за жизнь. Ксейден обвел их взглядом. Сколько из них доживет до выпуска? Одного он уже потерял, и больше терять отказывался. Панчек нарочно разделил их, распределив по разным отрядам. Да, в одной секции. Так было проще контролировать. Гаррик, Лив и Эдди оказались в первом отряде. Солейл, Киран и Сунита — во втором. В третьем — только Ксейден. Командир его отряда, Эзра Уокер, с ходу заявил, что ломал и не таких, и посоветовал не выпячиваться. Ксейден прикинул их шансы, перебрав в голове каждого, словно фигуры на доске, где ставкой была жизнь. Гаррик и Киран — бойцы, рожденные для битвы. Первый — с рефлексами и мышечной массой, как у буйвола, с мастерством, отточенным годами тренировок. Второй — холодный, расчетливый, с клинком, который поет в его руках. За них он не боялся. Солейл — та ещё заноза: тощая, дерзкая, но с таким несгибаемым стержнем внутри, что даже драконы, казалось, чуяли его. Она проигрывала в силе, но выигрывала в упрямстве, и это стоило многого. Сунита и Эдди — тёмные лошадки. Он не видел их в деле, но она казалась цепкой, с быстрыми глазами; он — старательным, как щенок, который хочет угодить. А Оливия… Он перевел взгляд на неё, и в груди кольнуло. Она была слабым звеном. Не потому, что трусила — нет, Лив никогда не бежала от боли. Но она была создана не для войны. Для дома. Для уютной кухни, где пахнет пирогами, для детского смеха в саду, для тихих вечеров у камина. Для пришивания нашивок и плетения кос. Не для квадранта всадников, где каждый день — это заигрывания со смертью. Да, все это время она держалась, но держалась на честном слове и на нем. Оливия отрезала нитку, поднесла ножницы к лицу и замерла, рассматривая лезвия. Ксейден нахмурился, чувствуя неладное. Она резко толкнула Гаррика локтем в бок, отчего тот дёрнулся и едва не свалился с кровати. — Отрежь мою косу. — голос ее звучал ровно, будто она просила воды. Гаррик замер, округлив глаза. — На Парапете она мне мешала. И… Здесь нет девушек с длинными волосами. Гаррик хмыкнул, но взгляд его стал серьёзным. — Ну, если так… — он поднялся, подхватил табурет и поставил его посередине прохода. — Садитесь, миледи. Сделаю из вас мальчишку. Лив усмехнулась, усаживаясь, и Ксейден тяжело сглотнул. Это выглядело чудовищно. Он не помнил её без косы. Сперва пшеничной, такой же светлой, как у матери, которую она носила девчонкой, когда они бегали по усадьбе Риорсонов. Потом серебряной. Она всегда заплетала ее сама, туго, до боли в корнях, будто коса была ее якорем. И вот теперь Гаррик взял ножницы, щёлкнул ими в воздухе, и Лив рассмеялась — почти естественно, но Ксейден уловил дрожь в этом смехе. — Не отрежь мне ухо! — звонко сказала она. — Не обещаю. — осклабился Гаррик. Клац — и коса упала. Мягко шлепнулась на пол, серебряной змеей закрутившись у ножек табурета. Лив выдохнула, и плечи ее чуть расслабились, будто с них сняли груз. Гаррик ловко подровнял остальное, пальцами приглаживая пряди, превращая прическу в короткое каре, почти как у мальчишки. Он отступил на шаг, оглядел работу и присвистнул. — Так ты меньше похожа на призрака. Лив фыркнула, провела рукой по коротким волосам — непривычно, легко, и на губах ее заиграла слабая улыбка. — Но шанс напугать кадетов все равно есть. — добавил Гаррик, крутя прядь между пальцами. — Они какие-то противоестественно белые… Ты красишь их? — Они не белые.— тихо сказала Лив, не глядя на него. — Они седые. Рука Гаррика с ножницами замерла. Он медленно моргнул, и в глазах его мелькнуло понимание — тяжелое, липкое. Он вспомнил. Колдир. Лив билась в истерике посреди площади, когда Кодаг вынес свой личный приговор. Потом она молчала целую неделю, глядя в стену пустыми глазами. Тогда ее волосы были цвета пшеницы.