3.1 Тогда: Нож

***

— Они хотят унизить тебя. Унизить всех нас. Лучше драконье пламя, чем смотреть как ты присягаешь этим ублюдкам. Гаррик был на взводе, как и все мы. Его отец был правой рукой моего, а мать погибла в одном из первых сражений Восстания. У него… У всех нас не осталось ничего, кроме гордости, но сегодня генерал Мельгрен заберет и ее, оставив только жизнь. — Скажи это малютке Рози. — скривился я, наблюдая, как на площади под окнами замка собираются люди. По одному, по двое они покидали своды нашей тюрьмы, боязливо оглядываясь на солдат, что стояли по обе стороны от дорожки и дальше плотным кольцом вокруг площади. У самого крыльца Имоджен Кардулло держала на руках ребенка. Роуз Астер было чуть больше двух. Она плакала по ночам… Гаррик заткнулся на полуслове и в приступе бессильной ярости зарычал, запрокинув лицо к потолку. Отказать в уме Августину Мельгрену было трудно. Он принял мое предложение, но с условиями. Дети Отречения более не имели права воспитываться в родных семьях. Их планировали раскидать по всей Наварре, оторвав от Тиррендора и воспоминаний о прошлом, от своей сути. Это было не все — по достижению возраста призыва каждый из них должен был взойти на Парапет, и либо перейти его, выжить и стать всадником, либо сдохнуть. По сути это была отложенная казнь. Из всех, кто желал ступить в квадрант всадников, до выпуска из Басгиата доживала едва ли четверть. Я согласился. — Значит вы, молодой человек, примите присягу, поклянетесь в верности Наварре за себя и за остальных… Но… — с сытой полуулыбкой говорил Мельгрен, покачиваясь на стуле. Узловатые пальцы его барабанили по подлокотнику, каждым ударом отдаваясь у меня в висках. Серые холодные глаза его скользили по моему телу, прощупывая на прочность. — Как король может быть уверен, что вы не отречетесь от своих слов так же легко, как это сделал ваш отец? Не забудете их и всю ответственность, которая ляжет вместе с ними на ваши шиииииирокие плечи? — Отец не предавал Наварру. Он лишь желал свободы для Тиррендора. — процедил я сквозь зубы, зная, что лучше сдержаться, но самодовольное лицо генерала не способствовало спокойствию. — Вот видите! Вы уже перечите… Тому, от кого зависит… Все. — он улыбнулся змеиной улыбкой, оставивше мертвыми глаза, но обнажившей зубы. — Знаете, молодой человек, культура Тира очень своеобразна! Рунная магия, тысячелетняя история, архитектура… Когда-то в молодости я интересовался этим, и один ваш обычай поистине впечатлил меня. Шрам веры, если не ошибаюсь?.. Он вопросительно поднял брови, и я кивнул. Любой ребенок знал о ритуале, весь смысл которого был в том, чтобы нанести себе увечье, что со временем обернется шрамом, в знак нерушимости данного обета или клятвы. — Чудесно. Я думаю, что для вас не составит труда продемонстрировать на деле, как работает ваш обычай. — лучезарно улыбнулся Мельгрен. — А шрамы по количеству ваших подопечных не дадут вам забыть свои обещания. Сколько их? Пятьдесят? Больше? … Сто шесть и один, который еще не родился… — Ты побледнел. — Мельгрен склонил голову набок, и в его голосе проскользнула тень любопытства. — Боишься? Я не боялся. Лишь пытался уместить в голове то, что он только что сказал. Сто семь жизней, каждая из которых навечно была связана с моей клятвой на крови, священной для любого тирца. Мельгрен, видимо, истолковал моё молчание как страх. Он усмехнулся — сухо, без тепла — и откинулся на спинку стула. — Сто семь — хорошее число. — произнёс он, словно речь шла о дюжине яиц на рынке. — Красивое. Правильное. Но едва ли ты справишься сам. Так что тебе помогут… Внизу за окном появились первые слуги Наварры. Все, как один, в привычной синей форме, какую носили исключительно высшие чины и члены королевской семьи. Какая честь! Мое унижение засвидетельствует весь цвет столицы! Я хмыкнул и отправил рубашку. Черную. Я не желал, чтобы мою кровь видели дольше положенного. — Готов? — осторожно спросил Гаррик, чтобы тут же сгрести в объятия стоило мне кивнуть. — Помни, что ты не один. Хорошо? Каждый твой шрам — мой. Я буду с тобой до конца. До конца всего. Это мой обет, а это… — он отстранился и дернул горловину майки, обнажив совсем еще свежую рану под левой ключицей. Смутился. Опустил глаза, словно делал что-то слишком откровенное, слишком личное. — Он только один, но, если бы было можно, я бы забрал половину тех, что окажутся у тебя. Я положил ладонь ему на плечо и сжал. Слова были не нужны — клятва тирца не требует свидетелей, кроме крови и богов, которых у нас больше не было. Он кивнул, и мы двинулись к двери. Когда мы вышли на площадь, солнце ударило в лицо, заставив прищуриться. Толпа замерла. Сотни глаз впились в меня — кто с жалостью, кто с надеждой, которую я не заслуживал. Я старался не смотреть на Рози, но краем глаза видел, как Имоджен прижимает её к груди, закрывая ладонью лицо девочки от грядущего зрелища. На крыльце возвышался Августин Мельгрен. Рядом с ним стояла генерал Сорренгейл, чьё имя внушало страх и уважение по всему Континенту, а может и за его пределами. Ее лицо было бесстрастным, но я заметил, как перекатились желваки на ее щеках. Полковник Аэтос застыл по правой стороне от Мельгрена, сложив руки за спиной. Ещё с десяток высших чинов выстроились полукругом, образуя живой барьер меж мной и толпой. Мельгрен повернулся к Сорренгейл и произнёс достаточно громко, чтобы я услышал: — Генерал, вы окажете честь нашему гостю. Процедура ложится на ваши плечи. Я увидел, как дрогнул её подбородок. Всего на мгновение. Лилит Сорренгейл была солдатом, выполнявшим приказы, но не получала удовольствия от чужой боли. Мельгрен наказывал её за то, что она позволила себе усомниться в его методах на прошлом совете. И теперь она должна была вырезать на моей спине сто семь знаков верности, в то время как её собственные пальцы дрожали от отвращения к тому, что ей приказывали. — Это вы пленили моего отца? — едва слышно произнес я, пока мы шагали к центру площади. — Так точно. — отозвалась она, не дрогнув ни одним мускулом на высокомерном лице, но воздух вокруг нас заметно остыл. Должно быть, работал ее дар. Кто-то говорил, что генерал Сорренгейл заклинатель воздуха. — Так какого… — я нехотя проглотил грубое слово, скорее, из уважения к себе, нежели к ней. — … вы ходатайствовали за нас? Наши взгляды пересеклись, но я не заметил в ее глазах ни стыда, ни угрызений совести. Лилит Сорренгейл была стальной сукой Мельгрена, которой правил исключительно голый расчет. — Моя дочь младше тебя на два года. Не считаю, что мои ошибки должны распространяться на нее. — Трогательно. — съязвил я, тряхнув головой. — Начнем? Лилит Сорренгейл шагнула вперёд, и площадь замерла. Она обвела взглядом детей — кто-то сжимался у ног взрослых, кто-то смотрел с вызовом, как Гаррик и Боди, кто-то уже плакал. Ветер подхватил её плащ, хлестнул полой по сапогам. — Дети Отречения. — начала она, и голос её звучал ровно, без тени сожаления или жестокости. — Король Таури, да пребудет с ним благодать Богов, не питает злобы к тем, кто не держал меча и не отдавал приказов. Ваши отцы и матери подняли руку на Наварру. Они нарушили клятву, пролили кровь наших солдат. Тиррендор выбрал путь мятежа, а не мирного сосуществования. Но король — справедливый правитель. Он видит разницу между виновным и невиновным. И потому ваши жизни будут сохранены. Она сделала паузу, и на площади стало так тихо, что было слышно, как ветер треплет лоскуты знамён. Я смотрел на её профиль — чёткий, холодный, как мрамор. — Однако справедливость не означает забвение. — продолжила она, повышая голос, чтобы её слышали даже в задних рядах. — Вы не будете наказаны за чужие грехи, но и не получите права притворяться, будто этих грехов не было. Король не требует от вас любви. Он требует одного: чтобы вы помнили. Каждый из вас вырастет с тем знанием, что ваш народ предал Наварру. И каждый из вас докажет свою верность делом, а не словом. Она повернулась ко мне. В ее карих глазах мелькнуло что-то — не сочувствие, нет. Скорее, уважение к неизбежному. — Вы слишком малы, чтобы выбирать. — сказала она, вновь обращаясь к детям. — Некоторые из вас ещё не умеют говорить, не то что принимать решения, от которых зависит жизнь. Поэтому за вас выберет тот, кто связан с вами кровью и землёй. Ксейден Риорсон — сын герцога Фена Риорсона, плоть от плоти Тиррендора. Он примет на себя вашу судьбу. Его клятва станет вашей клятаой. Его шрамы будут напоминать ему — и всем вам — что долг перед короной не имеет срока давности. Она замолчала, и я почувствовал, как взгляды — сотни взглядов — впились в мое тело. Где-то сзади всхлипнула женщина. Кто-то из солдат кашлянул. Мельгрен с крыльца наблюдал, сложив руки на груди, с выражением человека, который смотрит спектакль, заказанный им самим. — А теперь… — произнесла Сорренгейл, вынимая из ножен узкий кинжал с чёрной рукоятью. — … встань на колени, сын Тиррендора. И помни: каждый порез — это не наказание. Это печать, которая скрепляет слово, данное королю. Я сбросил рубаху и опустился на колени. Камень площади был холодным и шершавым даже сквозь ткань штанов. Я видел, как Гаррик сжал кулаки, а Имоджен закрыла Рози лицом. Лилит Сорренгейл подошла вплотную, и лезвие кинжала коснулось моей кожи — сначала почти невесомо, предупреждающе. — Боди Дюрран. — сказала она, и я услышал, как голос ее дрогнул ровно настолько, чтобы это заметил только я. Боль пришла не сразу. Сначала — холод металла, потом — ощущение, что спину вскрывают раскалённым углем. Я стиснул зубы, чтобы не застонать. Недостаточно. Я чувствовал, что надрез слишком тонок и неглубок, чтобы оставить шрам. А только шрамы могли закрепить клятву, которую мне предстояло произнести. — Не жалейте меня, генерал. Вам это не по чину. — я оглянулся на нее через плечо, и она кивнула, принимая правила игры. Второй порез вышел как надо. Лезвие вошло глубже, на дюйм ниже лопатки, и я почувствовал, как кровь горячей струйкой побежала по пояснице, впитываясь в брюки. — Гаррик Тэвис. — произнесла Сорренгейл, и голос ее звучал так же ровно, словно она читала условия договора. Я услышал, как Гаррик зарычал. Имоджен шикнула на него, и я мысленно поблагодарил её за то, что она удерживает идиота от глупостей. На мне было всего две жалких раны, а тело уже начинало подрагивать то ли от боли, то ли от нервного напряжения. На площади стояла такая тишина, что каждый удар сердца отдавался в ушах оглушающим набатом. Третий. Кинжал полоснул под правой лопаткой, и я сжал руки в кулак. Ногти до крови врезались в ладони, но эта маленькая боль помогала отвлечься от той, что раздирала спину. — Лиам Майри. Четвёртый надрез пришелся почти в центр спины. Я невольно качнулся вперед, но удержался. Кто-то из солдат за моей спиной шумно вздохнул, будто сам ощущал эту боль. — Слоан Майри. — голос Сорренгейл дрогнул сильнее, но она взяла себя в руки. Я сжал зубы так, что они заскрипели. Кровь стекала по пояснице, капала на камень, смешиваясь с пылью. Где-то вдалеке, за площадью, каркнула ворона — единственный звук, кроме моего прерывистого дыхания. Пятый. Самый глубокий. Лезвие вошло почти наполовину, и я не сдержался — короткий, сдавленный стон вырвался из горла. Сорренгейл замерла на мгновение, и я почувствовал, как ее ладонь — на секунду, почти незаметно — коснулась моего плеча. Жест, которого никто не видел. Или, может быть, мне просто показалось от боли. — Оливия Лоял. … Двенадцатый... Тринадцатый… Я перестал считать имена, которые называла Сорренгейл. Они слились в один бесконечный поток — чужие жизни, которые резали мою спину с методичной точностью. Где-то после двадцатого я перестал чувствовать боль как боль. Она превратилась в гулкий фон, в низкую ноту, которая отдавалась в костях и не давала провалиться в позорное забытье. Кровь уже не сочилась — текла ручьями, собиралась в лужицу меж камней, и я заметил, как генерал отступила на шаг, стараясь не наступить в неё. Не удалось. Уйти чистой с этой площади она не сможет. Хорошо, что я выбрал черную рубашку. Плохо, что она валялась в стороне. … Сорок седьмой... Я осел на пятки и уперся ладонями в камень, чувствуя, как шероховатая поверхность впивается в кожу. Перед глазами плыло. Где-то сбоку всхлипнула женщина. Или ребёнок. А может мне показалось. … Пятьдесят девятый… Я думал об отце. О том, как он в последний раз посмотрел на меня перед тем, как я выскочил из его кабинета. О том, что он сказал: «Когда-нибудь ты поймешь...» Я не верил ему, но какая теперь разница, если на моей спине скальпелем вырезают карту чужой верности? Если каждый дюйм моей кожи теперь принадлежит не мне, а людям, часть из которых я даже не знаю? … Семьдесят третий… Я перестал дышать ровно. Вдохи стали рваными, поверхностными — каждое движение грудной клетки натягивало кожу на спине, и я чувствовал, как края ран расходятся, как свежий воздух касается того, что должен быть скрыто. Сорренгейл работала молча, но я слышал, как ее дыхание сбилось. Ей было тяжело. Не физически — морально. Но она не останавливалась. … Восемьдесят девятый… Я покачнулся и рухнул на четвереньки, чувствуя, как камень впивается в ладони и колени. Кто-то из солдат шагнул было помочь, но Сорренгейл остановила его жестом. — Встань. — сказала она тихо, почти умоляюще. Я поднял голову и посмотрел на нее. В ее глазах стояли слезы, которых она не позволяла себе пролить. — Встань, Ксейден. Осталось немного. Я встал. Не потому, что хотел. Не потому, что был сильным. Просто потому, что ложиться на землю и ждать облегчения за гранью было бы слишком легко. Слишком почетно для человека, который обречет на смерть сто семь душ, если не дотянет до конца. … Сто шестой… Я потерял счет времени. Солнце поднялось выше и теперь пекло макушку, и мне казалось, что я чувствую запах собственной запекшейся крови на камнях. Где-то в толпе плакала Рози — я узнал ее всхлипы, тонкие и отчаянные. Имоджен, должно быть, закрывала ей глаза, но девочка все равно слышала. Слышала каждое имя, каждый надрез, каждый мой сдавленный выдох. — Сто седьмой. — голос Сорренгейл дрогнул, сорвался и она умолкла на миг, прежде чем закончить. — Нерождённый. Ребёнок Амелии Найт. Я не понял, что она сказала. Слова дошли до меня не сразу — они пробивались сквозь пелену боли и усталости, как свет сквозь мутную воду. Все, что я мог сделать — это не закричать. Лезвие вошло ровно под левую лопатку, и мир на мгновение потемнел. Я почувствовал, как Сорренгейл выдернула кинжал, как её рука на миг замерла над раной, как она дотронулась до моего плеча — на этот раз явно, ощутимо, на глазах у всех. — Все. Ты справился. — произнесла она одними губами, а потом добавила громче, для всех. — Встань, Ксейден Риорсон. Ты принял на себя судьбу детей Тиррендора. Докажи, что достоин этой ноши. Я оперся на одно колено, и мир качнулся — площадь поплыла перед глазами, распадаясь на серые пятна, бледные одинаковые лица, блики солнца на пуговицах солдат. Кровь сочилась из ран, горячим стекая по пояснице, и каждое движение отдавалось пульсирующей вспышкой где-то в основании черепа. Я поднял голову и посмотрел на Гаррика, который сжимал кулаки так, что побелели костяшки. Воздух пах потом, железом и страхом — густым, липким, более унизительным, чем то, что мне предстояло произнести. — Я… — голос сорвался, и я прокашлялся, чувствуя во рту металлический привкус крови. — Я, Ксейден Риорсон… Слова приходили тяжело. Я знал как и что надлежит сказать, но мысли рассыпались в голове мелким бисером. Я сделал вдох — настолько глубокий, насколько позволяли живые дышащие раны. — Я, Ксейден Риорсон, сын Фена Риорсона… — повторил я, и голос мой прозвучал чужим, надтреснутым, будто принадлежал кому-то другому. Предателю. Этот голос принадлежал тому, кто публично предал все, за что боролся его отец. И это было больнее, чем только что завершившаяся пытка. — … признаю, что мой отец ошибся, выбрав мятеж вместо мира. Он заплатил за это свою высокую цену. Я не повторю его пути. Чудовищная ложь. Восстание было не просто мятежом. Это была первая битва за жизнь. Наварра не могла и не хотела нас защитить. Наварра прятала голову в песок, уверовав той приторной лжи, что сотворила сама. Наварра свято верила в крепость чар, защищающих от вейнинов. Но Тиррендор не мог и не имел права быть слепым и глухим. И как бы я ни лгал, ни лицемерил теперь, чтобы спасти тех, кого мог, но я знал это. Знал, что или мы найдем способ защитить себя, или умрем. Все. Слова давались тяжело, но я не останавливался. Малейшая пауза, и силы закончатся. Не от боли. От ненависти. Я старался не думать о смысле слов, что срывались с моих губ, прислушиваясь к пульсации ран в такт биению сердца. Я стоял на коленях в собственной крови, марал имя отца, отрекался от его идей, и с каждым произнесенным словом чувствовал себя все хуже. Я знал, что это будет чудовищно. Но не знал, что настолько. — Клянусь, перед лицом Амари, перед всеми Богами, что видят нас с высоты своих чертогов, — и я вскинул голову, глядя прямо на Мельгрена, на его холодные, изучающие глаза. — Я, Ксейден Риорсон, отныне и навсегда верен Наварре. Верен ее народу. Верен закону и миру. Мельгрен поднял бровь, словно не веря моим словам, словно ему было мало увиденного. — Каждое имя, которое назвала генерал Сорренгейл, каждая рана на моей спине — это не просто шрамы. Это клятва. Сто шесть душ, живых и одна еще нерождённая… — голос мой дрогнул на последнем слове, но я сжал челюсть так, что зубы скрипнули, и продолжил. — Они будут верны. Я сделаю так, чтобы они были верны. Потому что их судьба теперь — моя судьба. Их жизнь — моя ответственность. И если кто-то из них поднимет руку на Наварру, пусть Амари покарает меня.