3.2 Сейчас: Полоса

***

Аудитория для лекций по тактике сегодня была тише обычного. Лилит Сорренгейл стояла за дверью, прислушиваясь к приглушенному гулу. Голос Девера — резкий, рубленый — перечислял потери на границе. Лилит не слушала. Она знала цифры лучше любого преподавателя Басгиата, и они были… Другими. Не то чтобы здесь лгали. Недоговаривали, преуменьшали, извращали мотивацию врага и логику событий. Делали из ездоков на грифонах символы зла, когда те боролись за выживание своего народа. О чем здесь не говорили так это о том, что то здесь, то там вдоль всей границы с Поромиэлем, в самых неожиданных местах, вейнины прощупывали оборону Наварры и крепость чар. И тогда генералу Сорренгейл приходилось покидать насиженное кресло своего кабинета, чтобы разобраться с последствиями, а точнее… С людьми, что успели увидеть излишне много. Обычно Лилит подробно опрашивала их, а после капитан Хубберт стирал память. Надежно, быстро, а главное — без жертв. Пальцы сжимали пергамент с новым уставом. Её уставом. Она сама составила его. Сама подписала. Сама пришла зачитывать. … «В целях предотвращения беспорядков»… Еще одна ложь. Мельгрен продавил этот приказ через Совет, но Лилит не спорила. Потому что приказ был разумным. Меченые держались вместе, как стая хищников. Сплоченное ядро — источник смуты. Если их рассредоточить, они станут слабее. Уязвимее. Исчезнут сами собой — на матах, на Полосе, на Молотьбе или просто в коридорах квадранта. Лилит не возражала. Не потому, что боялась Мельгрена. А потому, что это была её работа. Поддерживать порядок в академии. Любыми средствами. Дождавшись паузы, она толкнула дверь. Аудитория затихла на миг, а после по рядам прошел слитный шорох — кадеты поднялись в знак приветствия. Лилит прошла к кафедре, кивнула Девере. Та отступила. — Кадеты. — голос Лилит был ровным, безэмоциональным, казенным. — Я здесь, чтобы зачитать изменения в уставе академии. Она развернула пергамент. Медленно. Будто давая всем время осознать. — В целях предотвращения беспорядков, — она подняла глаза, обвела зал цепким взглядом, — кадетам, имеющим метки отступников, запрещается собираться группами более трёх человек вне учебных занятий. В аудитории повисла тишина. Потом кто-то засмеялся. В первом ряду. Лилит не посмотрела. — Нарушение этого приказа карается отстранением от занятий и исключением из квадранта. Основание — стычка между кадетами Телери и Вейссом, имевшая место на предыдущем занятии. — она свернула пергамент. — Вопросы? Все молчали, любопытно рассматривая стайку меченых, что недовольно переглядывались. Лилит кивнула Девере и направилась к выходу. … Не ушла… На миг застыв в дверях, она шагнула в сторону и повернулась к аудитории, сложив за спиной руки. Строгая, прямая. Идеальный винт механизма, что безотказно работал столетия. Она не знала, зачем осталась. Не знала, что скажет. Не знала, хочет ли говорить вообще. Занятие закончилось. Кадеты потянулись к выходу. Меченые прошли мимо — напряженные, злые, сжатые в плотную группу. Гаррик Тэвис с кулаками, готовыми к бою. Солейл Телери с разбитой губой. Оливия Лоял — бледная, серебряная, с глазами, в которых не осталось света. И он. Ксейден. Он шел последним. Не торопился. Не прятал взгляд. Прошел мимо Лилит, даже не повернув головы. — Риорсон. Ксейден остановился и не спеша обернулся. В его глазах не было и капли удивления. Будто он ждал. — Генерал. — он холодно усмехнулся. — Решили лично проследить, чтобы мы не нарушали ваши новые порядки? Лилит молчала, пристально изучая его лицо. Высокие скулы, четкая тяжелая челюсть, темные брови вразлет. Тени под глазами — от бессонных ночей, от постоянного напряжения, от того, что мальчишка нес на плечах. И глаза. Оникс и золото. Он годился ей в сыновья. Бреннану было бы немногим больше. … Бреннан… Ее первенец… Ее гордость… Ее боль… Лилит сжала кулаки так, что ногти впились в ладони. Его убил человек с такими же глазами цвета чистого оникса. Фен Риорсон. Мятежный герцог, что поднял меч против Наварры. Который устроил резню в Аретии, когда армия короля пошла на штурм. Говорили, что он сам выпустил стрелу, которая пронзила грудь Бреннана Сорренгейла. Говорили, что смерть была мгновенной. Говорили, что он не мучился. Говорили многое, но ей не досталось даже тела. Оно сгорело дотла во время битвы. А теперь сын Фена Риорсона, сын убийцы, стоял перед ней. Живой. Здоровый. Со шрамами на спине, которые она нанесла своими руками. С глазами, в которых стыла та же сталь, что и у его отца. Лилит смотрела на Ксейдена, и внутри поднималось что-то темное, злое. Та ее часть, что с радостью исполнила бы любой приказ Мельгрена. Но совесть шептала знакомым голосом Эшера, что Ксейден — не его отец, и он не виноват в том, что сделал Фен. «Не этот мальчик, а мой выбор предопределил участь Бреннана». — думала Лилит. — «Если бы я воспротивилась Мельгрену раньше. Если бы могла быть честна с собой…. Если бы… Если бы я не была той, кто я есть». Она смотрела на Ксейдена, совершенно точно понимая, что он думает и чувствует в этот момент. Между ними была связь. Не дружба. Не симпатия. Не прощение. Нечто более темное, более древнее, более кровавое. … Связь из крови и стали… А еще из слез. О, Малек! Ни одна живая душа не ведала, что предательская слеза, сорвавшись с ее ресниц, смешалась с его кровью, навеки соединив несоединимое. Все видели, как Лилит Сорренгейл, стальная сука Мельгрена, резала его спину, но никто не знал, что каждая рана стала и ее тоже. Сто семь порезов. Сто семь имен. Она держала нож, когда он стоял на коленях в собственной крови. Она чувствовала, как его мышцы напрягаются под лезвием, как он сдерживает стоны, как не просит пощады. Она считала раны, когда он уже не мог, и молила всех Богов, чтобы он выжил. В тот момент она не помнила о его отце и его прегрешениях, захлебываясь в чужой боли. И теперь он стоял перед ней — взрослый, опасный, со шрамами на спине, пришитый к ней навсегда. Сын человека, который убил ее сына. Лилит знала, что он ее не простил. И не простит. Но это было не важно. Важно было то, что она могла сделать. Сейчас. В этот миг. Она не собиралась помогать ему. Не собиралась противиться приказам Мельгрена. Ее долг — поддерживать порядок. И меченые, сплоченные в ядро, были источником смуты. Она знала это. Она соглашалась с этим. Но она могла… — Здесь был Мельгрен, — сказала она. Голос прозвучал тише, чем она планировала. — Он ищет способ избавиться от тебя до Молотьбы. Ксейден не дрогнул. Не удивился. Только чуть прищурился. — Почему вы мне это говорите? Она не помогала ему. Не собиралась. Она просто предупреждала. Потому что не могла молчать. Потому что до сих пор помнила ту слезу, смешавшуюся с его кровью. — Я… Я хочу, чтобы порядок в академии не нарушался. Твоя смерть нарушит порядок. Меченые взбесятся. Погибнут другие кадеты. А я отвечаю за всех. — она шагнула ближе, понижая голос. — Не за тебя. За них. Она выпрямилась. — Поэтому я предупреждаю. Не ради тебя. Ради себя. — Благодарю за честность, генерал. — отозвался Ксейден. — Не стоит. — Лилит выпрямилась, одернула мундир. В ее голосе снова зазвучала сталь. — Береги себя, Риорсон. Мельгрен не проигрывает. Но иногда он ошибается. Она развернулась и пошла к выходу, не оглядываясь. За её спиной Ксейден стоял неподвижно, глядя ей вслед. Лилит шла по коридору, и её пальцы дрожали. Она силой сжала их в кулаки, заставив успокоиться. «Я не помогаю ему, — повторила она про себя. — Я просто… предупредила. Это ничего не меняет». Она не знала, верит ли в это сама. Но Ксейден останется жив. Хотя бы до Молотьбы. А дальше — пусть Боги рассудят.

***

Для тех, кто не умеет смотреть, осень приходит внезапно. Но для видящих она начинается задолго до первого похолодания, до первых желтых листов. Застыв на ступенях, ведущих в сторону Полосы, Лив подняла лицо навстречу идеально безоблачному небу. Еще вчера оно была цвета ее собственных глаз — бледное, прозрачное, низкое. А теперь вдруг обрело глубину, наполнилось сапфировыми оттенками. И если долго не моргать, то начинала кружиться голова, и можно было запросто вообразить, что падаешь в лазоревую синь, чтобы утонуть раз и навсегда. Голова и правда закружилась, и девчонка покачнулась, чтобы оступиться. — Рано падаешь. — буркнул Эдди, подхватывая ее под локоть. — Полоса даст миллион шансов свернуть шею правильно. Лив фыркнула и прибавила шаг, не желая, чтобы их нагнал основной отряд. Ей повезло. Другие кадеты не шпыняли ее, как, например, Кирана или Суниту, делая вид, что она не более чем пустое место. Те часто оказывались в синяках, но упорно молчали, стиснув зубы, не желая тревожить Ксейдена. Их цепляли свои, а иной раз и люди зеленоглазого принца, который стал осторожнее после демонстрации силы, устроенной Ксейденом. После нее Мейсона чинили дважды — кости сместились, и с первой попытки даже Нолону не удалось вернуть их на место. Лив и Эдди надежно скрылись за спиной Гаррика, одно появление мощной фигуры которого отбивало всякое желание проверять их на прочность. Но взгляды… Она чувствовала каждый. Они пялились на ее метку с откровенной брезгливостью и не всегда успевали отвести взгляд. По началу ее хотелось прикрыть. Не от стыда. Оливия не считала метку уродством, хоть та совершенно не шла к прозрачной белой коже. Витиеватые узоры на коже значили для нее слишком много, чтобы показывать другим. Но даже сами Боги были бессильны скрыть чернильную тьму магических рун, и приходилось терпеть. А терпеть Лив Лоял умела отлично. Еще ступенька, и за поворотом стали видны широкие спины Гаррика и Ксейдена. Девушка улыбнулась, невольно сравнивая друзей. Ей всегда казалось, что быть больше Ксейдена невозможно. С шестью футами роста, покрытых нешуточным коконом мышц, треть из которых выросла на ее глаза, он походил на воина из древних тирских легенд. Но Тэвис переплюнул его без труда, что, однако, сказалось на скорости. Зато Лив нравилось наблюдать за их поединками, где победителя предугадать было невозможно даже тому, кто знал наперед каждое движение. Они с Солейл часто делали ставки на их бои, но последнее время Лив воздерживалась, потому что иррационально выбирала одного и того же. Они оба казались ей идеальными в своей разной, непохожей красоте. Ксейден — опасный, гибкий, с текучей грацией хищника, который никогда не делает лишних движений. Гаррик — мощный, основательный, как скала, на которую можно опереться в любой шторм. Лив поймала себя на том, что впервые за долгое время чувствует себя в безопасности за спиной не одного, а двоих. Это открытие удивило её. Она привыкла считать Ксейдена своим якорем, своей опорой, тем, кто всегда будет стоять между ней и падением. Но теперь, глядя на Гаррика — на его широкие плечи, на его мощную фигуру — она вдруг осознала, что с ним ей не менее уютно. Даже больше. С ним она чувствовала себя не просто защищённой — она чувствовала себя особенной. Он смотрел на неё так, как никто никогда не смотрел. Тепло. Растерянно. Будто она была чем-то драгоценным, хрупким, невероятным. Этот взгляд, нежный и немного неловкий, никак не вязался с его выдающимися размерами, грубыми руками и животной силой. И это противоречие, эта нежность, спрятанная за мощью, заставляла ее сердечко биться чуть чаще. Она не знала, когда это началось. Когда она перестала бояться мира за их спинами. Может быть, ещё в Колдире, когда Ксейден вжал её в свою грудь и терпел вместе с ней, пока первые волосинки на ее голове превращались в серебро. Может быть, когда Гаррик, не задумываясь, повернулся к ней на Парапете. А может быть, это произошло секунду назад, пока она смотрела на них, идущих рядом, и понимала, что оба не позволят ей упасть. Лив улыбнулась этой мысли, и улыбка вышла теплой, почти счастливой. Она опустила взгляд, пряча ее от мира. Солнце припекало плечи, ветер играл с короткими серебряными прядями, и небо над головой было таким глубоким, таким синим, что хотелось раскинуть руки и упасть в него, доверившись его бесконечности. Она чувствовала себя почти живой. Почти свободной. Но знала, что это обман. Впереди ждала Полоса. Ждала Молотьба. Ждала война. И она шла к ней, спрятавшись за спинами двух самых сильных мужчин, которых знала. Эдди сбавил шаг и поравнялся с ней. — Ты чего улыбаешься? — Ничего. — ответила Лив, не глядя на него. — Врешь. — Может быть. Мимолетный миг счастья закончился словами Ксейдена: — … говорит, что Мельгрен хочет убить меня до Молотьбы. Гаррик хмыкнул, не оборачиваясь. — Ну, хоть кто-то последователен в этом мире. Ксейден усмехнулся — коротко, без тепла. — Она сказала, что не хочет беспорядков. Что если я умру, меченые взбесятся. А она отвечает за порядок. Ступени под ногами казались бесконечными. Лестница, бравшая начало у стен квадранта, забирала все выше в горы, и, как все здесь, не имела поручней. Неосторожный шаг на ней мог стоить, если не жизни, то уж точно пары переломанных костей. — И ты поверил? — Нет. — Ксейден помолчал. — Но это не важно. Важно то, что мы знаем. Они прошли сквозь ворота, неведомо зачем воздвигнутые на этой дороге смертников. Гаррик покосился на друга. — Значит, Лилит тебя предупредила. Сама. Лично. — он хмыкнул. — Может, она не такая уж и сука? — Она такая же сука, как и всегда. — ответил Ксейден. — Просто у неё есть совесть. Иногда. В крайне маленьких дозах. — И что ты собираешься делать? — Для начала — найти место, где можно говорить. Без лишних ушей. — За пределами квадранта. — кивнул Гаррик. — Я присмотрю. Может, под тем деревом? — он ткнул пальцем вниз, где в легкой дымке дремал Басгиат. — Выглядит безопасно. — Проверь сегодня. — У нас сегодня Полоса, Риорсон. Ты забыл? — Не забыл. Проверь после. Гаррик вздохнул, но спорить не стал. Они шли дальше, и Ксейден чувствовал, как внутри разрастается знакомая тревога. Он задыхался без информации. Без новостей с границы. Без связи с внешним миром. Бреннан обещал что-нибудь придумать, но прошло уже почти два месяца, а они не получили ни единой весточки. — Я не знаю, что там происходит. — сказал он, не глядя на Гаррика. — Вейнины могли за это время поставить на колени весь Поромиэль, а я сижу здесь, в этой каменной клетке, и ничего не знаю. Тихо, как в могиле. — Хочешь, я скажу тебе, что происходит на самом деле? — спросил Гаррик. Ксейден повернул голову, вопросительно приподнял бровь. — Что? — Ты просто скучаешь без леди Кэт. — Гаррик лукаво усмехнулся, интимно понизив голос. — Это сперма. Тебе надо спустить пар, не терпеть. Ксейден остановился. Посмотрел на Гаррика так, что тот на мгновение замер. — Что? — Что слышал. И вообще ты какой-то злой с полными яйцами, медвежоночек. Гаррик не выдержал и расхохотался. Ксейден покачал головой, но уголки его губ дрогнули. — Ты идиот. — Да, но я прав. — Нет, не прав. — Прав. — Гаррик заговорщицки снова понизил голос. — Конечно, здесь трудно найти женщину со столь выдающимися… мхм… достоинствами… Руки очертили в воздухе оные достоинства леди Катрионы, но слова застряли в горле Тэвиса, потому что краем глаза заметил серебряные волосы. Резко обернулся. Лив стояла в паре шагов позади и смотрела на них с лёгкой улыбкой. Гаррик замер. Кровь бросилась в лицо. — Лив... — Не останавливайся. — сказала она. — Мне интересно, что там дальше с достоинствами леди Кэт. Я заметила только стервозность, но мужчины все видят иначе. Очень интересно. Гаррик открыл рот, закрыл. Посмотрел на Ксейдена. Тот стоял с непроницаемым лицом, но в глазах его плясали искры. — Я не... — начал Гаррик. — Точно такие? — она подошла, остановилась рядом, на себе изобразив то, что больше походило на восьмой размер бюста. — Ты такой наблюдательный. Гаррик смотрел на нее. На ее улыбку. На серебряные волосы, развевающиеся на ветру. На глаза, в которых не осталось света, но сейчас они почти улыбались. Он сглотнул. — Я просто... шутил. — Знаю. — Лив коснулась его локтя — легко, почти невесомо. — Продолжай. Она аккуратно обогнула их и пошла вперёд. Гаррик смотрел ей вслед с лицом полным растерянности. — Ты покраснел. — констатировал факт Ксейден. — Она... — начал Гаррик. — Она всё слышала. — закончил Ксейден. — И будет дразнить тебя. — Знаю. — Но она улыбнулась. - Риорсон отвернулся и пошел вперед, оставляя Гаррика стоять с чувством, что он упустил что-то важное. Они шли молча. Каждый думал о своём. Гаррик — о серебряных волосах, о её улыбке, о том, как Лив коснулась его локтя, и о том, что это действительно ничего не значило. Ксейден — о Лилит, о Мельгрене, о том, что информация с границ не доходит до них, и о том, что Бреннан молчит уже два месяца. Думал, что, возможно, все это зря, и ни один дракон не решится пойти против Эмпирея, выбрав всадником ребенка отступников. Он прокручивал в голове планы, стратегии, возможности. И не находил выхода. А потом они вышли на открытое пространство, и Ксейден остановился, против воли широко распахнув глаза. … Полоса… Он слышал о ней. Все слышали. Легенды Басгиата, страшилки, которые рассказывали старшекурсники, чтобы пугать новичков. Он тренировался, готовился, знал, что это будет сложно. Но то, что открылось из глазам, превзошло все ожидания. Она начиналась у подножия скалы, теряясь в облаках. Каменные стены, наклонные плоскости, верёвки, перекинутые через пропасть. Рвы с водой и грязью, достаточно глубокие, чтобы захлебнуться, если упадёшь. Балансиры, натянутые над бездной. Препятствия, которые требовали не только сил, но и ловкости, хитрости, умения думать быстрее, чем двигаться. По оценке Ксейдена, полоса была длиной примерно в четверть лиги и содержала не менее двух десятков препятствий. И всё это — на высоте, от которой у обычного человека закружилась бы голова. Но больше всего поражала сложность. Она была выстроена так, чтобы ломать даже лучших. Каждое препятствие — вызов. Каждое движение — риск. Ошибка могла стоить жизни или, по крайней мере, карьеры всадника. Внизу, среди камней, виднелись тёмные пятна. Кровь. Свежая. Кто-то уже был здесь сегодня. Ксейден смотрел на Полосу, и внутри него поднималось странное чувство. Не страх. Не волнение. Предвкушение. Он хотел не просто пройти. Он хотел стать лучшим. Не для того, чтобы доказать что-то другим. Для себя. Чтобы знать, что он способен на большее. Чтобы знать, что даже здесь, в этой каменной клетке, он может быть свободным. — Охренеть… — выдохнул Эдди, подходя к краю. — Это вызов. — сказал Ксейден. — Даже для меня. Он чувствовал, как сердце начинает биться чаще, как мышцы напрягаются в предвкушении. Не от страха. От желания. — Кто первый? — спросил Гаррик, подходя к нему. Ксейден посмотрел на него. На его решительное лицо. На руки, сжатые в кулаки. На глаза, в которых не было сомнений. — Ты. — ответил Ксейден. — Не боишься, что я опозорюсь? — Нет. — Ксейден усмехнулся. — Ты никогда не позоришься. Гаррик кивнул и шагнул вперёд. Ксейден смотрел ему вслед, чувствуя, как внутри разливается уверенность. Они были подготовлены лучше большей части квадранта, и теперь настало время это показать всем.

***

Чувство было странное. Незнакомое. Ласковым теплом растекалось под кожей, заставляло сердце стучать быстрее, а губы растягиваться в глупой улыбке. Гаррик никогда не испытывал ничего похожего. Он стоял у входа в жилую часть замка, привалившись плечом к холодному камню, и смотрел, как солнце медленно тонет в горах. Грязный, потный, донельзя вымотанный гребанной Полосой, смотрел на закат. Всего пара минут и станет темно, а пока небо над Басгиатом полыхало багрянцем и золотом — красиво, торжественно, почти болезненно. Так же болезненно как то, что творилось у него за грудиной. Гаррик не знал, как это называется. Не знал, как с этим быть. Знал только, что каждый раз, когда он видел Оливию — серебряную, тонкую, с глазами, в которых не осталось света, — сердце замирало внутри. А потом начинало биться с такой силой, что, казалось, ребра не выдержат, треснут, расползутся. О, Малек, она такая хрупкая, ранимая, не от мира сего. Он мог бы сломать ее одним движением. Сожми покрепче, и она захрустит, что иссохшая веточка. Страшная мысль. Гаррик совсем не хотел её ломать. Он хотел… что? Защитить? Уберечь? Спрятать от всего этого — от Басгиата, от боли, от самой себя? Лив не должна была быть здесь. Не место ей в квадранте. Не место среди тех, кто убивает и умирает. Не место среди тех, кто превратится в оружие. Ее место там, где пахнет пирогами и сушеными травами. Где окна выходят на сад, а не на пропасть. Где она могла бы сидеть у камина с книгой в руках, а не сжимать эфес меча. Где можно быть слабой. Но она была здесь. И ничто не могло этого изменить. Гаррик никогда не задумывался о том, насколько Лив сблизилась с Ксейденом за годы, проведенные в замке Линделла. Казалось, они… просто были рядом. Слишком сложные и слишком разные, чтобы понимать друг друга. Но теперь, запрокинув повыше голову, Тэвис припоминаю каждую мелочь — цепкий взгляд Ксейдена, будто проверяющий с ними ли она, все ли в порядке, каждое касание, смешок… И это невозможно интимное «Ксэдди…». Так зовут брата, друга, любимого, но не командира. Она шла туда, куда вел Ксейден, безропотно подчиняясь, слепо доверяя ему. Это была настоящая глубокая связь. Риорсон был для нее опорой, уцепившись за которую, Лив укоренилась в реальности. Ксейден сказал: … «Она уже пыталась однажды покончить с собой»… А после добавил, что не хочет видеть ее на краю еще раз. Гаррик зажмурился. Эти слова врезались в память, как клеймо. Он не знал. Никогда не думал, что кто-то из них способен на такое. Лив всегда казалась ему просто тихой, просто замкнутой, просто… другой. А вышло, что она не смогла пережить боль, которая досталась им всем. И теперь он не знал, что делать. Как смотреть на неё и не думать о том, что она пыталась уйти? Как слышать ее голос и не хотеть обнять, прижать к себе, защитить от всех — даже от самой себя? Но Ксейден запретил. И Гаррик понимал, почему. Понимал и ненавидел себя за то, что понимание не помогает. Они знали друг друга с детства. В Аретии, до войны, до всего этого кошмара. Она была тогда другой — золотой, как спелая пшеница, с глазами, в которых горел свет. Он помнил, как она бегала по коридорам замка Риорсонов, звонко смеясь, смутно припоминал косы — толстые, тяжёлые, пахнущие чем-то сладким. Но тогда он смотрел сквозь неё. Она была просто девчонкой. Сестрой Артура. Тенью, которая мелькала на периферии его детства. Потом был Колдир… Она кричала, умоляла, бесконечно повторяя имя Ксейдена. «Держи ее.» приказал тогда Риорсон, но шагнул вперед сам, вжал в собственную грудь и терпел вместе с ней, пока все не закончилось, а ее глаза не опустели. Гаррик был рядом и не мог ничего сделать. Только кусал губы и клялся себе, что больше никогда не допустит, чтобы кто-то так кричал. После они встречались. Говорили. Смеялись. Танцевали в Кордине под легкую музыку, набравшись вина. Он знал её как сестру, как подругу, как часть своей семьи. Смотрел — и не видел. Только имя. Только пустые глаза, в которых когда-то горел свет. Гаррик зажмурился, вспоминая лицо Оливии. Прозрачную тонкую кожу, узор венок на висках, чудовищную плотную метку, пауком забравшуюся на щеку, бледные внимательные глаза… Она не была красива, как Катриона или та девчонка, с которой он спал перед уходом в квадрант. Польститься в ней было не на что… Разве только влюбиться. … если только любовь — выстрел в голову. Солнце превратилось в багряный шар, коснулось горизонта, и быстро-быстро покатилось прочь. Туда, в Поромиэль, на острова, Боги знают куда еще… Конечно, это был не выстрел — щелчок. Опасное движение ножниц. В тот самый миг, когда коса упала на пол. Гаррик смотрел на её короткие волосы, на открывшуюся шею, на изящную линию плечей, и его ударило. Накрыло с головой. Мир перевернулся, рассыпался на тысячи осколков и собрался заново — вокруг неё. Он не понял тогда. Не осознал. Только почувствовал, как сердце ухнуло вниз, как ладони вспотели, как воздух застрял в лёгких. Глупая, нелепая, необъяснимая реакция на то, как падают волосы. На то, как она улыбнулась. Светло, почти по-детски. А он не смог улыбнуться в ответ. А потом — запрет. Слова Ксейдена. Холодный душ посреди пламени. Гаррик открыл глаза. Солнце почти село. Над горами висела одна-единственная звезда — яркая, одинокая, как Оливия Лоял. — Блядь… — обреченно вздохнул он, думая о том, что неспроста Боги дали ей такую фамилию. «Что ты со мной делаешь?» — спросил он мысленно ту, что была сейчас где-то в казарме и, наверное, уже готовилась ко сну. — «Как мне теперь жить с этим? Как смотреть на тебя и не сходить с ума?» Ответа не было. И не могло быть. Он знал одно: он слишком груб для неё. Слишком большой, слишком тяжелый, слишком неловкий. Он мог раздавить ее во сне, нечаянно, неуклюже. Он не умел говорить красиво. Не умел дать то, что дают нормальные мужчины женщинам, которых… которых… Он не договорил даже мысленно. Потому что это слово было слишком большим. Слишком страшным. Слишком неподъёмным для того, кто только учится чувствовать. Гаррик оттолкнулся от стены и медленно пошёл в казарму. Небо над головой уже потемнело, звезды высыпали на чёрный бархат, как блестки на траурном платье. Он думал о том, что завтра снова увидит её. Что снова будет смотреть на неё и чувствовать, как внутри разливается это странное, незнакомое, обжигающее тепло. Что он сделает? Ничего. Не сейчас. Не тогда, когда они каждый день рискуют жизнью. Не тогда, когда Ксейден запретил. Не тогда, когда она даже не смотрит на него. Ну, уж точно не так, как он смотрит на неё. Гаррик шёл по коридору казармы, не слыша шагов. Только свои мысли тяжёлые, липкие, как смола. Они обволакивали сознание, не давая дышать полной грудью. Здание затихало. Где-то хлопнула дверь, кто-то выругался в темноте, но звуки быстро таяли, поглощаемые каменными стенами. Казарма готовилась к ночи — той самой, короткой, тревожной, после которой наступает новый день, полный опасностей. Гаррик свернул к душевым. Следовало помыться, пока есть возможность. Полоса вымотала донельзя — пот, грязь, кровь из пары случайных царапин. Чистая одежда ждала в шкафчике. Еще пара минут, и он рухнет в койку. Он уже взялся за ручку мужской душевой, когда услышал странные звуки из женской половины. Всхлипы. Тонкие, сдавленные, будто их обладательница давилась ими, изо всех сил стараясь не издавать ни звука. И смех. Грубый, низкий, мужской. Гаррик замер. Прислушался. Всхлипы не прекращались. А смех становился всё громче. Он толкнул дверь. Белый магический свет выхватывал из полумрака бледные тела, кафель, лужи воды на полу. Лив стояла у стены, вжавшись спиной в холодный кафель. Голая. Мокрая. Серебряные волосы прилипли к лицу, к шее. Капли воды стекали по впалому животу, по бедрам, по ногам, которые дрожали так сильно, что она едва стояла. Вейсс держал её за запястья — прижимал к стене, не давая пошевелиться. Гаррик видел, как побелели пальцы, как синяки уже проступают на нежной коже. Дарси стоял рядом. Смотрел. Ухмылялся. Солейл была на полу. Её держали двое — кто-то заламывал руки за спину, кто-то наступил на лодыжку, не давая подняться. Она была голой. Истекала кровью из заново разбитой губы, но глаза ее горели бешено, отчаянно. Сдаваться она не собиралась. Алик стоял перед Лив. Он не торопился. Он наслаждался. Его пальцы скользили по её щеке. Медленно, почти нежно. Обводили метку — чудовищный узор, который забирался по шее на челюсть, на висок, заползал на веко. — Какая нежная кожа… — почти пропел он. — Риорсон, наверное, в восторге. М? Так? Скажи… Тебе нравится быть его шлюхой? Как он обычно трахает тебя? Наверняка, сзади, чтобы не видеть ЭТО. Алик ткнул в щеку, где была метка. Другие заржали. Гаррик не слышал. Он смотрел на пальцы Алика. На то, как они касаются её лица. На то, как она вздрагивает от каждого прикосновения. На то, как её глаза — пустые, бесцветные — смотрят в стену, не видя ничего. Всхлип. Снова. Тонкий, сдавленный. Рука Алика скользнула ниже — по шее, по ключице, к груди. — Смотри, как она трясётся. Боится? Чего ты боишься, шлюшка? Что мы расскажем ему, какая ты на самом деле? Гаррик перестал чувствовать пол под ногами. Перестал слышать звуки. Перестал быть собой. Мир погас. Осталась только одна точка — её глаза, пустые, бесцветные, смотрящие в никуда. И рука Алика на её коже. Потом ничего. Тьма. Гул. Ярость. Ничего больше. Гаррик очнулся на коленях. Руки дрожали. Костяшки сбиты в кровь. Чужая кровь — на лице, на шее. Он не знал, чья она. Не хотел знать. Вокруг — тишина. Те, кто был здесь, исчезли. Сбежали. Или… Он не стал додумывать. Лив стояла рядом. Прижималась к его груди, вцепившись пальцами в куртку. Голая. Мокрая. Дрожащая. Её лицо, белое, как кафель, было спрятано у него на плече. Серебряные волосы прилипли к его щеке. Она не плакала. Не говорила. Только дрожала — крупно, мелко, не переставая. Гаррик не помнил, как она оказалась в его руках. Не помнил, как обнял её. Не помнил, как прижал к себе, закрывая от всего мира. Но она была здесь. Живая. — Всё… — прошептал он. Голос сел, прозвучал чужим. Дыхание выходило поверхностным, рваным. В глазах роились алые мухи. — Всё, я здесь. Она не ответила. Только прижалась сильнее. — Не говори ему. — пролепетала Лив еле слышно. — Он убьет их.