5.3 Сейчас: Эйфория

***

Гаррик нёс Лив через половину квадранта, и каждый шаг, каждое его движение отдавалось в ней дрожью. Лив счастливо прижималась щекой к его плечу, вдыхала запах его кожи — дым, вино, что-то горьковато-холодное, легкое, похожее на полынь, от чего кружилась голова. Она чувствовала, как напряжены его мышцы под курткой, как быстро бьётся сердце — так сильно, что она слышала это сквозь шум ветра и пьяные голоса, эхом блуждающие под высокими сводами. Она не смотрела по сторонам. Ей было всё равно видят их или нет. Гаррик внёс её в комнату, и дверь за ними закрылась с глухим стуком, отрезав шум праздника. Внутри было темно. Только лунный свет пробивался сквозь узкое оконце, высвечивая постели, стул, старую куртку Ксейдена, небрежно брошенную на пол, и кучу хлама, которую они перед праздником успели перетащить сюда — в отдельную спальню, привилегию тех, кто пережил Молотьбу. Он замер на мгновение, прислушиваясь, и Лив знала — он проверяет, нет ли здесь Ксейдена. Комната была пуста. Он аккуратно поставил её на ноги, но не отпустил. Его руки всё ещё лежали на её талии, невыносимо горячие даже сквозь кожу новой формы. Она чувствовала, как он нервно подрагивает — огромный, сильный, опасный для любого, кто встанет у него на пути. Но сейчас он боялся. — Лив… — начал Гаррик, растерянно запустив огромную пятерню в густые вьющиеся пряди. — Ты уверена? Она смотрела на него снизу вверх, чувствуя, как эйфория, смешанная с вином, бурлит под кожей, требуя безумства. Он стоял перед ней, сбитый с толку собственными чувствами, и ждал ответа. Ждал, что она скажет нет, передумает, снова спрячется в своей раковине. — Я ни в чем не была так уверена, — тихо, но твердо ответила Оливия, и сама сделала шаг вперёд. Руки скользнули по его широкой, твёрдой груди, выше, на шею.. Она поднялась на цыпочки и коснулась губами его губ. Он замер на мгновение, а потом сдался. Его сильные пальцы скользнули в прозрачное серебро на ее затылке, лаская, путая, притягивая ближе. Он целовал её жадно, отчаянно, невыносимо пошло. Но в каждом движении чувствовалась осторожность — сдерживаемая сила, которая готова была вырваться наружу, но он не позволял ей. В голове стало пусто. Оливия больше не могла и не желала думать — только чувствовать. Его тело, его первобытную силу, его вкус, затопивший рот… Каждый его вдох касался ее губ, языка, и она жадно дышала им, теряя себя. От каждого движения по спине пробегали мурашки — холодные, но приятные. Он был везде: в её рту, дыхании, в каждой клетке тела. Кожа горела так сильно, что Лив застонала — тихо, почти беззвучно, бесконтрольно, но он услышал. Его язык углубился, и она чувствовала, как он пробует её на вкус, изучает, запоминает её. Это вышло более интимно, чем то, что они делали до этого на ступенях. Потому что этот поцелуй был не про тело. Он был про доверие. Про то, чтобы впустить кого-то в себя настолько глубоко, что остаётся только дышать им. Его губы оторвались от её губ, дыхание обожгло её щеку, шею, острые ключицы. Гаррик трепетно выцеловывал уголок губ, линию челюсти, чувствительное местечко за ушком — и каждое прикосновение языка оставляло влажную, горячую дорожку. — Ты пахнешь… небом, — прошептал он. Лив не поняла, что это значит, но улыбнулась. Широко и счастливо. Совершенно свободно. Они целовались, прижавшись друг к другу, и его пальцы скользили по её спине, по плечам, по рёбрам. Гаррик изучал её тело, запоминал каждый изгиб, каждую впадинку и выпуклость. — Я так долго хотел тебя, — прошептал он, отрываясь от её зацелованных припухших губ, чтобы перевести дыхание. — Ты даже не представляешь. Лив не ответила. Просто не могла. Вместо этого она запустила пальцы в его волосы, чтобы притянуть его обратно к своей шее. Он понял без слов. Горячие, влажные губы коснулись кожи, оставляя дорожки огня, и Лив задышала чаще. Гаррик коснулся ее языком, выводя неведомые узоры поверх уродливых завитков метки. Ее гортань сладко завибрировала под ним в едва сдерживаемом стоне. Гаррик пытался сдерживаться, контролировать каждое движение, концентрируясь на откликах ее тела, но каждая ее реакция пробивала сверху до низу электрическими разрядами, оседая приятной тянущей болью в паху. Жадные губы чувственно всосали прозрачную кожу в основании шеи, оставляя метку, и Лив низко гортанно простонала, выгибаясь ему навстречу всем телом. Дрожь судорогой прошла по всему телу Гаррика, и на миг он отключился… … а очнулся, когда куртка соскользнула вниз с плечей Лив, открыв тонкую рубашку. От которой Лив освободилась сама, на миг оробев под горячим возбужденным взглядом. — Ты красивая, — сказал Гаррик с неприкрытым восхищением в голосе. — Ты самая красивая, Лив. Он не врал. До квадранта у него было несколько кратковременных связей, но ни одна женщина не смогла забраться под кожу Гаррику Тэвису так глубоко, как Оливия, которая… …никогда не чувствовала себя красивой. Может, только в далеком прошлом, когда все они еще были целыми. После ей не нравилась та, что смотрела из зеркала пустыми бесцветными глазами. Всегда слишком бледная, почти прозрачная, с огромной темной меткой, что неизменно притягивала взгляды. Но сейчас, глядя в глаза Гаррика, непривычно уязвимого с этим своим затуманенным взглядом, она хотела верить ему. Он опустился на колени. Это вышло так неожиданно, что она не сдержала улыбку. Гаррик, огромный, сильный, стоял перед ней на коленях и смотрел на неё снизу вверх, как на богиню. Лив моргнула, пытаясь вспомнить, когда он избавился от куртки, но не смогла. От вина память искажалась, и ей казалось, что было только сейчас. Гаррик склонился к ее ногам, чтобы распутать шнурки, а после взял за лодыжку, поднял ногу и медленно, осторожно стянул ботинок. Потом второй. Его пальцы коснулись стопы, и Лив вздрогнула — не от холода, от его прикосновения. Он поднял на неё взгляд, скользя пальцами по икре, поднимаясь выше — к колену, к бедру, туда, где кожа была особенно чувствительной. Лив задержала дыхание, когда он коснулся задней поверхности бедра, мягко поглаживая, дразня. Даже сквозь кожу форменных брюк это было слишком. Ее редко касались другие люди. Только Ксейден, Сол, Лиам… И теперь любое прикосновение выходило ожогом. — Гаррик… — выдохнула она, кусая губы. — Я здесь, — ответил он, и его губы коснулись её живота — чуть выше пупка. Для этого ему пришлось осесть на пятки. — Я здесь. Он целовал её кожу, медленно, благоговейно, будто она была святой. Живот, ребра, ложбинку меж грудей — каждое прикосновение его губ отправляло дрожь по всему телу, заставляя её пальцы сжиматься в его волосах. — Смотри на меня. — попросил Гаррик. И Лив смотрела, как наклонил голову и провёл языком по её соску — медленно, дразняще, чувствуя, как он твердеет от его прикосновения. Она вздохнула, коротко, надрывно, и её колени дрогнули. Ноги стали ватными, будто разом утратив всякую твердость. Гаррик повторил с другой стороны, втягивая сосок глубоко в рот, посасывая, покусывая. Она вцепилась в его волосы сильнее, и он услышал, как её дыхание остановилось на длинном вдохе. Лив качнулась, но он поймал её, придерживая за бёдра и талию. — Можно? — спросил он почти беззвучно, подцепив пальцами пояс брюк. В его глазах было что-то такое, что заставило её сердце биться быстрее. Не только похоть. Благоговение. Она кивнула, и кожа тут же сползла вниз, оставив ее в одних только трусиках. Пальцы Гаррика тут же коснулись её бёдер, скользнули по краю белья, дразня, но не переступая границу. Он ждал, пока она осознает, откликнется, пока не почувствует, что готова. Она подалась вперёд, прижимаясь к нему, и зашептала: — Пожалуйста… Гаррик поднялся единым слитным движением, подхватил её на руки и опустил на постель, перепутав свою и Ксейдена. Простыни были прохладными под спиной, но Лив не чувствовала холода. Всё её тело горело, требуя прикосновений. Он навис над ней, и она почувствовала, как его нешуточный вес давит на матрас, как его тело накрывает её собой. Она была маленькой под ним, хрупкой, и это чувство — быть накрытой им, быть защищённой — было лучшим, что Лив испытывала в жизни. — Я боюсь сделать тебе больно… Очень боюсь… — сказал Гарик с мольбой в голосе. — Ты не сможешь сделать больнее, чем уже было. Это невозможно. — улыбнулась она, изучая его тело кончиками пальцев. Под левой ключицей бугрился шрам. Лив не знала откуда он, но он походил на те, что покрывали спину Ксейдена, и она невольно вздохнула, представив на его месте рану. Гаррик снова поцеловал её — медленно, глубоко, и она чувствовала, как его язык двигается во рту, имитируя то, что должно было произойти ниже. Кожа к коже. Так сладко, что почти больно. Гаррик касался ее, трепетно считывая каждую дрожь, пока Лив окончательно потеряла контроль, не в состоянии ни о чем думать. Только задыхаться, выгибалась навстречу, чувствовать, как его пальцы находят чувствительные места, как они дразнят, ласкают, доводят до исступления. — Ты дрожишь, — прошептал он, и она кивнула. — Не от страха. Он улыбнулся. Его взгляд был тягуч и сладок, как первый мед. — Я буду… осторожен, — пообещал он, и его рука скользнула по бедру, поднимаясь выше, касаясь белья. Она выгнулась навстречу, чувствуя, как его пальцы находят самое чувствительное место, как дразнят, ласкают, заставляя её забыть, как дышать. — О, Боги… — простонала она, запрокинув голову далеко назад, и он замер, жарко дыша ей в шею. — Всё хорошо? — Кажется, я не выдержу… Это… Это… — шептала она в исступлении. — Еще. Он продолжал — медленно, осторожно, давая ей время привыкнуть. Она цеплялась за его плечи, царапала острыми ноготками, зарывалась пальцами в волосы, чувствуя, как внизу живота стягивается тугой узел, сладостно пульсирующий в такт его движениям. Пьяная и перевозбуждения, Лив не понимала, что именно Гаррик делает с ее телом. Ей было плевать сколько его пальцев растягивает ее лоно. Лишь бы это не прекращалось. Терпеть дольше было невозможно. Гаррик чувствовал, что еще один стон, еще одно движение бедер навстречу его пальцам столкнут его за грань. Он знал, что она готова. Соль выступала на перегретой коже, а смазка сочилась из ее тела пряными каплями, сводя с ума обилием. Он боялся, что тело Лив не откликнется на его старания, но она таяла под ним, неумолимо приближаясь к завершению. — Прости… Я не могу… Дольше не могу… — прошептал он, нервно сжав себя через штаны, что так и остались на нем, болезненно сдавливая переполненный кровью член. Гаррик не спешил расставаться с остатками одежды, боясь, что Лив испугается его размера, который вышел под стать всему остальному. Нехотя отстранившись, он думал только о том, что слишком велик для ее тела. Что это выйдет пыткой, которую Лив не заслужила. Ей нужен кто-то… Кто-то… От мысли, что с ней мог быть кто-то другой, закружилась голова. — Гаррик, прошу… — всхлипнула Лив, будто почувствовав его замешательство. Ее ручка скользила по его спине, неконтролируемо прихватывая кожу. Невыносимое напряжение сладко тянуло низ живота, заставив сжать бедра и дернуть тазом. Мало. Как же мало… — Мне нужно… Мне нужно это… Гаррик замер в нерешительности. Она была такой маленькой под ним. Такой хрупкой. И он боялся, что если сделает ещё один шаг — сломает её. Немного очнувшись, Лив взглянула в его напряжённое лицо, сведённое судорогой сомнений. Он смотрел на неё, и в его глазах была борьба — желание и страх, смешанные в тугой узел. — Лив… — начал Гаррик тихо. — Я… я не знаю… Я слишком… Он замолчал, не в силах договорить. Его рука дрогнула, когда он потянулся к краю своих брюк, и замерла. Он смотрел на Лив, и в его взгляде было что-то, чего она никогда не видела раньше — страх. Не страх за себя. Страх за неё. — Что? — спросила она. Дыхание выходило тяжелым от возбуждения, и унять его никак не удавалось. Гаррик сглотнул. Его кадык дёрнулся, и он отвёл взгляд, чувствуя, как кровь приливает к лицу горячей волной. — Я… я боюсь, что ты испугаешься, — сказал он неловко. — Что ты посмотришь на меня и… и передумаешь. Лив приподнялась на локтях, глядя на него. Гаррик поник. Огромный, сильный, способный разорвать половину квадранта голыми руками. И сейчас он боялся показать себя. Боялся, что она отвернётся. — Гаррик, — мягко прошептала она, нежно касаясь его спины. — Посмотри на меня. Он поднял глаза. В них было столько страха, что у неё сжалось сердце. — Я чувствовала тебя через одежду, — сказала она, и уголки её губ дрогнули в улыбке. — Я понимаю, какой ты. Он смотрел на неё, не веря. Его пальцы всё ещё сжимали край брюк, и она видела, как он борется с собой. Она протянула руку и коснулась его пальцев, сжимающих ремень . Он вдернулся, но не отстранился, и Лив медленно, очень медленно, отодвинула его руку и сама потянулась к краю его брюк. — Позволь я сама, — прошептала она. Гаррик подчинился, опустившись на спину. Он смотрел на неё, чувствуя, как её пальцы касаются его кожи, как она медленно стягивает ткань вниз. Он задержал дыхание, когда брюки скользнули по его бёдрам, открывая его полностью. Лунный свет падал на его тело, высвечивая мощные бёдра, твёрдый живот, напряжённые мышцы. И его член — твёрдый, пульсирующий, огромный. Такой огромный, что на мгновение у Лив перехватило дыхание. От того, какой он был. От того, что это был он. Он лежал перед ней обнажённый, уязвимый, и ждал её реакции, как приговора. Она видела, как сведена его челюсть, как сжимаются кулаки, как он готовится к тому, что она отвернётся. — Ты… — начал он. — Ты видишь? Я слишком… — Идеальный, — восхищенно вздохнула она, бережно обхватывая его рукой. — Ты идеальный. — Нет. Боги, нет… — громко простонал Гаррик, ощутив, как ее ручка пришла в движение, слегка сдавливая перевитый венами член. Противиться было невозможно. Он улетал от ее жаркой ласки и от вида хрупкого обнаженного тела, манящего каждой выпуклостью. Бедра сами дернулись навстречу ей, но Лив остановилась и потянула его на себя. Неловко, но настойчиво, заставила накрыть себя всем весом, прижаться так тесно, что биения сердец слились в единый надрывный ритм. Она обвила его ногами, притягивая ближе, и его член коснулся её бедра — горячий, пульсирующий. — Я никогда не боялась тебя, — прошептала она ему в губы. — Никогда. — Лучше бы боялась… Его руки забрались под ее спину, притягивая ближе, и Гаррик поцеловал её — глубоко, отчаянно, сбрасывая последнюю броню. Она чувствовала, как его тело прижимается к ней, как его дыхание смешивается с её дыханием, как он наконец позволяет себе быть с ней. — Я люблю тебя, — шептал он, не соображая уже ничего. — Я люблю тебя, Лив. О, Малек… Я так тебя люблю. Она не ответила словами. Вместо этого она притянула его к себе и прошептала: — Всё хорошо. Иди ко мне. Она вскрикнула — не от боли, от ощущения, от того, как он заполнил её собой. Будто бы не только изнутри, но и снаружи. Везде. Он был везде. Он был огромным, и Лив чувствовала себя наполненной, целой, растянутой. Гаррик замер, часто дыша через нос. — Всё хорошо? — спросил он, а перед глазами мир шел алым от усилий, которые он прилагал, чтобы не толкнуться на всю длину в ее тугую, дрожащую плоть, восхитительно влажную. Горячую… — Да, — выдохнула она. — Боги, да. Он начал двигаться — медленно, осторожно. Каждое движение отзывалось в ней вспышками удовольствия, оттененными легким призраком боли. Она чувствовала, как он заполняет её, как его дыхание сбивается в такт её дыханию. — Чувствуешь? — стонами срывалось с губ Гаррика, пока он терял себя в ней. — Чувствуешь, как сильно я тебя хочу? Она не могла ответить. Слова застревали в горле, растворяясь в ощущениях. Только низкие вибрирующие всхлипы вырывались из груди на каждом толчке, и она чувствовала, как он реагирует на каждый звук, как его движения становятся быстрее, глубже, отчаяннее. Он ускорился, и Лив накрыло горячей волной. Всё тело свело мощной судорогой. Она вскрикнула, впиваясь ногтями в его плечи, и он сдавил её в объятиях, прижимая к себе. — О, Малек, — выдохнул он, утыкаясь лицом в её шею. — Ты убьёшь меня, Лив. Он кончал, и она чувствовала, как его тело содрогается от напряжения, и наслаждалась этим. Он целовал её шею, её лицо, шепча что-то сбивчивое, и она не могла разобрать слов. Ей было всё равно. Она чувствовала его, его руки, его дыхание, его вес, который накрывал её собой, делал её невесомой. Потом они лежали в темноте, прижавшись друг к другу, и Лив чувствовала, как его дыхание постепенно выравнивается, как он гладит её по спине. Она прижалась щекой к его груди, слушая, как бьётся его сердце, и улыбнулась в темноте. — Ты невероятная, — восхищенно прошептал Гаррик. Его пальцы лениво перебирали серебряные пряди, и от этого прикосновения по позвоночнику разбегались мурашки. Лив подняла голову, чтобы посмотреть на него. Лунный свет падал на его лицо, высвечивая резкие скулы, тяжёлую челюсть, припухшие от поцелуев губы. Он был прекрасен — по-мужски, грубо, совершенно нечеловечески красив. Она провела пальцами по его щеке, уколовшись подушечками о лёгкую щетину, и улыбнулась, когда он приоткрыл глаза. — Ты на что смотришь? — спросил он сонно. — На тебя, — ответила она просто. Гаррик довольно дернул уголком рта, и притянул её ближе, утыкаясь носом в макушку. Она чувствовала, как его дыхание касается её волос, как его руки обхватывают её, согревая, защищая. И внутри нее, где-то на уровне сердца, было так тепло, так нежно, так горячо, что она боялась, что не выдержит и расплачется. Она вдруг подумала о том, какая пропасть между ними. Он — огромный, сильный, красивый. А она — бледная, сломленная, слабая, с меткой на пол-лица, от которой люди отводили взгляды. Она не была достойна его. Она знала это. Но в ту же секунду мысль натолкнулась на стену — тёплую, живую, непоколебимую. Он лежал рядом, его рука лежала на её бедре, его дыхание касалось её кожи, и он смотрел на неё так, будто она была единственным, что имело значение в этом мире. Она заставила себя прогнать сомнения. Силой воли. Сегодня им не было места. Она снова посмотрела на Гаррика. На его лицо, которое казалось высеченным из гранита — резкие скулы, мощная челюсть, чуть скошенный нос, который делал его ещё более человечным, ещё более настоящим. На его глаза — тёплые, карие, с золотистыми лучиками, которые появлялись, когда он улыбался. Они были добрыми. Даже когда он злился, они оставались добрыми. Она перевела взгляд на его губы — припухшие от поцелуев, мягкие, смешливые. Губы, которые целовали её так, будто она была бесценной. Губы, которые шептали её имя, как молитву. Провела пальцами по его волосам — дивным, вьющимся, тёмным, которые всегда были слегка растрёпанными, будто он только что встал с постели. Он был красивей Ксейдена. Она никогда не призналась бы в этом вслух, но внутри себя она знала это. Ксейден был красив — холодной, опасной красотой, которая заставляла людей бояться и восхищаться одновременно. Но Гаррик был другим. Он был тёплым. Живым. Настоящим. Она вспомнила, как он сражался в душевой. Как раскидал людей Алика, не думая о последствиях. Как не поморщился, когда нож вошёл в его плечо — только посмотрел на торчащий клинок с холодным спокойствием и пошёл дальше. Она видела это. Она помнила каждое движение его тела — мощного, быстрого, смертоносного. Он сражался за неё. Он рисковал жизнью ради неё. И от этой мысли внутри неё разливался жар. Она придвинулась, прижимаясь к нему всем телом, и почувствовала, как его руки сжимаются на её талии, притягивая ещё ближе. Он что-то пробормотал во сне — неразборчиво, тепло, и она улыбнулась в темноте. Сегодня он был её. И она была его. Даже если она не была достойна его — он выбрал её. И этого было достаточно. Она закрыла глаза, чувствуя, как его дыхание касается её макушки, как мощные руки обхватывают её, защищая от всего мира. Кошмары молчали. Внутри горел свет. Она уснула, улыбаясь.

***

«Теперь о деле», — Сгаэль полностью изменила тон, давая понять, что откровения закончились. Ксейден тяжело вздохнул и запрокинул голову навстречу небу, упираясь затылком в ее чешую. Вымотанный до предела, он мечтал только о том, чтобы этот бесконечный день закончился, но тот упорно не желал отпускать его. «Поромиэль падет. — холодно констатировала Сгаэль ужасный факт, — Им нечего противопоставить алой чуме. Они сдают город за городом. Бреннан полагает, что через три-четыре года с ними будет покончено. Следующий будет Тиррендор. И к этому моменту вы должны быть готовы сражаться. Вы — лучшее, что у нас есть.» Ксейден зажмурился. Перед глазами стоял Кордин — прекрасный, как юная дева, сплошь из лазури и перламутра. С террасами садов, уходящими в самое небо. Воздушный замок виконта Текаруса… И ее. … Катриону… Ту, с кем он был связан долгом и постелью. Он запомнил ее в роскошном платье цвета бургундской розы. С обнаженными плечами и дерзкой улыбкой на полных губах. Она была воином, а значит ее ждала гибель. — Мы? — с нотой удивления уточнил Ксейден, пытаясь избавиться от неуместных чувств. «Вы. Меченные. Дети Отречения. — недовольно пояснила Сгаэль, заворочавшись. — Если думаешь, твоя метка — только оберег от чар Мельгрена, ты идиот. На пороге поражения Фен Риорсон приказал Алис Майри сотворить невозможное. Чары сотканные из магии Моронга, укрепленные силой самого могущественного дракона Наварры, вплавленные в ваши тела, дадут каждому из вас силу, которой еще не видел мир. Вы станете идеальным воинами. У каждого из вас будет по две печати.» Ксейден медленно выпрямился, отрывая затылок от её чешуи. Слова Сгаэль врезались в сознание, как клинки, — холодные, острые, неумолимые. Он пытался переварить услышанное, но оно не укладывалось в голове. Слишком много. Слишком быстро. Слишком невероятно. — Две печати? — переспросил он, голос звучал глухо, будто из-под толщи воды. — Ты хочешь сказать, что у каждого из нас будет вторая печать? Помимо той, что от дракона? «Именно так, — подтвердила Сгаэль с ощутимым удовлетворением от того, что она наконец полностью завладела его вниманием. — То, что Алис Майри и Моронг вплели в ваши тела, — это не просто защита от Мельгрена. Это спящая магия. Вторая печать, которая пробудится, когда вы достаточно сроднитесь со своими драконами». Ксейден сжал кулаки, чувствуя, как под пальцами пульсирует кровь. Он думал о шрамах на своей спине — ста семи именах, вырезанных на его коже. Он думал о том, что каждое имя принадлежало кому-то, кто теперь был связан с ним. Он думал о Лив, о Гаррике, о Солейл, о Киране — о всех, кто носил эти метки вместе с ним. — И какими они будут? — спросил он. — Эти вторые печати? «Не знаю, — честно ответила Сгаэль. — Никто не знает. Печать — это отражение сущности всадника. Она зависит от того, кто вы есть в самой своей глубине. От того, что вам нужно для выживания. Вторая печать — не исключение. Она будет тем, что вы носите внутри себя. Тем, что сделает вас сильнее». Ксейден закрыл глаза. Внутри ворочалось причудливая смесь из страха и предвкушения. Он вспомнил слова Каори на лекции: «Печать — это не просто дар. Это вы сами». И теперь он знал, что эта его самость станет двойной. — Значит, у каждого из нас будет вторая печать, — повторил он, пробуя слова на вкус. — И мы должны научиться использовать их. До того, как Поромиэль падёт. «Да. И я позабочусь о том, чтобы твоя проснулась как можно быстрее, — ответила Сгаэль с особой гордостью. — Ты будешь сильнее любого всадника в этом квадранте. Твоя печать — моя печать. Одна из твоих печатей — от меня. Это беспрецедентно. Но твоя вторая печать, та, что спит внутри тебя, — она будет принадлежать только тебе.». Он повернул голову, чтобы посмотреть на неё — на её переливающуюся чешую, на жёлтые глаза, которые смотрели на него с тем же холодным вниманием, что и всегда. — Как я узнаю, что она проснулась? — спросил он. «Как все, — сказала Сгаэль. — Это будет как огонь. Как вспышка. Как удар. И когда это произойдёт, ты будешь знать, что делать. Твоё тело вспомнит то, что твой разум ещё не понял. Тысячи лет тирской рунной магии и моя сила — это не просто удача. Это оружие. Это — судьба». Ксейден хотел задуматься. Хотел попытаться представить, какая печать могла бы пробудиться в нём — что ему нужно больше всего, что скрыто в самой глубине его существа. Но Сгаэль не позволила ему такой роскоши. «Эмпирей расколот, — сказала она, не терпящим возражений тоном. — Многие драконы устали от лжи Кодага. От приказов, которые ведут к смерти. От того, что король Таури и его советники прячут голову в песок, пока вейнины пожирают континент. Мы больше не хотим поддерживать этот фарс». Ксейден кивнул. «Те драконы, что выбрали вас, — меченых, — пришли именно за этим. Они хотят правды. Они готовы сражаться. Они — мои. Все, кроме одного». Сердце Ксейдена замерло. Он уже знал ответ. Знал, кто этот «один», и от этого внутри него разлился холод. — Молвик, — сказал он, и это прозвучало не как вопрос. «Да, — с заметным раздражением подтвердила Сгаэль. — Дракон девчонки Лоял. Он пришёл сам и взял её. И теперь он знает всё, что знает она». Ксейден сжал кулаки. — Что значит «всё»? «Всё, Риорсон. Он вошёл в её сознание, как только она коснулась его. Её воспоминания, её страх, её боль — всё это теперь у него. Он знает об Аретии. Он знает о твоей семье. Он знает о Бреннане. Он знает о Поромиэле. Он знает всё, что знает она». Ксейден медленно выдохнул, чувствуя, как внутри поднимается холодная ярость. — И ты позволила этому случиться? «Я хотела прикончить его на месте, — прорычала Сгаэль. — После Молотьбы я прижала его к стенке. Я была готова разорвать его глотку и испить его крови. Он испугался и присягнул мне. И он уже начал вливать в неё магию. Не так много, чтобы пробудить печать, если таковая вообще будет, — но достаточно, чтобы начать менять её изнутри. Сделать зависимой. Если бы я убила его, она бы умерла. Ты знаешь, что всадник без дракона — мёртв». Ксейден молчал. Внутри него бушевала буря, но он не позволял ей вырваться наружу. Он знал, что Сгаэль права. Она сделала единственный возможный выбор. «Я прижала его, — продолжила она. — Я дала ему понять, что если он попытается предать — я убью его. И я убью, Риорсон. Не задумываясь. Пока что он с нами. Но насколько ему можно доверять… я не знаю». До боли прикусив губы, Ксейден думал о Лив. О том, как она улыбалась сегодня вечером. О том, как она смотрела на Гаррика. О том, как она изменилась. И теперь он знал — она изменилась не только потому, что выбрала дракона. Она изменилась потому, что дракон выбрал её. И эта связь уже сейчас была глубже, чем он думал. — Она должна жить, — сказал он тихо. — Лив должна жить. «Я знаю, — ответила Сгаэль, и в голосе её послышалось недовольство. — Я не собираюсь убивать девчонку. Она — одна из ваших. Но если Молвик предаст нас, я убью его. И она умрёт вместе с ним.». Ксейден повернул голову и посмотрел на неё. В его взгляде была сталь, которой она ещё не видела. — Она умрёт только через мой труп, — сказал он, и голос его был ровным, холодным, безжалостным. Сгаэль фыркнула — низко, гортанно, недовольно. «Ты слишком много на себя берёшь, Риорсон. Девчонка — не твоя ответственность. Она — взрослая женщина. Она сделала свой выбор. Если этот выбор убьёт её — это её вина, не твоя». — Она — моя, — сказал он. — И я не позволю ей умереть. Ни из-за Молвика. Ни из-за тебя. Ни из-за кого бы то ни было. Сгаэль замолчала. Он чувствовал, как она смотрит на него — холодно, оценивающе, изучающе. В её глазах раскаленными углями пылало раздражение. «Ты невыносим, Риорсон», — сказала она наконец, в голосе её опять появилась насмешка. Ксейден снова прислонился к её боку, чувствуя, как её тепло разливается по телу, успокаивая бушующую внутри бурю. — Ты всегда такая… вредная? — криво усмехнулся он. «Только с теми, кто этого заслуживает. А ты, Риорсон, заслуживаешь. Тебе полезно, когда тебя сбивают с ног». Он хотел ответить, но слова застряли где-то в горле. Он чувствовал, как тело наливается тяжестью, как мысли теряют остроту. Тепло, что шло от её бока, проникало в его тело, медленное и тягучее, невыносимо приятное. «Ты устал, Риорсон». — Я в порядке, — сонно откликнулся он. «Ты врёшь. Ты всегда врёшь, когда дело касается тебя. Но меня ты не можешь обмануть». Он хотел возразить, но губы уже не слушались. Голова тяжелела, тело наливалось свинцом. Он чувствовал, как её магия входит в него, мягкая и тёплая, как дыхание. «Спи, Риорсон. Здесь ты в безопасности». Он не успел ответить. Тяжелая голова упала на её бок, и он провалился в темноту. Сгаэль сидела неподвижно, чутко прислушиваясь к тому, как медленно выравнивается его дыхание, как становится спокойным, безмятежным. Она смотрела на реку, на холодную воду, что неслась мимо, и слышала, как ветер гуляет по берегу. «Такой хрупкий…» С берега дул ледяной ветер, и она медленно, осторожно, чтобы не разбудить, накрыла Ксейдена крылом — огромным, тёплым, как одеяло из чешуи и огня. Он спал на её боку, маленький и беспомощный, и она терпела. Она терпела его вес, его дыхание, его близость. Она терпела потому, что он был её.

***

Голова раскалывалась. Каждый удар сердца отдавался тупой пульсацией в висках. Сквозь сомкнутые веки пробивался серый утренний свет — слишком резкий, слишком требовательный. Лив не сразу поняла, где она. Тело было чужим — тяжёлым, ватным, будто она не спала, а провела всю ночь в бесконечном, изматывающем беге. Простыни пахли потом, вином и ещё чем-то — тёплым, мужским, чужим. Она медленно повернула голову, и сердце пропустило удар. … Гаррик… Он лежал рядом, раскинувшись на спине, и его лицо было безмятежным, почти детским во сне. Одна рука всё ещё покоилась на её бедре — тяжёлая, горячая, и Лив смотрела на неё, чувствуя, как внутри разливается приятное, болезненно-сладкое тепло. Было хорошо, спокойно и хотелось, чтобы он не убирал руку. Никогда. Чтобы он обнял её, притянул ближе, и она могла бы спрятаться в его тепле, забыв о том, что снаружи есть мир. Но, к сожалению, мир был. Лив медленно села и потянулась за простынью, желая прикрыть грудь. Замерла. Внутри что-то шевельнулось — влажное, тёплое, чужое. Она почувствовала, как из неё вытекает сперма Гаррика, смешанная с её собственными соками, соскальзывая по внутренней поверхности бедра липкой, тягучей струйкой. Она опустила взгляд. На её бёдрах, на бледной коже, блестели прозрачные капли с алыми прожилками. Кровь. Совсем немного, смешанная с влагой, оставшейся после ночи. Она смотрела на это, не в силах пошевелиться, и внутри неё всё оборвалось. Это было реально. Это случилось. Она отдала ему себя, и теперь это было написано на её теле — прозрачными каплями и тонкими алыми нитями. Она не знала, что чувствовать. Только смотрела на следы, оставленные на её коже, и внутри щемило от невозможной смеси противоречивых чувств — нежности и ужаса. Лив провела пальцами по бедру, стирая влагу, и на мгновение зажмурилась, чувствуя, как кожа горит под прикосновением. Она пахла им. Пахла собой. Пахла тем, что произошло. — О, Боги… — одними губами шепнула Лив, совершенно не понимая, что теперь делать. Как смотреть ему в глаза, когда он проснётся? Что скажет Ксейден, если… когда узнает? А главное: что это значило — для неё, для них, для завтрашнего дня? Она хотела этого. Она хотела его. Вчера, в темноте, под звёздами, это было единственным, что имело значение. Но сейчас, в этом холодном утреннем свете, когда эйфория утихла, а от вина осталась только горечь на языке и головная боль, всё было иначе. И Лив не знала, как с этим быть. Лив осторожно, стараясь не разбудить Гаррика, выскользнула из постели. Он что-то пробормотал во сне, и её сердце пропустило удар, но он не проснулся. Холодный воздух коснулся кожи, заставив вздрогнуть. Желая поскорее прикрыться, она быстро натянула рубашку — не свою, его, слишком большую, доходившую до середины бедра. Она пахла им, и этот запах кружил голову, смешиваясь с тошнотой и страхом. Тихая, как мышь, она на цыпочках бродила по комнате, подбирая свои вещи, разбросанные по комнате. Куртка — у стула. Брюки — на полу, у кровати. Она натянула их на дрожащие ноги, чувствуя, как пальцы не слушаются. Всё внутри кричало: «Останься. Ложись рядом. Пусть он проснётся и обнимет тебя». Но другой голос — более тихий, холодный, рассудительный — шептал: «Уходи. Нужно подумать. Нужно понять, как с этим быть.» Лив замерла у двери, точно затравленный зверек, и оглянулась на Гаррика. … Слишком красивый… Слишком сильный. Слишком живой. Для нее — слишком. Закусив губы, Лив смотрела на его спокойное лицо, на тени, что ложились на скулы, на красивые губы, чуть припухшие после ночи, и внутри неё поднималась знакомая, липкая волна. Та, что приходила, когда она позволяла себе поверить, что может быть счастлива после…. Всего. «Ты красивая… Ты самая красивая, Лив…» — эхом перекатились под сводами черепа его слова. Она слышала это. Он говорил это снова и снова, вплетая слова в поцелуи, в дыхание, в каждый толчок. Он говорил, что любит её. Что она — его воздух. Что он не знает, как жил без неё. Но это не могло быть правдой. Она знала. Должно быть, он был просто так же пьян, как она. От вина, от эйфории, как и все они после Молотьбы. Или ему просто нужна была женщина. А она просто оказалась под рукой — слишком доступная, слишком слабая, слишком доверчивая. Опьяненная тем, что выжила на Молотьбе. Лив нервно моргнула, чувствуя, как к горлу подступает ком. Слова Гаррика были слишком сладкими, чтобы быть правдой. Она знала, что он не думал так на самом деле. Не мог думать. Она была некрасивой — всегда была некрасивой, со своей бледной кожей, с огромной меткой, с пустым взглядом, который люди боялись встречать. А он был… слишком другим. Она не была достойна его слов. Его любви. Его нежности. Она выскользнула за дверь, прижалась спиной к холодному камню, и пыталась просто дышать. Вдох. Выдох. Ещё раз. Голова кружилась, в горле стоял ком, ноги дрожали, а низ живота тянуло непривычной, ноющей болью, которая напоминала о нем внутри ее тела. Лив зажмурилась и попыталась собраться с мыслями, но те метались из крайности в крайность стайкой перепуганных пташек … Можно было сделать вид, что ничего не было. Сказать ему, что она была пьяна. Что не помнит. Что это ничего не значило. Он поймёт. Он должен понять. Ему будет легче, если он подумает, что она не хотела этого. Что это была ошибка. Он сможет забыть… …Или… Или… … Наоборот… Позволить себе быть с ним… Боги! Если бы Гаррик не говорил всех этих слов… Если бы она не хотела поверить каждому… Лив запрокинула голову назад, больно приложившись затылком о камень, и открыла глаза. Ксейден стоял в десяти шагах от неё, прислонившись плечом к стене. Его руки были скрещены на груди, лицо — непроницаемо, как каменная маска. Но глаза — чёрные, с золотистыми искрами — смотрели на неё с особым холодом. Он стоял там, должно быть, уже давно. Достаточно долго, чтобы увидеть, как она выскользнула из его комнаты. Достаточно долго, чтобы понять, где она провела ночь. Достаточно долго, чтобы всё сложить в голове. Лив почувствовала, как земля уходит из-под ног. Сердце пропустило удар, потом забилось где-то в горле, судорожно, панически. Щёки вспыхнули горячим румянцем. Она знала какой он видит её — в рубашке Гаррика, с растрёпанными волосами, насквозь пропахшей сексом. Он не мог не понять, что произошло. — Ксейден… — выдохнула она с дрожью в голосе. Малек знает от чего, но перед ним Лив ощущала себя маленькой и грязной. Хотелось провалиться сквозь землю, лишь бы он не смотрел на нее так. — Мы обсудим это позже, — холодно сказал он. — Иди к себе. Лив кивнула, но ноги не слушались. Она стояла на месте, не в силах пошевелиться, будто парализованная. Тело отказывалось подчиняться, будто всё, что в ней было — страх, стыд, паника — превратилось в камень. Ксейден не стал ждать её реакции. Толкнул дверь и шагнул внутрь, закрыв её за собой с глухим стуком. Лив осталась стоять в коридоре. Она знала, что должна уйти. Должна бежать. Но ноги не слушались. Она стояла, вцепившись пальцами в стену, и слушала. Сначала тишина. Потом — его голос. Низкий, ледяной, безжалостный. Он не кричал, не повышал голоса, но от этого было ещё страшнее. — Ты позволил себе лишнего, Гаррик, — сказал Ксейден. — Ты думал головой, когда вёл её сюда? Ты думал о том, что будет завтра? Или тебе было плевать? Лив зажмурилась, чувствуя, как слова впиваются в неё раскаленными иглами. Она не должна была слушать. Она должна была уйти. Но она стояла. — Она слабая, — продолжал Ксейден с напором. — Ты знаешь это. Я знаю это. Она не может быть с тобой на равных. Она будет тянуть тебя на дно. И однажды ты подставишься из-за неё. Это будет стоить тебе жизни. Лив прижала руку ко рту, чтобы не закричать. — Это не твоё дело, — услышала она твердый голос Гаррика. — Это не твоё дело, Ксейден. — Нет, — ответил Ксейден. — Здесь всё моё дело. Ты, она, каждый из вас — моё дело. Потому что это я буду собирать куски, когда вы разобьётесь. Отношения — роскошь, которую мы не можем себе позволить. Мы не знаем, доживём ли до выпуска. А ты ведёшь себя так, будто у вас… у нас есть будущее. Горячие слёзы жгли глаза. Лив хотела заплакать, разрыдаться в голос, как когда-то в детстве, когда мир был проще, а боль — менее острой. Сдержалась. Сцепила зубы, сжала кулаки, впилась ногтями в ладони, чтобы не дать волю чувствам. Потому что… …Ксейден был прав… Ксейден, мать его, Риорсон всегда был прав. Она была слабой. Ничтожной. Бледной тенью, которая цеплялась за других, потому что не могла стоять на ногах. Гаррику нужна была яркая, сильная, решительная женщина. Та, кто сможет сражаться с ним на равных. Та, кто не будет бояться мира. А она… она была просто пустой девочкой, выгоревшей изнутри вместе с отцом и братом посредь площади в Колдире. — Это нужно прекратить, — меж тем продолжал Ксейден. — Пока всё не зашло слишком далеко. Пока вы оба ещё можете выйти из этого без потерь. Лив зажмурилась и кивнула, соглашаясь с ним. — Иди ты нахер, Риорсон, — вдруг сказал Гаррик. Он злился. Это чувствовалось в угрожающих грассирующих интонациях, в глубине тона. — Иди нахер со своей заботой. Мы не твои вещи, чтобы ты решал как нам жить. Лив открыла глаза. Сердце пропустило удар. Это было невозможно! Она не верила собственным ушам. Гаррик только что послал Ксейдена. Гаррик, который всегда слушался, который всегда был верным другом, соратником, единомышленником. Он грубил Ксейдену. Ради неё. «Он готов идти против него, — подумала она. — Из-за меня». Внутри дрогнуло. Те слова, что он шептал ночью — «ты красивая», «я люблю тебя», «ты — мой воздух» — больше не казались ей случайными. Он говорил это не потому что был пьян. Он говорил это, потому что так чувствовал. Но это ничего не меняло. Ксейден всё равно был прав. Она была слабой. Она всегда была слабой. И если она позволит себе поверить, если она позволит себе быть с ним — она разрушит его. Она станет его слабостью. Его ошибкой. Его гибелью. Лив прижала ладонь к губам, чувствуя, как дрожат пальцы. — Знаешь, что я помню лучше всего? — спросил Ксейден внезапно понизив голос. После вспышки Гаррика это звучало страшно. — Звон ложки. Она сидела за столом в Тривейне и мешала чай. Снова. Снова. Снова. И снова. Я не мог остановить это, потому что она уже умерла. «Он ничего о тебе не знает, — раздался в сознании низкий, спокойный голос, похожий на шорох камней. — Риорсон не знает тебя. Он знает только свой страх.» Лив замерла, чувствуя, как сознание наполняется чужим присутствием. Тёплым, мощным, всепоглощающим. Молвик входил в неё, как входит солнце в туман — медленно, неотвратимо, разгоняя тьму. «Ты не обязана быть тем, кем он считает тебя».