4.2 Сейчас: Презентация

***

Утро втекало в комнату осенней прохладой, прозрачной и чистой, как горный хрусталь. Окно было приоткрыто, и вместе с утренней свежестью через него просачивались дурманящие ароматы мокрой листвы, влажной земли и далёкого дыма. Он стоял за её спиной, и его дыхание — тёплое, чуть сбившееся — касалось кожи у самых волос, рождая мурашки, что разбегались по позвоночнику быстрее, чем она успевала их осознать. Его губы коснулись её шеи. Сперва лёгко, почти невесомо, как будто он пробовал её на вкус, как будто боялся, что она растворится от одного лишь прикосновения. Она выдохнула — тихо, прерывисто, зажмурилась. Внутри разливалось тепло, такое непривычное, почти забытое, что она испугалась. Немного. Он не дал ей времени на всякие глупости. Крепкие руки скользнули по плечам, обхватили талию, притягивая ближе, туда, где его тело было твёрдым и горячим, и она почувствовала, как тает гранитная броня, которую она носила годами, становится податливой, текучей, почти жидкой. — Ты сегодня слишком тихая, — прошептал он ей в самое ухо низким, чуть хриплым голосом, будто он только что проснулся. — Я люблю тебя такую. Хотя… Громкую тоже люблю. Она рассмеялась — коротко, удивлённо. Смех вырвался помимо воли, лёгкий, почти девичий. Он взял её лицо в ладони, развернул к себе, и поцеловал. Долго, глубоко, будто они не целовались целую вечность, будто он хотел запомнить каждый дюйм её губ, каждое ответное движение, каждый вздох, который входил в его рот. Лилит откинула голову назад, позволяя себе раствориться в этом мгновении, забыть о том, что она — генерал, что она — мать, что она — та, от кого зависят сотни жизней. Сейчас она была просто женщиной. Его женщиной. Он подхватил её на руки, легко, как пушинку, и усадил на край письменного стола. Бумаги разлетелись в стороны, чернильница опрокинулась, оставив на белой столешнице тёмную кляксу. Обоим было всё равно. Его руки уже расстёгивали её куртку, скользили по груди, касались кожи, и она выгнулась навстречу, чувствуя, как внутри разгорается пламя, которое она не могла и не хотела тушить. — Эшер, — выдохнула она дрогнувшим голосом. — Вайолет может вернуться в любую минуту. Они с Даином где-то рядом, они… — Они под нашим окном, — прошептал он, касаясь губами её ключицы. — Я видел их. Они дурачатся в саду. И дверь закрыта. У нас есть пять минут. — Пять минут, — повторила она с улыбкой в голосе. — Ты уверен, что этого достаточно? Он поднял голову, посмотрел на неё. В его глазах — голубых, спокойных, как озеро в безветренный день — плясали искры, такие же, как в её груди. — Достаточно, чтобы начать, — сказал он. — И достаточно, чтобы напомнить тебе, что ты — моя. Всегда была моей. И всегда будешь. Он скользнул губами по её шее, по линии челюсти, по уголку губ, целуя с той же нежностью, с какой касался книжных страниц, с какой перелистывал манускрипты, — медленно, трепетно, как будто она была не женщиной, а самым ценным текстом, который он когда-либо читал. Её пальцы запутались в его волосах, притягивая ближе, и она чувствовала, как его дыхание сбивается, как дрожат его большие сильные руки. — Ты красивая, — шептал он, вдумчиво выцеловывая её плечо. — Ты невероятная. Моя жизнь. Мой свет. Ты — всё, что у меня есть. Она не отвечала. Только прижималась ближе, чувствуя, как его слова оседают под кожей, согревая изнутри, как его руки — осторожные, но уверенные — возвращают её к себе, к тому, что она почти забыла: к тому, что она может быть свободной и любимой. Когда всё закончилось, они сидели на столе, прижимаясь друг к другу, стараясь выровнять дыхание. Лилит улыбалась — мягко, расслабленно, так, как не улыбалась никому. Только ему. Эшер гладил её по волосам, целовал в висок, и в его глазах было столько любви, что у неё перехватывало дыхание. — Нам нужно привести себя в порядок, — сказала она наконец томным, чуть хриплым от страсти голосом. — Знаю, — ответил он, но не двинулся с места. Она выскользнула из его объятий, поправила одежду, провела ладонями по растрепавшимся волосам. Он помог ей застегнуть куртку, и пальцы его задержались на пуговице чуть дольше, чем нужно. Она улыбнулась. Эшер подошёл к окну, распахнул его настежь, впуская в комнату свежий воздух. Внизу, в саду, хохотала Вайолет. Она сидела на траве рядом с Даином, и он что-то говорил ей, отчаянно жестикулируя, и она смеялась — так звонко, так беззаботно, как могут смеяться только молодые и влюблённые. Лилит подошла к мужу, обвила его рукой за талию, прижалась щекой к плечу. Они стояли так, глядя вниз, на дочь, которая не знала, что её мать и отец только что были за гранью, за которой нет никаких я и ты. Только единое целое. — Они великолепная пара, — сказал Эшер тихо. — Она так смеётся, когда он рядом. И он смотрит на неё, будто она — центр его вселенной. Они ещё не знают этого, но однажды поймут. Лилит не ответила. — Писец и всадник, — продолжил он. — Отличное сочетание. Она будет выдающимся писцом, а он — превосходным воином. Они будут счастливы. Лилит молчала. Её взгляд был прикован к Вайолет. К ее хрупкой фигурке, к этим предательским волосам, светлеющим на кончиках, к её смеху, лёгкости. К тому, как она не боится мира. — Путь писца, — сказала она наконец, и голос её был тихим, ровным, безжизненным, — принесёт в её жизнь опасность. Но не даст защиты. А ей нужно уметь защитить себя, когда придёт время. И мужчина, который… … знает правду… Слова застряли в горле, стоило сознанию выдать неожиданный размытый образ — крошечная, слабая Вайолет и большой сильный мужчина, за ее спиной. Такой, как… Лилит резко встряхнула головой, отгоняя странную мысль, что, не оформившись до конца, успела испугать ее. Эшер посмотрел на неё. В его глазах мелькнула тень. — Ты боишься за неё, — сказал он. — Я всегда боюсь за неё. С самого первого дня. А с тех пор, как погиб Бреннан, еще сильнее. — ответила Лилит, не отрывая взгляда от дочери. — Вайолет должна войти в квадрант всадников. Чтобы обрести силу и чтобы… — Быть подальше от правды. — закончил за нее Эшер, растягивая губы в горькой ухмылке. — Ты опоздала. Она уже давно знает правду. — Твои сказки… — фыркнула Лилит устало. — … однажды погубят нас всех. Эшер на мгновение замер, вглядываясь в её лицо, будто искал там следы той женщины, которую знал раньше, много лет назад, до того, как она стала генералом, до того, как война стала её второй кожей. Затем медленно отстранился, и голос утратил всю теплоту, что была только что в его шепоте. — Это не сказки, Лилит. Это — память. Память о том, чем мы были. И о том, чем мы могли бы стать. Наварра решила, что удобнее жить во лжи, но удобство не равно безопасности. Тот, кто забывает прошлое, — он шагнул к окну, не глядя на неё, — лишается будущего. Не Наварра защищает нас, а наши собственные глаза и уши. Но если мы выколем их и зашьём рты, мы просто перестанем существовать. Лилит почувствовала, как за грудиной поднимается знакомая, утомительная волна — не гнев, нет, скорее отчаяние оттого, что он снова заводит эту песню, которую они повторяли друг другу до хрипоты уже тысячи раз. — Эшер, — сказала она, и голос её был спокоен, как поверхность воды перед бурей, — мы обсуждали это тысячи раз. Безопасность наших детей — превыше всего. Только чары Наварры могут дать нам ее. Только тайна, которую мы все поддерживаем, может сохранить их живыми. Я не хочу хоронить ещё одного ребёнка. И если для этого нужно притворяться, что вейнины не более чем монстры из сказок, что Поромиэль не гибнет, что грифоны и их летуны — враги, я буду притворяться. Я буду носить эту маску до самой смерти, потому что она — единственное, что удерживает моих дочерей на этой стороне реальности. Эшер резко обернулся к ней. Его глаза больше не были спокойными — в них плескалась страшная темная горечь, что Лилит невольно отшатнулась. — Никакой безопасности нет, — сказал он, и голос его дрожал от сдерживаемой ярости. — Ты хочешь сделать из Вайолет оружие. Ты готовишь её не к жизни, а к войне. Ты хочешь толкнуть её в руки тех, кто научит её убивать, вместо того чтобы научить жить. Мира уже рискует жизнью на границе, сражаясь с теми, кто мог бы стать нашим союзником. И ты называешь это безопасностью? Он сделал шаг к ней, и его голос стал тише, но от этого ещё более страшным. — Это фарс, Лилит. Фарс, в котором погиб наш сын. Бреннан… — его голос сорвался на мгновение, и он сглотнул, прежде чем продолжить, — Бреннан умер, сражаясь с тем, кто не побоялся сказать правду. Его слова ударили её с силой, которой она не ожидала. Она сжала кулаки так, что ногти впились в ладони, и заставила себя дышать силой. — Не смей, — сказала она. — Не смей использовать его имя, чтобы оправдать… — она не договорила, потому что голос сорвался. Но Эшер, казалось, не заметил ее слов, продолжая: — С тем, кто поднял меч не ради власти, а ради того, чтобы мы перестали быть слепыми. И ты — ты потворствуешь Мельгрену в попытках убить сына этого человека. Голос сорвался, и Эшер схватился за грудь, задыхаясь. Лилит рванулась к нему, но он поднял руку, останавливая её. — За что умер наш сын, Лилит? — спросил он глухо, не глядя на неё. — Почему ты продолжаешь служить тем, кто убил его? Лилит отшатнулась, словно он ударил её. Боги, в молодости в стенах Басгиата ей приходилось принимать много ударов, терпеть, держаться, проигрывать, чтобы потом победить. Позже она сражалась на границе. С грифоньими стаями. С вейнинами. Малек ведает с кем еще! На ее теле было много шрамов, и она помнила как болели раны. Но никто, ни один враг, не мог ударить ее так сильно и больно, как собственный муж. Слова повисли в воздухе, тяжёлые, как осколки скал, и она почувствовала, как мир под ногами качнулся. Она смотрела на него, мужа, который был её якорем, её совестью, и вдруг что-то щёлкнуло в её сознании, вставая на место. — Это был ты, — сказала она строго и обвиняюще. — Ты вызвал Ксейдена с Полосы. Ты прикрылся моим именем. Ты… — она не могла договорить, потому что правда была острее любого лезвия, которое она когда-либо держала в руках. Эшер выпрямился, встречая её взгляд. Его лицо было бледным, но в глазах стояла та же сталь, которую она видела в нём только в самые тяжёлые моменты их жизни. — Да, — сказал он. — Это был я. — Зачем? — прошептала Лилит, и в голосе её не было гнева — только недоумение, только боль. — Зачем ты сделал это? Эшер шагнул к ней, и его руки, всё ещё дрожащие, легли на её плечи. Он говорил тихо, но слова вбивались в нее, доставая до той, кем она была на самом деле — обычной хрупкой женщины, смертельно боящейся за жизни детей. — Потому что я видел, как ты смотришь на него, Лилит. Ты смотришь на него и видишь не сына убийцы, а того, кого ты могла бы спасти. Ты боишься себя. Ты боишься, что однажды выберешь его, а не Наварру. И я… — он запнулся, сглотнул. — Я не хотел, чтобы тебе пришлось делать этот выбор сегодня. Я хотел, чтобы он не погиб из-за того, что ты все еще сомневаешься. Лилит смотрела на него. В её глазах стояли непривычные горячие слёзы, которые она не позволяла себе пролить. — Ты спас его, — сказала она. — Ты спас его, потому что знал, что я не смогу. — Я спас его, потому что он — не его отец, — ответил Эшер. — И потому что ты — не марионетка Мельгрена. Ты — женщина, которая носит в себе боль, которую никто не видит. И я не хотел, чтобы эта боль стала ещё больше. Он отпустил её плечи, отступил на шаг. Его дыхание всё ещё было неровным, но он стоял прямо. — Я сделал это, потому что он — часть правды, которую мы похоронили. И потому что однажды он может стать тем, кто эту правду вернёт. Лилит стояла неподвижно, глядя на мужа. Внутри неё больше не было ничего — только пустота, в которой терялись осколки всего, что она знала о себе. — Ты выбрал его, — сказала она. — Ты выбрал его, а не меня. — Нет, — ответил Эшер. — Я выбрал тебя. Потому что если он умрёт, ты не простишь себе этого никогда.

***

Квадрант изменился. Ксейден чувствовал кожей как взгляды, что раньше жгли ненавистью, теперь липли к нему с боязливым, почти болезненным уважением. Кадеты расступались перед ним, но не так, как раньше — не из страха, а из неловкого почтения. Кто-то кивал, проходя мимо. Кто-то отводил глаза, но не потому что боялся — потому что не знал, что сказать. Гаррик шагал рядом, и Ксейден чувствовал его напряжение, хотя друг улыбался, бросал короткие фразы прохожим и в целом выглядел так, будто ему всё равно. — Они пялятся на тебя, — сказал Гаррик, не поворачивая головы. — Как будто ты какой-то герой. Может, мне нацепить табличку «Я с Риорсоном»? Или просто ходить и раздавать автографы от твоего имени? «Гаррик Тэвис, официальный представитель короля Полосы». М? — Неплохой вариант, — ответил Ксейден, не глядя на него. — Пффф! Еще бы! — фыркнул Тэвис, пнув друга в спину. — Здесь нет желающих на эту роль! Так что считай, тебе повезло. Ксейден ухмыльнулся, но не ответил. Они вошли в аудиторию. Ксейден опустился на своё привычное место в третьем ряду, Гаррик — рядом. Ксейден не смотрел на друга, но знал, что тот уже нашёл глазами Лив. И она — нашла его. Ксейден перевёл взгляд на доску, где профессор Каори начинал последнюю перед Презентацией лекцию, призванную сбить адреналиновую эйфорию, что все еще горячила кровь первогодок после Полосы. Еще бы! Они прошли Парапет! Уцелели на матах! Не сдохли на череде препятствий, созданных с одной целью — убивать слабых. Просто выжили! Они были достойнейшими из достойных. Сильными, смелыми и невозможно самоуверенными, как и все, кому едва только миновало двадцать. Конечно, им повезет! Не может не повезти. У каждого будет дракон. Ксейден заставил себя думать о другом. О том, что не знает, выберет ли хоть один дракон меченых. О том, что их программа минимум — выжить на Молотьбе. Выжить вообще. Мечтать надо о малом, о реальном. Он не позволял себе надеяться. Надежда была роскошью, которую он не мог себе позволить. Профессор Каори замер, аккуратно сложив за спиной руки. В лазах его горел тот самый огонь, который зажигается, когда человек говорит о том, что любит больше жизни. Он не торопился начинать. Он давал аудитории время успокоиться, остыть, вспомнить, что они всё ещё кадеты, а не герои. — Сегодня, — сказал он наконец, обводя аудиторию цепким взглядом, — последнее занятие перед Презентацией. И я хочу, чтобы вы запомнили одну вещь: то, что вы прошли Полосу, не делает вас всадниками. Это делает вас претендентами. А претендентов всегда больше, чем драконов. Он сделал паузу, давая словам осесть. — В этом году драконов больше, чем в прошлом, — продолжил он, и в голосе его послышалась странная нотка — то ли удивление, то ли предвкушение. — Хотя последнее время их количество стабильно уменьшалось. Правда такова, что все меньше драконов желало связывать себя с людьми. Кто-то из первого крыла хмыкнул, но Каори не обратил внимания. — Среди них есть одна, — сказал он, понижая голос, полный восхищения. — Главная жемчужина этого года. Синий кинжалохвост. Крайне своенравная. Свирепая. Говорят, она не связывалась ни с кем уже пятьдесят лет. И она выбрала этот год, чтобы спуститься. Каори щёлкнул пальцами, и воздух над аудиторией замерцал. За спиной профессора проявилась иллюзия — огромная, сияющая, почти живая. Синий дракон в натуральную величину. Чешуя переливалась, как лезвие кинжала на солнце, отливая серебром и сталью. Глаза горели жёлтым огнём, и в глубине их танцевали злые демонические тени. Она была прекрасна — и смертоносна. В её облике не было ничего лишнего: каждая линия, каждый изгиб говорил о силе, дурном нраве, о том, что она не прощает ошибок. Кто-то ахнул. Кто-то вжался в спинку стула. Кто-то, не выдержав, отвёл взгляд. Иллюзия была слишком реальной — казалось, что дракон сейчас повернёт голову, посмотрит в упор, а после превратит в жалкую горсть пепла. Ксейден не мог отвести взгляд. Он смотрел на нее, и внутри, глубоко-глубоко под рёбрами, что-то дрогнуло. Замерло. А потом — рванулось вперёд, к ней, будто сама кровь узнала её, будто она звала его через пустоту, через время, через саму плоть этого мира. Он чувствовал, как сердце бьётся быстрее, как ладони становятся влажными, как внутри поднимается что-то странное, почти запретное. Он хотел шагнуть к ней. Хотел дотронуться до её чешуи, почувствовать её тепло. Он хотел, чтобы она... Он тут же подавил это чувство. Рационально, холодно, безжалостно. «Она — мечта, — сказал он себе. — Красивая, опасная, недосягаемая. Мечты не сбываются. Они просто отвлекают от того, что действительно важно». Он перевёл взгляд на доску, но образ всё ещё горел, въевшись в сетчатку, а может и сам мозг. Он не мог избавиться от него. Не мог забыть, как его кровь тянулась к ней, как будто она была частью его, которой он не знал. Каори усмехнулся, глядя на их лица, и его голос вернул их в реальность: — Завтра Презентация. Вы выйдете в долину, где будут ждать драконы. Вы будете ходить, говорить, смотреть на них. А они — на вас. Не пытайтесь произвести впечатление. Драконы чувствуют ложь. Они чувствуют страх. Они чувствуют то, что вы пытаетесь скрыть. Он сделал паузу. — Помните: драконы выбирают вас. Не вы — их. И если вы попытаетесь подойти к тому, кто не хочет вас видеть, вы можете не успеть даже понять, что ошиблись. Поэтому не торопитесь. Смотрите. Слушайте. Ждите. Если дракон захочет вас, вы почувствуете это. Если нет — вы тоже почувствуете. Кто-то из первого крыла хмыкнул, не скрывая усмешки: — Я знаю, кого завтра сожрут ... Несколько голосов поддержали его — негромко, но достаточно, чтобы слова разнеслись по аудитории. … Неверные... Предатели… Выродки... Ксейден не повернул головы. Слова были лишь пустотой. Жалкой попыткой уколоть его, когда всё, что у них осталось, — это болтовня. И если раньше они звучали с ненавистью, то теперь в них было меньше уверенности. Большинство же кадетов просто молчали. Даже принц наконец заткнулся, издали сверкая злыми зелеными глазами. Болтали, что после стычки с Гарриком его величеству Нолон дважды чинил его длинный аристократичный нос, после чего Алик возненавидел Тэвиса едва не сильнее, че уже ненавидел Ксейдена. И молчание его было красноречивее любых угроз. Оно сулило смерть. — На Презентации, — продолжил Каори, не обращая внимания на реплики, — драконы оценят вас. Они будут наблюдать за тем, как вы общаетесь друг с другом, как вы двигаетесь, как вы дышите. Они уже знают, кто вы. Теперь они хотят увидеть, кем вы можете стать. Он сделал паузу, обводя аудиторию взглядом. — Если дракон решит, что вы достойны, он даст вам знак. Если нет — он не будет тратить на вас время. И помните: на Презентации драконы имеют право убить вас. Это не запрещено. Если вы подойдёте слишком близко, если вы разозлите их, если они решат, что вы — угроза, они сделают то, что должны. Гаррик перевёл взгляд на Лив. Она сидела рядом ниже и чуть правее, и её лицо было бледным, но спокойным. Она смотрела на доску, на Каори, на иллюзию, которая всё ещё висела в воздухе, медленно тая. Она чувствовала его взгляд. Её пальцы слегка подрагивали над конспектом, и она не могла удержать перо. Она хотела посмотреть на Гаррика. Но боялась. Боялась, что если посмотрит, то не сможет отвернуться. Гаррик смотрел на неё, и Ксейден видел, как он сглатывает, как нервно дергается его бедро, как ладонь слепо втирается в кожу форменных брюк в нелепой попытке уталить жажду прикосновений, в которой тот едва ли отдавал себе отчет. Не удержавшись, Лив все же повернула голову. Их взгляды встретились. Переплелись. Задержались. И Ксейден почувствовал, как между ними, прямо через пустоту, пробегает искра. Почти осязаемая. Почти живая. Оливия растерянно моргнула и красиво порозовела, словно засветившись изнутри теплым живым светом. Она заправила серебряную прядь за ухо, и пальчики ее случайно коснулись шеи, заставив вздрогнуть. Гаррик облизнул губы, мученически вздохнув. Ксейден уставился на собственные руки, ощущая как в груди поднимается глухая, холодная волна раздражения. Не на Гаррика. Не на Лив. На себя. За то, что он не может запретить им чувствовать. За то, что он не может защитить их от них самих. За то, что он знает — любовь сделает их уязвимыми. Она сделает их слабыми. Она убьёт их. И он ничего не сможет с этим сделать. Он не хотел смотреть на них. Не хотел видеть, как они тянутся друг к другу через пустоту, как они стараются не быть рядом, но не могут быть далеко. Он видел, как они разрушают стену, которую воздвиг его прямой приказ. Видел, как они позволяют себе то, что он запретил себе. Сам. «Они не слушают меня, — подумал он. — Я сказал Гаррику не приближаться к ней. Я сказал ему, что это опасно. Я сказал, что она — не игрушка. Что её сердце — не мишень. Что если он причинит ей боль, она может не выдержать. И что делает Гаррик? Он смотрит на неё так, будто забыл обо всём, что я ему говорил». Ксейден сжал челюсть. … Чувства — самое сильное оружие в этом мире. Ими невозможно управлять. Невозможно контролировать. Ни свои. Ни чужие. Контроль — лишь иллюзия, когда речь идет о выборе сердца. Любовь — это опасность… Он перевёл взгляд на доску, где иллюзия Сгаэль медленно таяла в воздухе.

***

— Говоря, если дракон посмотрит тебе в глаза, он увидит твою смерть, — болтал один первогодка, нервно теребя на ходу ремень. — И если она ему не нравится, он просто... сжигает. Без предупреждения. — А если нравится? — спросил другой. — Ну, не знаю… Пропустит дальше… Киран прислушался к этому бреду и скривился. — Слышала, Сол? — сказал он, поворачиваясь к Солейл с таким видом, будто собирался объявить нечто чрезвычайно важное. — Драконы, значит, видят будущее. Прямо в глазах. Интересно, они видят, что я думаю о том, что мы все сдохнем сегодня? Или только о том, что я хочу жрать? Солейл пыталась заплести волосы в тугой хвост, который разваливался прямо в дрожащих руках. Холодный ветер нес из Долины запах серы и чего-то паленого, путал густые рыжие пряди. Она подняла на него глаза, полные недовольства. — Ты бы мог хоть раз в жизни заткнуться? — спросила она, но в голосе её не было злости. Только истерика, приправленная страхом. — Мог бы, — ответил Киран, примирительно поднимая обе ладони разом. — Но если я заткнусь, я начну думать. А если я начну думать, я пойму, что мы идём к огромным летающим ящерицам, которые в любой момент могут решить, что я — хорошая закуска. Поэтому я лучше буду болтать. — О, Малек! Лучше бы тебя и правда сожрали! — сказала Солейл, закатывая глаза. — Ну, спасибо! — хохотнул Киран и тут же понизил голос до заговорщического шёпота. — Представь, что мы не кадеты, а торговцы на ярмарке. Подхожу я к дракону и говорю: «Уважаемый, может быть, вы хотите купить меня? Я — отличный товар: с хорошей родословной, вечно голодный, и очень громкий. Заодно, если вы решите меня съесть, я буду визжать так, что услышат на Островах. Гарантирую впечатления на весь день.» Солейл фыркнула. — Имбецил. — Вчера ты была другого мнения. Особенно, о моем языке… — он широко красиво улыбнулся, показав кончик того самого ловкого языка, накануне заставившего Солейл увидеть все небесные светила разом. — Я никогда не говорила, что у меня хороший вкус на мужчин. — буркнула она, внезапно смутившись. — Вкус у тебя что надо! — он томно облизнулся, вгоняя Телери в краску. — У тебя вообще есть чувство самосохранения? — злобно ощерилась она, наконец управившись с волосами. Киран рассмеялся — коротко, но искренне. — Мы с тобой — в этом гребанном квадранте, идём к драконам, где нас могут запросто сожрать, растоптать или превратить в пепел. Если у нас нет чувства самосохранения, то это только потому что оно сдохло едва мы ступили на Парапет. — он замолчал на мгновение, а потом добавил тихо: — Но если они решат сожрать тебя, я сделаю всё, чтобы они выбрали меня. Я — жирный. Я — сочный. Я — аппетитный. Они меня точно выберут. Солейл открыла было рот, по привычке желая съязвить, но посмотрела на его глуповатое открытое лицо и передумала. — Ты серьёзно? — Абсолютно. Она не ответила, проглотив скопившийся на языке словесный яд. Просто уставилась на него, чувствуя, как страх отступает, уступая место чему-то другому — тёплому, странному, почти незнакомому, странно похожему на благодарность. А потом она улыбнулась, тряхнула хорошенькой головкой и принялась выискивать взглядом Ксейдена, от которого они порядком отстали.

***

Долина была огромной, покрытой жухлой осенней травой. Небо — серым, низким, готовым пролиться дождём. Ветер рвал волосы, приносил запах сырого камня, влажной земли и чего-то древнего, опасного. И сердце каждого кадета замирало при мысли, что завтра здесь все решится. Кто-то обретет крылья и взлетит к звездам, кто-то сгорит, корчась в драконьем пламени. О третьем исходе предпочитали и вовсе не думать. Ибо он сулил унижение. И любой здесь полагал, что лучше сдохнуть, чем пережить Молотьбу, не получив дракона. Драконы уже были на месте. Они сидели на скалах, на земле, на отвесных стенах, создавая длинную, живую шеренгу, которая тянулась вдоль всей Долины. Огромные и маленькие, старые и молодые, коричневые, зелёные, красные, синие. Глаза горели холодным, изучающим огнём. Здесь, где никто особенно не спешил на встречу со смертью, Ксейден привычно шагал в первых рядах. Он чувствовал драконьи взгляды на своей коже — тяжёлые, жадные, оценивающие. Он не отводил глаз. Он искал её — синего кинжалохвоста. С лекции Каори миновали сутки, и стало казаться, что все эти странные эмоции, нахлынувшие при виде искусной проекции, не более чем игра воображения. Как бы Ксейден ни пытался обуздать простые человеческие порывы жесткой рациональностью, но перестать по-мальчишески глупо мечтать о драконе оказалось выше его сил. Да, он был лучшим на Полосе и, возможно, лучшим кадетом этого года, но разве это что-то стоило против воли Эмпирея? На поле было несколько синих драконов. Один — тёмный, почти чёрный, с серебристыми прожилками. Другой — яркий, лазурный, как летнее небо. Третий — сапфирово синий с внушительной шипастой булавой на конце хвоста. Но ни один не походил на ту, что он видел на занятии. Разочарование поднялось в груди холодной тошнотворной волной, будто бы сама его кровь возмутилась такому положению дел. — Отстаете. — буркнул он, наблюдая за тем, как Киран и Сол пробираются поближе к нему сквозь толпу. Похоже, уже весь квадрант знал, что эти двое трахаются каждую свободную минуту. Ксейдена это ничуть не заботило, потому что оба оставались собой. Без туманной поволоки в глазах, без краснеющих щек, дрожащих рук. Оба просто нашли способ сбросить напряжение, которого вышло слишком много, и он отлично понимал их. Жаль, что не все могли обойтись малым… Ксейден пожал губы и невольно покосился на Гаррика, шагавшего рядом. Во всей его позе ощущался страх. Не за себя — за Оливию. Сегодня она выглядела по-особенному уязвимой и невозможно хрупкой. Её глаза были устремлены вперёд, на драконов, но смотрела она смотрела сквозь них. Гаррик видел её слабость. Видел ее и Ксейден. И оба боялись, что драконы тоже увидят это. Что они почувствуют её неуверенность, её боль, её внутренний надлом. Что они решат, что она не достойна. Но, если Ксейден понимал, что здесь его ответственность за нее — за всех них — заканчивается и начинается придирчивый драконий суд, то Гаррик едва ли. Тэвис шагнул к ней. Взял за руку, обжегшись о холод прозрачной кожи. — Боишься? — спросил он тихо. — Нет, — ответила Оливия, дернув краешком рта. — Я просто... Не знаю… Ты представляешь, что такое связь? Когда в твоё сознание в любой момент может ворваться кто-то большой и сильный. И полностью подчинить тебя. Не потому что ты слабый. А потому что он — часть тебя. Часть, которую нельзя контролировать. На миг Гаррик задумался. От рождения человек действия, он не привык размышлять о том, чего не было. Жизнь чаще требовала скорости, силы, решимости. Вовсе не поэтических размышлений о сущности бытия. Он пришел сюда за драконом и собирался его забрать. Другого исхода не было. То, о чем говорила Лив, выбило Тэвиса из колеи, заставив потерять под ногами почву. — Я не думаю, что это так, — сказал он. — Это не подчинение. Это... это когда вы становитесь единым целым. Гаррик говорил о драконах, но голос предательски дрогнул, огромные пальцы сильнее сжали ее ладошку. Лив вскинула на него свои бесцветные глаза и уже не смогла опустить их. Его слова… звучали иначе — слишком горячо, слишком лично. — Когда вы понимаете друг друга без слов. Когда вы чувствуете друг друга на расстоянии. Это — не слабость. Это — сила. Слова обожгли обоих. Губы Лив приоткрылись, но не выпустили ни звука. Щёки вспыхнули лёгким румянцем, пальцы дрогнули в его руке, но она не отняла их. Не смогла. Она смотрела на него с тихим изумлением, будто не веря до конца своим ушам. Ксейден видел всё. Их переплетённые пальцы, её растерянность, отчаянную нежность Гаррика. И изнутри поднимался страх. Если драконы почувствуют её слабость, если они решат, что она недостойна, они уничтожат её. А вслед за ней — и его. Ксейден потеряет обоих. Снова будет смотреть, как люди горят в драконьем пламени. Только теперь это будут не люди отца, а его люди. Он сжал челюсть и перевёл взгляд на длинную живую шеренгу драконов. «Я не могу никого защитить. Больше не могу.» Мысль билась о своды черепа, повторяясь снова и снова, пока не осталось только одно слово: … Не могу…

***

Они шли через Долину, оставив меж собой ровно столько пространства, сколько требовалось для того, чтобы драконье пламя, если что, не забрало всех сразу. Желтоватая осенняя трава глухо шелестела под ногами, гася шаги, ветер доносил запах серы, влажной земли и чего-то настолько древнего, что сводило скулы. Драконы сидели на скалах, на земле, на стенах, создавая длинную живую шеренгу. На удивление длинную, если учесть слова Каори о том, что количество драконов, готовых обременить себя всадником неуклонно убывало. Их глаза — жёлтые, оранжевые, красные — следили за каждым шагом, впитывали каждое движение, каждый вдох. Гаррик заговорил первым. Не потому что хотел — потому что нужно было. Драконы желали слышать их голоса. — Представьте, — голос прозвучал громче, чем он планировал, — может через каких-нибудь пять… Ну, ладно, десять лет я стану командиром Басгиата. У меня будет свой кабинет. Свой дракон. Своя комната, где я смогу спать, не боясь, что кто-то всадит мне нож в спину. Я буду сидеть у камина, пить вино и смотреть, как на плацу потеют кадеты. Он замолчал, облизнул пересохшие губы. — Без войн. Без опасностей. Только я, мой дракон и… — он не договорил, заткнувшись на полуслове. Слишком много откровений для одного дня! — И я. — усмехнулся Ксейден, стараясь не прибавлять шаг. Выходило плохо. Ноги сами несли вперед, желая поскорее убраться подальше от испытующих змеиных взглядов. — Ага. Ты. Займешь место Эметтерио. М? — нашелся Гаррик, опасливо косясь на огромное зеленое чудище, склонившее рогатую башку в его сторону. Наверное, ему надлежало присматриваться, выбирать, прикидывать шансы, но все, что он мог — болтать и надеяться, что все они уцелеют. Позади Лив тихо улыбалась, уставившись на его волнистые волосы, что подпрыгивали на каждом шаге, но не видела их. Перед глазами было совсем другое — кухня в Аретии, утренний свет, пробивающийся сквозь занавески, аромат яблочного пирога. Мамины руки, пахнущие мукой и корицей. Артур, что сидел за столом и дразнил её, пока она помогала матери месить тесто. Драконы смотрели на них. Внимательные змеиные глаза скользили по лицам, по рукам, оценивали, как они двигались. Кто-то из драконов принюхивался, шумно втягивая воздух, будто пробуя их на вкус. — Я хочу проснуться в прошлом, — сказала она. Голос её был тихим, почти невесомым, но ветер донёс его до остальных. — В Аретии. До войны. До всего. Увидеть маму, папу, Артура… Услышать их голоса. Почувствовать запах маминой выпечки. Ксейден не обернулся, но слова вышли непривычно теплыми — так, как он говорил только с ней: — Твои булочки с маком были лучшими во всем Тире. Ксейден не смотрел на драконов. Только подсчитывал сколько шагов отделяет их от конца неимоверно длинной шеренги. Почти все драконы были велики настолько, что требовалось с десяток шагов крупного мужчины, чтобы миновать его, а их было полторы сотни. И каждый был риском. Лив улыбнулась — искренне, почти по-детски — и заправила серебряную прядь за ухо. — Если хочешь, я испеку. Уговорим кухарку. Она милая и не чурается… — она мельком коснулась шеи, где белизну кожи скрыл плотный темный узор. — … Меня. Голос Ксейдена потерял сталь: — Шоколадный торт, Лив. Я хочу шоколадный торт. Тот, что ты испекла, когда я проиграл Лиаму в шахматы. Помнишь? Год назад. Ты сказала, что поражение надо подсластить. Если рискнёшь пробраться на кухню — я хочу его. Лив почувствовала, как внутри неё что-то дрогнуло. Она смотрела на его широкую напряженную спину, и слова застряли в горле. Она помнила. Она помнила всё. … «Это лучше, чем делала ма… Талия…»… Так он сказал в тот день и накрыл ее руку своей, когда Лив рискнула утешительно погладить его по плечу. — Договорились, Ксэдди, — сказала она наконец, тряхнула светлой головкой и встретилась глазами… с ним. Дракон сидел на скале чуть поодаль от остальных. Сапфирово-синий он казался осколком вечернего неба волею Богов отколовшийся и упавший на земную твердь. Золотистые глаза его смотрели на неё не с угрозой, а тихим, меланхоличным спокойствием. И шрам. Длинный, белый, пересекающий его морду от глаза до пасти. Он делал его неправильным. Не целым. Таким же, как она. Она знала, что нельзя смотреть драконам в глаза. Это было первое правило. Но не могла отвести взгляд. — Лив, — тихо сказал Гаррик. — Не смотри на него. Она не ответила. Она смотрела на дракона со шрамом, и внутри неё поднималось странное незнакомое чувство. Узнавание. Родство. Он был — как она. Сломанный, но живой. Ей показалось, что сознания касается что-то тягучее, почти тёплое, — как шершавый кошачий язык, что ласково гладит её. Изнутри. Странное, необъяснимое спокойствие разлилось по венам, заставив плечи чуть расслабиться, а дыхание — выровняться. Впервые за долгое время она не боялась. Она не знала, что это было, но в этом мгновении не было места страху. Только тишина. Только шрам на его морде и золотистые глаза, смотревшие с пониманием, которого она не заслуживала. А потом — вспышка. Лив не услышала крика. Не успела. Просто увидела, как впереди, в десятке шагов от Ксейдена, коричневый дракон разинул пасть, и из неё вырвалось пламя. Оно окутало кадета — мальчишку из второго крыла, с которым они каждое утро перекидывались парой слов в столовой, пока он разливал кашу и жаловался на дежурство. Он улыбался ей, когда она проходила мимо. И теперь он горел. Он не кричал. Может, не успел. Может, пламя сожрало голос вместе с кожей. Она видела только, как его тело корчится в огне, как тень исчезает, оставляя после себя чёрный силуэт, который через мгновение рассыпался пеплом. Запах. Горящей плоти. Паленой кожи. Тошнотворный, сладкий, липкий. Он ударил в ноздри, заполнил лёгкие, и Лив почувствовала, как мир вокруг неё схлопывается. Колдир. Площадь. Кодаг. Пламя, пожирающее отца. Крик брата. Её собственный крик, который застрял в горле, когда камень впился в кожу, выжигая метку, уродуя её навсегда. Она смотрела на пепел, который ветер разносил по Долине, и не могла дышать. Она выпала из реальности. На несколько ударов сердца — всего на несколько, но этого хватило. Красный дракон слева склонил голову к ней. Он втянул воздух, принюхиваясь к её запаху. Его глаза — красные, что раскалённый уголь — смотрели на неё с холодным, оценивающим интересом. Он чувствовал её слабость. Её страх. Её сломленность. Ксейден увидел это. Почувствовал её состояние острее собственного дыхания, что не желало выходить из груди. И он знал, что сейчас будет. Он знал это с той же неизбежностью, с какой знал, что солнце завтра взойдёт. Он встретился с ней глазами. Его взгляд был холодным, но в нём не было упрёка. Только сожаление. Лив шепнула его имя. Не громко. Почти беззвучно. Её губы дрогнули, когда она увидела в его глазах то, что он не мог сказать вслух: он не мог ей помочь. — Беги! — голос Гаррика прозвучал резко, нарушая все запреты. Он шагнул к ней, разрывая дистанцию, которую они так старательно соблюдали. — Беги! Она побежала. К нему. К Ксейдену. Ноги несли вперёд, не слушаясь, не ощущая земли. Ветер бил в лицо, трава хлестала по ногам, и она чувствовала, как воздух за спиной нагревается, становится тяжёлым, опасным. Она добежала. Она врезалась в Гаррика, и он обхватил её, прижимая к себе. Ксейден стоял рядом, и они оказались вместе — трое, нарушившие все правила, все дистанции, всё, что им было сказано. Сразу несколько драконов недовольно заворчали и подались вперёд, их глаза горели гневом. Кто-то из них уже открывал пасть, готовясь испепелить тех, кто осмелился нарушить порядок. И в этот момент раздался рев. Он разнёсся над Долиной, заглушая ветер, заглушая мысли, заглушая всё. Он шёл сверху, со скалы, которую Ксейден даже не заметил, потому что не додумался посмотреть вверх. … Она… Она была там всё это время. Сидела на вершине, в самой высокой точке Долины, и смотрела на них. На Ксейдена. На Гаррика. На Лив. Она наблюдала, изучала, ждала. И теперь, когда другие драконы угрожали тому, что она уже считала своим, она обрушилась вниз, как метеор, как молния, как возмездие. Земля содрогнулась, когда она упала меж Ксейденом и растревоженными драконами. Чешуя её переливалась на свету, синяя и серебряная, точно лёд на солнце. Крылья расправились, накрыв Ксейдена, Гаррика и Лив своей тенью. Красный дракон зарычал. Но она не двинулась. Она смотрела на него — холодно, властно, не мигая. Её глаза горели злым жёлтым огнём, и в них ясно читалось предупреждение. Она не удостоила Ксейдена даже взглядом. Всё её внимание было поглощено драконами. Она стояла меж ними и мечеными — огромная, синяя, переливающаяся серебром и сталью, — и в её неподвижности чувствовалась такая власть, что даже ветер замер, боясь нарушить драконью волю. Красный дракон попытался предупреждающе рыкнуть — коротко, гортанно, но в этом звуке уже не было уверенности, только отчаянная попытка сохранить достоинство перед лицом той, кто была сильнее. Она не дала ему договорить. Двинулась с пугающей, молниеносной скоростью, что никак не вязалась с её размерами, — и в следующее мгновение её зубы сомкнулись на шее красного дракона. Не глубоко. Не смертельно. Но достаточно, чтобы он понял: она могла бы убить его. Сейчас. Без усилий. Без предупреждения. Горячая, едкая кровь брызнула на землю, шипя и прожигая жухлую осеннюю траву. Запах меди и серы ударил в ноздри, смешиваясь с влажным холодом Долины. Красный дракон взревел, больше от унижения, нежели от боли, но не посмел двинуться. Он замер, прижав голову к земле, признавая поражение. Синяя драконица разжала челюсти, отпустила его. Медленно. С достоинством. Она обвела взглядом остальных драконов, и те по очереди опускали головы, прижимали крылья к телу, уступая. Она не торопилась, давая им время осознать: она здесь, она главная, и она не потерпит угроз тем, кого сочла достойными своего внимания. Кровь капала с её морды, мгновенно впитываясь в землю, и Ксейден смотрел на неё, не в силах моргнуть. … Она защитила их… Что это значило? Значило ли хоть что-то? — Надо идти. — сказал Гаррик, подталкивая Ксейдена меж лопаток. — Она может и передумать. Не передумала. Сапфировая драконица стояла и ждала, пока они пройдут. Не торопила. Она просто была здесь, рядом, охраняя их спины, и ни один дракон не смел подойти ближе, пока она была меж ними. Когда они достигли конца Долины, драконица взглянула на них. Мельком. Её жёлтые глаза скользнули по Гаррику, Лив — и на мгновение задержались на нём, на Ксейдене. И он ощутил мощный толчок в сознание, словно незримый великан вынес с ноги дверь в его голове. «Еще одна ошибка, и я сама прикончу тебя.» — прогремел под сводами черепа низкий женский голос. Ксейден почувствовал, как он врезался в сознание — грохочущий, властный, полный презрения. Он тяжело сглотнул, не зная, радоваться ли тому, что она заметила его, или бояться того, что она уже успела вынести приговор. Драконица не стала дожидаться ответа. Развернула огромные крылья, оттолкнулась от земли и взлетела. Ветер ударил в лицо, волосы хлестнули по щекам, и он смотрел, как она исчезает в облаках, оставляя после себя только запах серы и тишину. — Что это было? — спросил Гаррик, подходя ближе. — Она… Она говорила с тобой? — Что убьёт меня, если я ещё раз ошибусь, — ответил Ксейден, не отрывая взгляда от неба. Гаррик усмехнулся, но в усмешке не было веселья. — Ты рад? Ксейден с трудом перевел взгляд на него. И в его глазах мелькнуло что-то похожее на растерянность, совсем ему не свойственную. — Я видел её раньше. Над Полосой. Я думал, что мне показалось. Но это была она. Она смотрела на меня.