4.1 Тогда: Казнь

***

Раны не зажили. Расползались снова и снова, прихваченные нитью лекаря. Кровили, пропитывая повязку, надежно упрятанную под траурной чернотой парадного костюма, который мне надлежало надеть в день казни. … Двадцать первое июня… В последствии Наварра сделает этот день праздником, в каждый из которых я раз за разом буду обязан склонять голову, прятать глаза в знак смирения перед убийцами… Не просто моего отца, но человека, выбравшего правду. В день казни Колдир раскалился добела. Нас вывели на площадь, когда солнце только начало подниматься над крышами, но жара уже висела в воздухе плотной, липкой пеленой. К полудню здесь собралась вся Наварра — или мне так казалось. Плечом к плечу, до самого края площади, до узких улочек, где люди взбирались на подоконники и карнизы, лишь бы увидеть. Лишь бы запомнить. Корона хотела, чтобы зрелище было показательным и немного театральным — и она его получила. Я стоял в первом ряду. Спина нечеловечески горела под солнцем. Повязки, которые мне сменили на рассвете, уже пропитались сукровицей и потом, и я чувствовал, как отвратительно ткань липнет к незажившим ранам. Каждое движение отдавалось тупой пульсацией, но это было ничто по сравнению с тем, что ждало впереди. Справа от меня застыл Гаррик. Он выгорел заранее, как и все мы. Во взгляде его была особенная пустота, которая предшествует либо полному слому, либо холодной, расчетливой ярости, что разгорится стоит лишь позволить себе чувствовать. Я не желал чувствовать. Когда-то давно, в Аретии, меня учили этому — отключать чувства. … Первый шаг — дыхание... Я считал каждый вдох и выдох, доводя ритм до механической безупречности. Позади меня стоял Лиам Майри. Младше меня на два года, он часто поверхностно дышал и непрестанно смотрел на камень, что сделала его мать — небольшой, с вплавленной в него руной. Такие же камни были у каждого из нас. Теплые, чуть шершавые, они должны были защитить нас. От того, кто отдаст последний приказ. От Мельгрена и его проклятого дара. «Защитить». — горько усмехнулся я про себя, сжимая свой камень так, что края впились в ладонь. Единственный способ, которым древняя тирская магия могла нас защитить прямо сейчас — это в миг сделать слепыми, глухими, бесчувственными. Над площадью прокатился рев труб. Королевский балкон распахнулся, и на него вышли они. Король Таури. В расцвете сил. Высокий, широкоплечий, с твердыми чертами лица, которые не тронул возраст. Седина на висках только подчеркивали жесткость челюсти. В его фигуре чувствовалась военная выправка человека, который не просто восседает на троне, а умеет держать меч. Глаза его, по-кошачьи зеленые, скользнули по площади с спокойной уверенностью. Он пришел насладиться своим триумфом. Рядом с ним — принцы. Близнецы Алик и Холден. Они стояли плечом к плечу, и разница между ними была неуловима. Породистые ублюдки унаследовали фамильное сходство с отцом, и смотреть на них было отвратительно до тошноты. Третий, Кэмлейн, стоял чуть поодаль. Младший, худощавее братьев, он единственный из всей королевской семьи не смотрел на площадь. Его взгляд был устремлен куда-то в сторону, поверх голов, на горизонт, будто желал усмотреть там грядущее. Только грядущее это было не где-то там, а здесь — в раскаленном царстве Малека у его ног. Толпа дружно взревела «Слава королю!». О, Наварра умела быть благодарной зрительницей. После открылись тяжелые ворота казармы, и шум стих. … Второй шаг — разделение... Я сосредоточился, пытаясь ощутить себя не как целое, а набором отдельных частей: вот рука, она онемела, это просто плоть; вот сердце, оно бьется, это просто мышца. Силой воли я отделял разум от тела, чтобы взглянуть на него со стороны. Их выводили по одному. Солдаты, с арбалетами на изготовку, сопровождали каждого, будто им было куда бежать. Я всматривался в лица, пытаясь узнать тех, кого видел всего несколько недель назад на собраниях в собственном доме. Тогда они еще были полны сил и надежды. Теперь нет. Мельгрен сломал их. В сгорбленных спинах и стеклянных глазах было жизни не больше, чем в жалкой тульпе. Айзек и Алис Майри, отец Гаррика, Магнус Лоял… Все они выглядели так, будто драконий огонь уже коснулся их, сожрав изнутри, и грядущее было не более чем закономерным завершением их мучений. Что с ними делали? Ломали и восстанавливали? Снова. Снова. И снова. Или фантазия Мельгрена могла пойти дальше? Поговаривали, что среди его людей есть обладатель поистине чудовищной способности вызывать видения. Настолько реалистичные, что легко можно было поверить и сойти с ума… Я не желал об этом думать. Я был ничем. Существом, сложенным из фрагментов и боли. Я узнал отца сразу. Он шел, и единственное, что осталось в нём от прежнего Фена Риорсона была осанка. Она держалась отчаянной, почти нечеловеческой силой воли. Одежда висела на нем мешком — он сильно потерял в весе за эти недели, и я знал, что это не от голода. Мельгрен не морил их голодом. Он высасывал их по-другому. Когда отец поднял голову, я смог разглядеть его глаза. Они были живыми. Из всех, кого вывели на площадь, только у отца в глазах оставался свет. Не надежда. Ярость. Холодная, кристально чистая ярость человека, который знает, что прав, и готов заплатить за это любую цену. Он нашел меня взглядом сразу. Среди тысячи лиц, среди черных траурных одежд и побледневших от страха физиономий — он увидел меня. И едва заметно кивнул. Один раз. Коротко. Так, как кивал мне в детстве, когда я сильно нервничал. «Держись. Ты сильнее, чем думаешь». Я сжал камень в ладони до хруста костей и продолжил считать вдохи. Небо потемнело. Не тучи. Никто не успел заметить его приближения — просто в один миг тень упала на площадь. Огромная, стремительная, зловещая. Ветер ударил в лица, горячий и тяжелый, насквозь пропитанный запахом серы и старой золы. Кодаг приземлился на площадь. Упал, с такой силой, что каменные плиты под его лапами треснули, и под ногами побежала дрожь. Люди вскрикнули, толпа колыхнулась назад, но стражники уже сомкнули ряды, не давая никому уйти. Дракон был огромен. Черный, как обсидиан, с чешуей, что не блестела на солнце, а наоборот — впитывала свет, делая его темным провалом в бредовой реальности мира. Мышцы перекатывались под броней, хвост, усеянный шипами, хлестнул по воздуху, повредив врата королевской резиденции. Каждое крыло его вышло с добрый парус боевого корабля. Змеиные глаза Кодага медленно обвели площадь, и я почувствовал, как взгляд его остановился на нас. На детях Отречения. На миг мне показалось, что он улыбается — если можно назвать улыбкой оскал, обнаживший ряды зубов, каждый из которых был длиной с мою руку. Из ноздрей дракона вырвались струйки дыма, и запах серы стал невыносимым. Кодаг не спешил. Спешить было некуда. Он медленно уселся за каменным помостом, который должен был стать местом казни — тем самым, на котором уже стоял генерал Мельгрен. Он не был соглядатаем. Он был участником. Главным орудием. И он ждал. … Третий шаг — точка… Я выбрал неподвижную деталь в мире, что со стремительной скоростью катился в хаос — статую Данн на другой стороне площади. И смотрел. Смотрел до тех пор, пока все остальное не начало исчезать, превращаясь в размытый шум. Я проделал это, когда Гаррик сжал кулаки так, что побелели костяшки. Я проделал это, когда Лиам за моей спиной прошипел проклятие. Я проделал это, когда Мельгрен шагнул на помост. Он был в парадном мундире, с кинжалом на поясе, седые волосы были коротко острижены. Он не смотрел на мятежников — он смотрел на королевский балкон, и когда король Таури коротко кивнул, Мельгрен развернулся к площади. Его голос, усиленный магией, разнесся над площадью, кислотой въедаясь в воспаленный рассудок. — Народ Наварры! — он воздел руку, и толпа замерла. — Сегодня мы собрались здесь, чтобы свершить правосудие над теми, кто посмел поднять руку на целостность нашего государства. Нашу целостность. Нашу силу, что ковалась веками в огне и стали! Он нарочито театрально прошелся по помосту, и сапоги его стучали по камню, как метроном смерти, отсчитывающий мгновения перед концом. — Фен Риорсон и его приспешники решили, что воля тирского народа — это лишь их собственные амбиции. Что присяга, данная королю Таури, — пустой звук. Они ослепли от жажды власти. Они желали возвысить себя и свои роды, растерзав Наварру на куски! Не выдержав, я перевел взгляд на отца. Мельгрен остановился прямо напротив него, и я видел, как отец смотрит ему в глаза. Не отводит взора даже на миг. — Но хвала Амари, среди отродья нашёлся тот, кто оказался умнее. Дальновиднее. — Мельгрен театрально обернулся в мою сторону. — Ксейден Риорсон, единственный отпрыск изменника, принес клятву верности Наварре. Он отрёкся от злодеяний отца. И за это король даровал ему жизнь. Толпа загудела. Кто-то зааплодировал. Я чувствовал, как тысячи взглядов впиваются в меня — осуждающие, восхищенные, любопытные. Но я смотрел только на отца. Он нашел меня. Его глаза спрашивали: «Это правда?» Я кивнул. Один раз. Коротко. Так, как он когда-то кивал мне. Он не понял, а я не мог объяснить, что не предал его, не предал Тиррендор. Что весь выбор, что мне достался, — выбор между его смертью и смертью вообще всех. Не мог рассказать как болят раны на спине, но внутри все равно болит сильнее. Что я позволил им содрать с меня честь рода, чтобы те, кто теперь стоит за моей спиной, жили. Что это был мой первый выбор как мужчины — пожертвовать тем что я есть вместо того, чтобы смотреть, как они горят. Отец опустил плечи. Сломался. Мельгрен продолжал, его голос набирал силу: — Все виновные будут казнены. Так решил король Таури. Так решил Эмпирей. — он снова развернулся к балкону и поклонился. — Каждый благородный дом Тиррендора, участвовавший в заговоре, теряет имя, титул, земли. Они упраздняются. А Аретия, гнездо измены, будет сожжена дотла — в назидание всем, кто посмеет впредь поднять голос против короны. Я сжал камень в ладони, и края его до крови врезались в кожу. Аретия горела перед моими глазами еще до того, как вспыхнет наяву. — Но король милостив! — Мельгрен сделал паузу, и в тишине было слышно лишь тяжелое дыхание дракона за его спиной. — Дети изменников будут жить. Их распределят по достойным семьям, где научат верности и службе. А в двадцать лет каждый ступит на парапет в военной академии Басгиат, чтобы с честью служить Наварре, либо умереть. Кодаг за нашими спинами издал низкий, гортанный звук, похожий на смех. — Эмпирей пожелал лично вершить казнь над отступниками. Да примет их души Малек в драконьем пламени! — завершил генерал. Он не спеша покидал помост, что из сцены превращался в плаху. … К четвертому шагу прибегают редко — он слишком рискован… Я представил, что уже мертв. Не эмоционально, а буквально. Я стал трупом, который еще дышал по инерции. Раны на спине больше не были моими, как и сукровица, напрочь припавшая бинты и рубаху. Отец больше не был моим отцом — просто еще одной фигурой из многих. Я вернулся к величественной фигуре Данн, что равнодушно взирала на нас со своего пьедестала. На шее истошно трепетала венка, натыкаясь на твердый ворот камзола. И это легкое, излишне реальное ощущение мешало отключиться от шаркающих шагов первого смертника, которого я не знал. Быть может, слышал имя, быть может, встречал мельком, но не знал. Крика не было. Лишь площадь вздохнула вместе с Кодагом, изрыгнувшим поток пламени, настолько горячего, что раскалились сами камни, а крепкий мужчина превратился в пепел. В нос ударил приторный аромат горелого, от которого мурашки пошли по коже. До того гадкие, что захотелось сорвать с себя всю одежду, а после и саму кожу. Позади меня раздался визг. Короткий, тонкий, истошный, совершенно нечеловеческий. Я рефлекторно обернулся. Мальчишка лет семи в дальнем от меня конце второй шеренги упал на колени, вцепившись в плечо. Клайв или Клайд… Клей… Что-то такое… Глупое и совершенно беззащитное. Что жило на моей спине. Он пытался разжать правую руку, но не выходило. Та намертво приросла к камню Алис Майри, чья магия и сила пламенем перетекали на его кожу, уродуя, вплавляясь в саму его суть навечно. Он больше не кричал, до крови прикусив губы, и никто, кроме нас, не понял что значил этот писк. Для всех выглядело так, будто ребенок не выдержал зрелища. Потом был второй, третий. Я больше не думал об умирающих — только о тех, кто немо корчился от боли за моей спиной. Одна ошибка, и Мельгрен поймет. Дальше был Магнус Лоял, секретарь отца, что пытался вывести меня из замка. Тот, с которым меня поймали. Отец Артура и Оливии. Он мог бы спасти своих детей, укрыться за границами Тира, но выбрал меня, и теперь шагал к каменному помосту. Бледный, трясущийся, жалкий. Кодаг тяжело повел головой, шумно втягивая воздух. Желтые змеиные глаза его обратились к нам. И через мгновение Мельгрен подал знак солдатам, подчинившись драконьему приказу, и те живо растолкали детей. Толпа шумела, и сквозь ее гул я услышал голос Оливии — тонкий, срывающийся, полный животного ужаса. Она цеплялась за плечо брата так, будто могла удержать его на земле одной лишь силой отчаяния. Артур что-то шептал ей, быстро и сбивчиво, пока солдаты брали его пол руки, а потом я увидел, как он сунул ей в ладонь свой камень. Должно быть, сообразил, что столь сильная магия может рвануть под драконьим огнем. Я двинулся не думая. Ноги сами понесли меня вперед, и я не слышал, как Лиам за моей спиной выкрикнул мое имя. Не заметил, как Гаррик попытался схватить меня за рукав. Я слышал только собственный голос, сорвавшийся с губ раньше, чем я успел его остановить. — Какого хера, Мельгрен?! Площадь замерла. Даже Кодаг повернул тяжелую голову, и желтые глаза его с ленивым интересом уставились на меня. Стражники у помоста схватились за арбалеты, но Мельгрен поднял руку, останавливая их. Он смотрел на меня с выражением, которое я ненавидел больше всего на свете, — с отеческой снисходительностью, словно я был провинившимся псом. — Твоя горячность простительна, Риорсон, — произнес он достаточно громко, чтобы слышала вся площадь. — Но я бы советовал тебе помнить, с кем ты говоришь. — Артуру пятнадцать! — я шагнул ближе, чувствуя, как горячий ветер смрадного драконьего дыхания треплет волосы. — Мы договорились, что детей не тронут. Мельгрен тяжело вздохнул, словно усталый учитель, вынужденный повторять прописные истины. Он неторопливо подошел ко мне почти вплотную, и я увидел в его глазах сталь. — Так решил Эмпирей. — сказал он тихо, чтобы слышал только я. — Этот мальчишка убил всадника и ранил дракона. — Он ребенок. — прошипел я, чувствуя, как внутри все закипает. — Ему пятнадцать, он защищал свой дом. Мельгрен улыбнулся. Холодно, одними уголками губ. — Он убил на войне. Война не знает возраста. И ты, Риорсон, должен усвоить это лучше других. — он положил руку мне на плечо, и я замер, готовый к боли. — А теперь ступай на место. И запомни: если откроешь рот еще раз, наша маленькая договоренность аннулируется. Ты же не хочешь этого? Он хлопнул меня по спине. Просто хлопнул, почти по-дружески, как старший товарищ. Я согнулся от боли, ловя ртом воздух. — Что ты творишь, идиот? — прошипел Гаррик, утаскивая меня на место. — Скажи… Пусть ее держат… — через силу проговорил я, пытаясь выпрямиться. — У Лив два камня. Она не… Гаррик тупо моргнул, медленно поворачиваясь туда, где двое наших и без того держали Оливию Лоял. Она билась в их руках, выкрикивая имя брата, имя отца, но больше всего — мое. Снова и снова. Как проклятие. Или молитву. Как в дурном тягучем сне, я видел ее расширенные зрачки, перекошенный рот, пшеничные пряди, выбившиеся из косы. За спиной раздалось шипение. Кодаг выдохнул пламя, и я слепо рванул к ней, чтобы прижать к груди с нечеловеческой силой. … Два камня… Два гребанных камня, созданных с якорями по крови! Никто другой не мог взять камень Артура, не рискуя собственной жизнью. Только она. — Терпи. — зарычал я, щекой прижимаясь к ее голове. Она стонала мне в грудь, пока оба камня жгли ее тело, переплетая на коже серебряные вихри двух меток разом. Она горела заживо вместе с ними, а все, о чем я мог думать — это то, что все мы висим на грани. Потом Лив затихла, часто поверхностно дыша, и я отстранился, чтобы взглянуть на то, что с ней сделал камень. И невольно сглотнул. … Она была везде… На шее, щеке, челюсти, на виске и даже на веке едва приметно змеился серебряный вихрь, что со временем должен был потемнеть и проявиться живой руной на белой коже. Огромные бесцветные глаза Лив опустели. Она больше не понимала что происходит. Мне было плевать. Только бы не слышать больше этого страшного в своей безысходности «Ксейден!!!». Я отпустил ее и вернулся на место, чтобы вновь впиться взглядом в статую Данн, считать вдохи и позволить боли снова стать чужой. Четыре шага. Я должен был пройти их все. Потому что если я сорвусь сейчас — все, ради чего я позволил себя обесчестить, рассыплется пеплом. Как Аретия. Как Магнус Лоял. Как Артур. … Вдох… Выдох… И снова вдох… Медленно. Через силу. Еще и еще раз. Рядом шипело пламя. За спиной немо страдали от боли дети. А я растворился, отпустил все, что было мной, и остался лишь пустой оболочкой, тупо регистрирующей события без оценки. Алис Майри кивнула мне, шевельнув губами. Думаю, она просила. За них. За Лиама и Слоан. Но я не мог ответить. Меня просто не было больше на этой площади. Отец был последним. Я не сразу понял, что площадь опустела. Вернее, опустел помост. Только пепел — густой, жирный, въедающийся в щели меж камнями, и запах, от которого свело все внутри. Фен Риорсон ступил на камни, и я увидел, как он смотрит на меня. На мгновение. Один короткий взгляд, в котором не было ни гнева, ни боли, ни упрека. Только усталость. Та самая усталость, с которой он когда-то смотрел на карты, разложенные на столе в кабинете, понимая, что проиграл битву раньше, чем она началась. Тогда я не понимал этого. Тогда я был другим. Он не искал у меня прощения и не собирался прощать меня. Он выбрал свой путь — я выбрал свой. И ни один из них не вел к покою. Фен Риорсон остановился напротив балкона, где восседал король Таури, и поднял голову. Голос его разнесся по площади — хриплый, сорванный, но все еще сильный. — Ты думаешь, что победил, Таури. — отец говорил негромко, но тишина была такой плотной, что каждое слово врезалось в камни. — Ты сжег мой дом. Ты убил моих людей. Ты забрал моего сына. Но истину невозможно скрыть. Он перевел взгляд на меня, и я почувствовал, как мышцы на спине сводит судорогой. Я не мог двинуться. Я не мог отвести глаз. — Думаете, вейнины — глупая сказка. — отец снова повернулся к королю, и в голосе его зазвучала та самая сталь, что когда-то вела за собой армии. — Ошибаетесь. Они уже здесь. Они идут не через горы, а через те самые земли, что ты считаешь безопасными. Они научились ждать. И когда они ударят — а они ударят — миллионы умрут. И каждый труп будет на твоей совести. Кодаг за спиной отца шевельнулся, втягивая воздух, и я видел, как отец дернул плечом, но не обернулся. Он не боялся дракона. Он боялся только того, что его слова не услышат. — Можете сжечь меня. — продолжил Фен Риорсон, и голос его дрогнул, но лишь на мгновение. — Можете стереть имя моего рода из всех хроник. Но правда останется. Она уже написана в той самой книге, которую ты держишь в руках, Таури. Ты просто не умеешь читать между строк. Он хотел сказать еще что-то. Я видел, как он открыл рот, как воздух коснулся его губ, готовясь родить новое слово. Но Кодаг выдохнул. Я не отвел взгляда. Я смотрел, как пламя окутывает отца, как он стоит прямо, в последний раз сжав кулаки, с вызовом глядя в глаза королю. Смотрел, как черный силуэт расплывается в оранжевом мареве, превращаясь в тень, а потом и в пепел. Смотрел, как ветер подхватывает этот пепел и разносит его по площади, смешивая с тем, что осталось от Магнуса Лояла, и от всех остальных. Я не моргнул. Не потому, что был сильным. А потому, что внутри не осталось ничего, что могло бы сломаться. Я был пуст. И эта пустота — холодная, выжженная, звенящая — должна была стать моей новой кожей. Потому что если я позволю себе чувствовать сейчас, если дам трещину — я развалюсь на куски, и ни один шов уже не соберет меня обратно. Боль придет потом. Я знал это. Она уже поднималась где-то из самой глубины, скреблась когтями по внутренней стороне ребер, искала выход. Но сейчас я должен был стоять. Стоять и смотреть. Потому что каждый взгляд, каждый шепот на этой площади был направлен на меня — выжившего Риорсона, предателя рода, последнего из тех, кто носил это имя. Я поднял голову к статуе Данн. Камень в ладони, пропитанный кровью, жег кожу, но я не разжимал пальцы. Аретия еще не сгорела. Дети за моей спиной еще дышали. И я, пустая оболочка без чести и имени, еще стоял на ногах. Четыре шага. Я прошел их все. … Так завершилось двадцать первое июня… Я запомнил его каждым шрамом, каждым запретом на чувства, каждой секундой, когда я не дал себе рассыпаться. Потому что Наварра не заслужила моих слез.