5.2 Сейчас: Эйфория

***

В главном зале было невыносимо душно. Столы ломились от еды — жареное мясо, свежий хлеб, фрукты, сыры, всё, что только могла предложить кухня академии, было выставлено на длинные дубовые доски, и никто не считал, сколько уже съедено. Бутыли алого, точно кровь, вина опустошались с такой скоростью, что едва успевали подносить новые. Эль лился бурливой пенистой рекой, золотистой и горький, ударяя в голову с каждым новым глотком. Смех, крики, звон посуды, пьяные голоса, песни, — всё смешалось в единый гул, что, заполнив собой всё пространство, вибрировал в стенах, в полу, в груди. Меченые сидели вместе. Сегодня никто не запрещал им этого. Даже комендант Панчек сделал вид, что в упор не видит столь вопиющее нарушение устава Академии. Сегодня никто не косился на их метки с отвращением, не отворачивался, не шептался за их спинами. Сегодня другие кадеты хлопали их по плечам, обнимали, спрашивали о драконах, смеялись вместе с ними. Все любили друг друга. И пусть завтра все вернется на круги своя, теперь можно было забыть о том, кто ты, откуда, и просто быть. Где-то в углу, за очередным кубком, слышался шёпот: принц не вернулся с Молотьбы. Но то было лишь шорохи, тени грядущего, что не были способны испортить вечер. Сегодня никто не хотел думать об этом. Сегодня можно было пить до бесчувствия, творить безумства и смеяться в голос. Ксейден расположился в центре своей компании, прислушиваясь к тому, как вино разливается по телу расслабляющей волной. В голове мутилось. Он не помнил, сколько выпил, но это ничуть не смущало. Каждый глоток приносил новое тепло, что быстро переплавлялась в забвение. И он пил, потому что хотел забыть. Потому что хотел, чтобы хотя бы на одну ночь мир перестал быть таким тяжёлым. Он желал продлить для себя эйфорию, что накрыла всех на летном поле. Эйфорию, которая всё ещё жила под кожей, пульсировала в такт сердцу, согревала изнутри, как глоток хорошего вина. Она была странной и, возможно, опасной, но он не хотел, чтобы она уходила. Он хотел удержать её, продлить, заставить остаться — хотя бы на одну ночь. … Она выбрала его… Сгаэль выбрала его. Того, кого не выбирал никто. Даже мать. Даже отец, который любил его, но всегда был слишком занят. Тиром… Войной… Чем угодно, кроме сына. Даже те, чьи имена вросли в его спину, не выбирали его. Это он принес собственную честь и честь всего рода правителей Тиррендора в жертву их жизням. Но она… Огромная, синяя, с глазами, горящими жёлтым огнём, спустилась с небес и сказала: «Ты — мой». Она не спросила разрешения. Просто взяла его. Она убила ради него другого дракона — неслыханная дерзость. Она защитила его, когда другие хотели уничтожить. Она оставила на его лице шрам, который будет с ним до конца жизни. Впервые со времен Колдира Ксейден почувствовал, что не один. Что рядом есть кто-то, с кем можно разделить любое бремя, сколь бы велико оно ни казалось. Это чувство было пьянящим. Оно было сильнее вина, сильнее эля, сильнее всего, что он мог бы выпить в эту ночь. Оно заполняло ту пустоту, которая жила в нём с того дня, как он смотрел, как горит отец. И Ксейден пил, потому что хотел запомнить это чувство. Он пил, потому что боялся, глупо и иррационально, что завтра снова останется один. Гаррик сидел рядом, уже заметно навеселе, и что-то громко рассказывал о своём драконе. Шрадх. Коричневый, массивный, как скала. Он говорил, размахивая руками, едва не опрокидывая кубок, и его глаза блестели от восторга. — А представь! — воскликнул он, хлопнув ладонью по столу. — Я хочу, чтобы моя печать была чем-то мощным! Чтобы земля трещала под ногами, когда я иду! Чтобы все знали: это идёт Тэвис. И лучше убраться с дороги! Заранее. — Ты и так такой, — фыркнула Солейл, поднося к губам кубок. — Тебе печать не нужна. Ты просто врежешься в стену, и она сама упадёт. — А ты бы что хотела? — спросил Киран, подливая ей ещё вина. Его щёки уже покраснели, глаза блестели, и он смотрел на Солейл с вызовом, в котором смешивались пьяное восхищение и привычная дерзость. — Огонь! — ответила Солейл, хищно сверкнув глазами. — Чтобы всё вокруг горело! Чтобы я могла одним взглядом поджечь любого, кто посмотрит на меня косо! Чтобы все знали, что связываться со мной — последнее дело. — Типично для Телери, — фыркнул Киран, но в голосе его слышалась тёплая усмешка. — А ты? — Солейл перевела взгляд на Ксейдена. — О чём мечтаешь ты, Риорсон? О какой печати? Ксейден поднял глаза, чувствуя, как вино расплывается в голове золотистым туманом. Он хотел ответить что-то острое, но слова не шли. Вместо этого он пожал плечами и усмехнулся. — Я не мечтаю, — сказал он. — Я просто хочу, чтобы она была… полезной. Солейл прищурилась, обдумывая, но ничего не сказала. Она просто подняла кубок в его сторону и сделала глоток. Лив сидела чуть поодаль, обхватив кубок ладонями, и казалось, что она смотрит внутрь себя. Изучает, рассматривает. Её глаза были полуприкрыты, на губах блуждала лёгкая, расслабленная улыбка. — А ты, Ливи? — спросил Киран, переключая внимание на неё. — Что бы хотела ты? — Я? — она подняла голову, в её взгляде мелькнула отстранённая задумчивость. — Чтобы Молвик чувствовал меня. Чтобы я могла сделать его счастливым. А печать… я не знаю. Что-то тёплое. Созидательное. Как… свежий хлеб. Киран закатил глаза. — Лив, ты пьяна. — Я знаю, — ответила она, и улыбка стала шире. — Но это не делает мою мечту менее прекрасной. Гаррик смотрел на неё. Дезориентированный вином, он не мог себя контролировать, и пристальный горячий взгляд слишком открыто ласкал лицо Лив, притягивался к задумчиво прикушенной губке. Он смотрел на неё так, будто вокруг никого не было. Только он, она и чувство, которое тянуло их друг к другу. Тэвис тяжело вздохнул и поднес кубок к губам, коснувшись края так бережно, как, должно быть, желал касаться ее кожи. Ксейден чувствовал, как внутри него поднимается странное чувство — не от вина, от этого взгляда. От того, что Гаррик смотрел на Лив так, как никто никогда не смотрел на него. Он пил. Снова и снова, пока вино не стало единственной реальностью. — А ты, Ксейден? — спросила Солейл. — Ты так и не ответил. О чём ты мечтаешь? Он поднял голову и посмотрел на неё. В её взгляде был вызов, и внутри него неконтролируемо дернулось что-то хищное, голодное. Солейл была красивой. Рыжие волосы, ореховые глаза, дерзкий колючий язычок. Она была огнём, с которым опасно играть. И он, пьяный, уставший, ослабленный, чувствовал, как её взгляд задевает его за живое. — Я хочу, чтобы мы вышли живыми из этой тюрьмы, — сказал он. — Это не мечта, — усмехнулась она. — Это цель. Мечта — это когда хочешь чего-то, чего у тебя никогда не будет. В её взгляде было что-то такое, от чего у него перехватывало дыхание. Он чувствовал, как тело реагирует на её присутствие, как внизу живота просыпается желание, горячее и опасное, как вино, которое он пил. — Все! — сказала Лив, прерывая затянувшуюся дуэль взглядов, которую если кто и заметил, то только Киран. — Я совсем пьяна. Надо на воздух. Здесь слишком душно. Она поднялась, и Гаррик тут же оказался рядом, поддерживая её под локоть. Они двинулись к выходу, и Ксейден увидел, как рука Гаррика скользнула по её спине, как Лив прижалась к нему ближе, и как они исчезли в темноте коридора. Рука против воли сжалась в кулак под столом. Не от ревности. Не от злости. Скорее, от предчувствия неизбежного. Он хотел встать и пойти за ними, но что-то удержало его на месте. Может быть, вино. Может быть, усталость. Может быть, знание того, что Лив больше не нуждалась в нём. Что она нашла того, кто держал её… по-другому. — А ты не хочешь пройтись, красавчик? — шепнула Солейл в самое ухо, заставив Ксейдена непроизвольно вздрогнуть. Ее цепкие пальчики обвились вокруг его запястья, и она настырно потянула его за собой. Ксейден поднялся, чувствуя, как мир качается вокруг него. Он шёл за ней, потому что не было сил сопротивляться. Потому что вино сделало своё дело. Потому что она была горячей, живой, и её прикосновения отзывалось сладким эхом в каждой клетке его тела. Сол болтала ерунду и хихикала, утаскивая его в коридор, ведущий к учебным классам. И Ксейден не понял, как оказался в одном из них. Дверь закрылась, отсекая шум, и наступила тишина, нарушаемая только их дыханием. Солейл толкнула его к стене. Её губы впились в его, жадные, настойчивые, но до безумия мягкие. С легким привкусом безумия. Для нее никогда не существовало полумер — она всегда брала, что хотела. Ксейден не противился. Малек, это было хорошо. Оооочень хорошо. Солейл нагло скользила пальчиками по его груди, а после запустила их волосы на его затылке, притягивая ниже, ближе, и Ксейден почувствовал, как внутри разгорается пламя. Он ответил на поцелуй — жестко, грубо, сбрасывая напряжение, которое копилось внутри, закручиваясь тугой пружиной. Его руки легли на её талию, скользнули ниже, сминая пухлые ягодицы. Он чувствовал, как все её тугое, женственное тело прижимается к нему, как сбивается дыхание. Ее. Его. И это было приятно. — Ты нужен мне, Риорсон, — прошептала она, не отрываясь от его губ. — Прямо сейчас. Она опустила руку, откровенно и уверенно, сжимая его член сквозь ткань брюк. Ксейден пошло выдохнул, наслаждаясь тем, как её пальцы скользят по всей длине, как желание сводит мышцы пресса, превращая в камень. Он хотел её. Боги, очень сильно хотел. Забыться в ней, в этом моменте, в этом ощущении, которое было таким простым и невозможно правильным. Но… — Нет, — хрипло сказал он, перехватывая ее умелую ручку. — Мы не будем. Она приподняла бровь, и в её взгляде мелькнула смесь удивления и вызова. — Ты же хочешь, — сказала она чувственным, низким шёпотом. — Хочу, — честно ответил он, чувствуя, как внутри всё горит. — Но мы не будем. — Почему? — её голос был тихим, почти насмешливым, но в нём дрожала искренняя нотка недоумения. — Потому что это лишнее, — сказал он, чувствуя, как слова даются с трудом. — Любая связь, даже мимолётная, внутри отряда — риск. Я не могу позволить себе такую слабость. Она посмотрела на него долго, изучающе. Похоть в её взгляде сменилась разочарованием, а после пониманием. Потом она усмехнулась, чмокнула его в губы на прощание и отступила на шаг. — Дурачок, — сказала она. — Ты слишком много думаешь. Иногда стоит жить одним моментом. Она развернулась и выскользнула в коридор, и он слышал её шаги, потом голос — она звала Кирана. И смех. Её смех, который эхом разносился по коридору. Ксейден остался стоять, привалившись спиной к стене, чувствуя, как дрожат руки. Дыхание было неровным. Внутри всё ещё пульсировало желание, тело требовало завершения, которое он запретил себе. — Блять… — Ксейден растерянно провёл рукой по лицу, чувствуя жар поцелуя, ещё не остывшего на губах. Он слышал, как Солейл смеётся где-то совсем близко, как она обращается к Кирану, и его горло сжалось от странного чувства, которое он не мог назвать. Он хотел её. Он хотел, чтобы она вернулась. Но знал, что если бы он позволил этому случиться, он бы потерял её. Не как женщину — как друга, как часть своей новой семьи. Он выдохнул и пошёл к выходу. Прочь из квадранта. Прочь от этого праздника. Прочь от шума и смеха, которые не могли заполнить пустоту внутри него. Когда он вышел на улицу, ночной воздух ударил в лицо, холодный и свежий. Луна висела высоко, и её свет заливал каменные плиты серебром. Он поднял голову к небу, и где-то в глубине сознания, как далёкий отголосок, он услышал голос Сгаэль. «Ты пьян, Риорсон», — сказала она с откровенной насмешкой. «Проверяешь не сдох ли я?», — ответил он мысленно, чувствуя, как её присутствие окутывает его теплом. «Проверяю в состоянии ли ты говорить о деле» — едко отозвалась она. Ксейден устало вздохнул и направился в темноту ей навстречу.

***

Шум праздника остался за спиной. Не исчез, просто стал другим. Гулким, эхом блуждающим под высокими сводами, смешанным со смехом, криками, звоном кружек и обрывками песен, которые горланили в коридорах. Лив прижималась к боку Гаррика, обхватив его за талию, наслаждаясь тем, как под ладонью перекатываются мышцы, твердые, но теплые даже сквозь куртку. Его рука лежала на её плече — тяжёлая, надёжная, и от этого прикосновения по коже разбегались мурашки. Она чувствовала себя невозможно пьяной — от вина, от воздуха, от ночи, от его близости. Под кожей жидким огонем текла эйфория. Лив улыбалась, глядя на пьяных кадетов, что толпились у стен, обнимались, смеялись, падали, поднимались и снова пили. Здесь были не только первогодки — те, кто пережил Молотьбу год или два назад, тоже праздновали. Кто-то показывал печати, кто-то просто танцевал, кто-то целовался в темноте. Это была свобода. Временная, пьяная, но настоящая. Они выбрались во двор, где начинался Парапет — тот самый, что навсегда отделил их от прошлой жизни. Но здесь тоже было шумно. Толпа собралась вокруг кадетов, показывающих красивые способности иллюзионистов. Девушка-второгодка с короткими тёмными волосами, стоя в центре круга, подняла руки, и в воздухе начал расти замок — сияющий, переливающийся всеми цветами радуги, с башнями и шпилями, которые касались неба. Лив восторженно вздохнула, пораженная невиданной детализацией творения. Резные наличники на эфемерных окнах, витая колоннада, лепнина… Даже маленькие дракончики на вершинах шпилей! Невероятная красота! Он висел в воздухе, хрупкий и прекрасный, а потом, когда девушка отпустила контроль, взорвался фейерверком — сотнями серебряных и золотых искр, что рассыпались в ночи под общее улюлюканье. Рядом парень создавал монстров — огромных, зубастых, с горящими глазами, от которых у зевак перехватывало дыхание. Чудища рычали, рвались вперёд, а потом исчезали, превращаясь в облака дыма и смеха. Лив смотрела на это, чувствуя, как внутри разливается тепло. Она прижалась к Гаррику, и он обнял её крепче. — С ума сойти, — сказала она. — Такая красота… — Представь, как можно использовать это в бою, — хмыкнул Гаррик. — Создаёшь целую армию монстров — и враги бегут. — Но это же иллюзия, — возразила Лив. — Ударит мечом — и поймёт, что это не опасно. — Пока поймёт — мы уже сделаем дело, — сказал Гаррик, поворачиваясь к ней. — Или если сочетать с боевой печатью. Враг просто не поймет, что реально, а что — нет. Лив задумалась, но Гаррик уже не смотрел на иллюзии. Он смотрел на неё. На то, как лунный свет падает на её серебряные волосы, делая их почти прозрачными. На то, как глаза — бледные, небесные — отражают отблески магии. На то, как она пьяно улыбается, глядя на фейерверки, и в этой улыбке нет ни боли, ни страха. Только притягательная лёгкость, которую он никогда не видел в ней раньше. Она была красивой. Не яркой и вовсе не дерзкой. Другой. Хрупкой, почти неземной. Он хотел защищать её. От всего мира. Отгрубости, от боли, от лжи. — Что-то не так? — спросила она, чувствуя его взгляд. — Ничего, — ответил он, улыбнувшись. — Просто смотрю. Она смутилась и отвернулась, и это смущение вышло таким искренним, что зацепило и Гаррика. Он нервно сглотнул и спрятал взгляд. — Пойдём, — сказала Лив. — Здесь слишком шумно. Они двинулись дальше, выходя из толпы, сворачивая в боковой проход. В головах постепенно прояснялось — холодный ночной воздух делал своё дело, выветривая винные пары, возвращая мысли в реальность. Но эйфория оставалась. Она текла под кожей, согревая изнутри. — Хочешь ещё? — спросил Гаррик, показывая бутылку, которую каким-то чудом пронёс через весь двор. Лив усмехнулась. — Мы итак уже пьяны. — Разве это кого-то останавливало? Она рассмеялась — тихо, счастливо, и кивнула. Они опустились на ступени анфилады, ведущей к лётному полю. Здесь было меньше людей — только редкие парочки, сидящие в темноте, и магические огни, что висели в воздухе, мерцая золотистым светом. Они должны были погаснуть ровно в полночь. Гаррик сел рядом с ней, почти касаясь плечом, откупорил бутылку и поднёс к губам. Безбожно глубокий глоток, и алая капля соскользнула с уголка его рта, медленно потекла по подбородку. Лив смотрела на неё, заворожённая. Не моргая и почти не дыша. Как она блестит в свете магических огней. Как он не замечает её, как его кадык дергается, когда он глотает. Она не могла отвести взгляд. — М? — вопросительно хмыкнул Гаррик, чувствуя её взгляд. Она покачала головой, чувствуя, как щёки заливает румянец. Она не знала, что сказать. Не знала, как объяснить, что она просто смотрит на него и не может насмотреться. Что рот непроизвольно наполняется слюной, а сердце ускоряет ритм. Что метку Молвика колет сильнее на каждом вдохе, и от нее расходится жар. — Я просто… — запнулась она, передергивает плечами. — Метка Шрадха… тоже печет?.. Гаррик приподнял бровь. — Нет. Я ее вообще не ощущаю. Шрадх не собирается транслировать, пока мы не притремся друг к другу. — он мельком тиранул ладонями, показывая это самое притирание. — Говорят, первый раз это неприятно. Лью Скот говорит, что кожа горела три дня будто ее полностью окунули в кипяток. Потом привыкла. Лив задумалась. Немного о горящей коже, но больше о том, что Гаррик беседовал на такие темы с миленькой Лью — блондинкой второгодкой из секции Хвоста, по которой пускала слюни добрая половина квадранта. — Молвик не говорил о трансляции, но метка будто горячая. Я ее чувствую. — стараясь звучать равнодушно, сказала Лив. — Вся кожа ужасно чувствительная. И… не знаю… будто искрит… Лив не врала. Она действительно чувствовала каждое прикосновение ткани к коже острее, ярче, чем обычно. Рубашка касалась плеч, обтягивала грудь, и это было почти слишком. Серебряные пряди щекотали шею, и каждый раз, когда ветер шевелил их, по позвоночнику пробегала дрожь. Воздух касался лица, будто он был живым, ласковым, нежным. Это было приятно. Странно, но приятно. Гаррик ухмыльнулся, глядя на неё. Что-то в её лице — в том, как она опустила ресницы, как её губы чуть приоткрылись — заставило его сердце биться быстрее. Он медленно провёл кончиком пальца по её ладони — легко, почти невесомо. Лив вздрогнула. Из под его пальца выскочила огненная искорка, пробежала по руке, по плечу, опустилась в грудь, заставив сердце пропустить удар. Она непроизвольно выдохнула, тонкие ноздри трепетно расширились, втягивая его запах — дым, вино, прохладная горьковатая полынь — голова поплыла. — Вот видишь, — сказала она, но голос её предательски дрогнул. — Я же говорила. Тэвис ничего не сказал. Просто поднёс бутылку к губам, сделал глоток, и передал ей. Лив приложилась к горлышку. Вино обожгло горло, разлилось по телу тёплой волной. Она пила долго, почти жадно, чувствуя, как эйфория снова поднимается, затуманивая мысли. Она не замечала, как Гаррик смотрит на неё — на то, как её губы обхватывают горлышко, как она запрокидывает голову, как шумно сглатывает. Она опустила бутыль. и задумалась. Смотрела на магические огни, что мерцали в темноте, и прислушивалась к тому, что происходило внутри. — Гаррик, — сказала она, не глядя на него. — Я не понимаю, как он мог выбрать меня. — Кто? — спросил он. — Молвик. — она покачала головой, чувствуя, как слова даются с трудом. — Я не понимаю, как он мог посмотреть на меня и решить, что я достойна. Что вообще дракон мог посмотреть на меня и решить, что я… что я подхожу. Она замолчала на мгновение, собираясь с мыслями. — Я же... Я не сильная, как ты. Не смелая, как Солейл. Я просто… я просто была там. Я просто выживала. А он посмотрел на меня и решил, что я — его. Гаррик слушал, наслаждаясь ее откровенностью. Она не жаловалась. Она просто говорила. Честно. Не скрывая чистого детского удивления в голосе. — Когда зелёный дракон хотел меня сжечь, — тише продолжила Лив, — Молвик закрыл меня собой. Он встал между мной и пламенем. Встал и защитил меня. Она повернулась к нему. В её глазах мерцали отблески магических огней. — Почему? — спросила она. — Почему он выбрал меня? Гаррик смотрел на неё, чувствуя, как его сердце бьётся быстрее. Он хотел сказать что-то важное, но слова застревали в горле. — Из меня не выйдет хорошего всадника, — сказала она, отводя взгляд. — Я знаю это. Я не создана для войны. Я не создана для того, чтобы убивать. Я не знаю, что мне делать с печатью, если она у меня будет. Я… Меня вообще бы здесь не было, если бы не Ксейден. Она замолчала. Уютная тишина повисла меж ними. — Но Молвик сказал мне кое-что, — сказала она наконец со странной, тихой уверенностью. — Он сказал, что оружие — это не всегда меч. Иногда это щит. Иногда доспех. Иногда руки лекаря. Иногда творца. Или провидца. Она не смотрела на него. Она смотрела на огни, на ночное небо, и говорила — больше себе, чем ему. — Я чувствую его, — сказала она тихо. — Внутри. Как что-то тёплое и сильное. Он… просто… Он исправляет меня. Она повернулась к Гаррику, оказавшись непозволительно близко. — Я не знаю, кем стану, — сказала она. — Но Молвик видит во мне что-то, чего не вижу я. И я хочу понять, что это. Гаррик сглотнул и отодвинулся. Совсем немного. Просто, чтобы не смущать ее. — Я почти не чувствую Шрадха, — сказал он. — Я знаю, что он рядом, но он почти не говорит со мной. Он усмехнулся — грустно, но тепло. — Может, он уже решил, что я недостаточно хорош для него, — сказал он. — Или он просто не любит болтать. — Ты? Не хорош?!— Лив расхохоталась. — Ты лучше всех! Магические огни погасли. Наступила полночь. Вино кружило голову. Впервые за последние четыре года она чувствовала себя абсолютно счастливой. Молвик будто заполнил ее, вытеснив своей силой все кошмары и сомнения, жившие под кожей. Оливия знала, что Ксейден считает ее слабой, но Молвик увидел другое. И это доверие было ценнее любых печатей. Ветерок вытягивал из ущелья влажную прохладу, а внутри Оливии разгорался непривычный жар. Плечо Гаррика почти касалось ее плеча. Колоннада отбрасывала густые тени, надёжно укрывая их от света звезд и пары магических шаров, что остались тлеть у входов. Откуда-то издалека доносились пьяные выкрики кадетов, звон кружек и чей-то задорный смех. Кто-то затянул песню, и её грубоватый мотив терялся в шуме ветра. Оливия различала силуэты фигур, неверной походкой бредущих через двор, их тени медленно волочились за ними по мостовой, черные на черном, но теперь весь мир казался далёким, чужим, словно она смотрела на него сквозь мутное стекло. Здесь же, в углублении у колонны, время текло иначе — густое, тягучее, наполненное одним лишь присутствием Тэвиса. Она знала наверняка — тем чутьём, которое обостряется у женщины, когда она нравится. Гаррику было с ней не по себе. Обычно собранный, резкий в движениях, он сидел сейчас неестественно тихо, будто боялся сделать лишнее движение. Его пальцы нервно крутили бутыль. Оливия заметила, как он сглотнул, когда она чуть наклонила голову, стараясь разглядеть выражение его лица. Ксейден бы, не дрогнув, выдержал её взгляд. Но Гаррик… он отводил глаза. Взгляд его скользил по её волосам, по ключицам, открытым воротом куртки, но едва их глаза встречались, его взгляд тут же ускользал в сторону, на тёмные арки колоннады, или вниз, на ботинки. Это было слабостью, и эта слабость кружила Оливии голову. Она чувствовала свою власть над ним — дикую, опьяняющую, которая пробуждала в ней нечто первобытное. Что-то, чего она никогда не чувствовала. Она смотрела на его профиль. В призрачном свете звёзд линия его челюсти казалась высеченной из гранита. Широкая шея, мощные плечи, угадывающиеся даже под новой курткой. Он был нечеловечески силён. Оливия вспомнила, как легко он отбросил прочь Алика тогда, в душевой, и по её спине стайкой пробежали мурашк . Это была не просто физическая мощь. Это была уверенность зверя, который знает свои возможности. И этот зверь сейчас сидел рядом с ней, смущаясь, как мальчишка, от того, что она смотрит на него. Контраст пьянил. Невдалеке целовалась парочка. Звуки поцелуев и томные вздохи заводили. Лив никогда не целовала мужчину. Она никого не целовала и не хотела ничего такого, но сегодня все было по-другому… По-настоящему. Под кожей разрасталось пламя. Не ровное тепло нежности, которое она испытывала, глядя на Ксейдена, а настоящий пожар, который требовал выхода. Ей хотелось коснуться его. Провести пальцами по жёсткой линии челюсти, почувствовать подушечками щетину, увидеть, как дрогнут его губы. Хотелось вцепиться в ворот его куртки и притянуть к себе, чтобы раствориться в запахе горькой полыни. Она представила, как его рука, тяжёлая и горячая, ложится ей на затылок, и от этой мысли у неё перехватило дыхание. Кошмары, что годами жили под её кожей, отступили. Осталась только жажда. Жажда прикосновения, жажда обладания, жажда быть сломленной этой силой. Драконья сила будто наполнила её изнутри, дав смелость, которой Лив так не хватало. Она больше не была той испуганной девочкой, которую преследовали тени. Рядом с Гарриком она чувствовала себя живой, настоящей, может даже, опасной. И, глядя на то, как он нервно подносит к губам вино, боясь поднять на неё глаза, Оливия улыбнулась в темноте. Она знала, что этой ночью всё изменится. Он, она… Весь мир. Оливия медленно подняла руку и коснулась его запястья. Кожа Гаррика была горячей, пульс бился часто и неровно под её пальцами. Он замер, тяжело проглотив вино, и вся его напряжённая фигура обратилась в слух. Она чувствовала, как он ждёт — ждёт, что она скажет или сделает. Сладко! О, святая Лоял! Как же сладко! Оливия провела большим пальцем по внутренней стороне его запястья, чуть касаясь выступающей вены, и услышала, как он выдохнул — коротко, сдавленно, будто прикосновение выбило из него воздух. Она улыбнулась снова, теперь уже не скрывая торжества. Власть, которую она ощущала, была осязаемой, как этот ветер, как холод камня под ними. — Боишься меня? — спросила она тихо, почти шёпотом. Он не ответил, но его пальцы дрогнули, непроизвольно сжимаясь в кулак и разжимаясь. Оливия подалась вперёд, сокращая расстояние меж ними до нескольких дюймов, желая ощутить его аромат, впитать его каждой клеткой. Она отпустила его запястье и коснулась щеки, заставляя повернуться к ней. В полутьме его глаза блеснули — темные, напряженные, с той самой искрой, что так была нужна ей. Гаррик перехватил её руку, сжал пальцы, но не отвёл. Его ладонь была шершавой, горячей, невероятно большой. Оливия видела, как в нем борются желание и осторожность — выучка бойца, привыкшего контролировать каждый шаг, и жар, что распирал изнутри. Он медленно поднёс её ладонь к своим губам и поцеловал в центр, не отрывая взгляда от её глаз. Этот жест — резкий, неожиданный — ударил её под дых. Тело, обделенное лаской, предало Лив: она подалась вперёд, почти касаясь его грудью. — Я боюсь… обидеть тебя. — сказал он низко и чувственно. — Ты другая. И я не знаю, как с тобой быть. Оливия услышала в этих словах больше, чем он сказал: страх не перед ней, а перед собой, перед тем, что он мог сделать, если бы отпустил контроль. Это тронуло сильнее грубой страсти. Она высвободила руку, скользнула ладонью по его щеке, зарылась пальцами в волнистые волосы на затылке и притянула его ближе. — Тогда перестань думать. — выдохнула она ему почти в губы. — Ты много выпила. — Гаррик облизнул пересохшие губы, давая ей шанс одуматься. — Очень много. — улыбнулась Лив, касаясь его носа своим. — Блядь! Ты хоть понимаешь, что творишь?… — отчаянно выругался он, сдаваясь. Его рука, всё ещё сжимавшая её пальцы, дрогнула, и Гаррик резко рванул Оливию на себя. Она вскрикнула — коротко, удивлённо, и уже через мгновение оказалась у него на коленях, чувствуя жёсткое бедро под собой и стальную хватку на талии. Он поймал её губы своими — грубо, будто хотел наказать себя за эту слабость. Но поцелуй вышел не злым. Он вышел жадным, голодным, как у человека, который слишком долго сдерживался и наконец сорвался. Оливия ахнула ему в рот, и этот звук разбил последний барьер. Гаррик углубил поцелуй. Его язык скользнул по её губам, требуя ответа, и Лив отдалась этому ощущению — новому, пугающему, сладкому до головокружения. Одна его рука легла ей на затылок, прижимая ближе, пальцы запутались в волосах, слегка оттягивая, заставляя запрокинуть голову. Вторая скользнула ниже, по спине, по пояснице, и Оливия выгнулась, инстинктивно прижимаясь теснее. Она никогда не знала, что поцелуй может быть таким — не нежным касанием, а вторжением, захватом, обещанием большего. Страх скользнул по позвоночнику ледяной змейкой, но тут же растаял в жаре, что кипел в венах. — О, Малек… — выдохнул Гаррик, отрываясь от её губ на мгновение, чтобы перевести дыхание. Его лоб прижался к её лбу. — Ты даже не представляешь… Он не договорил. Его рот снова нашёл её — теперь медленнее, но от этого ещё более опасно. Он целовал её так, будто изучал: уголок губ, нижнюю губу, линию челюсти, нежную кожу за ухом. Оливия изо всех сил цеплялась пальцами в его куртку, боясь, что если отпустит — упадёт, растворится, исчезнет. Ощущения накатывали волнами — жар, слабость в коленях, одуряющая пустота в груди, которую он заполнял собой. Пальцы Гаррика скользнули по внутренней поверхности бедра, поднимаясь выше. Дыхание перехватило. Страх и желание сплелись в тугой узел внизу живота. Ей хотелось остановить его, сказать, что она не знает, что делать, что это её первый раз… Но язык не слушался. Слишком хорошо. Слишком правильно. Когда его ладонь легла ей на поясницу, притягивая ещё ближе, она закусила губу, чтобы не застонать вслух. Гаррик тут же услышал, остановился, заглянул в её глаза — напряжённо, ищуще. — Всё хорошо? — хрипло спросил он. Оливия кивнула, не в силах говорить, и сама потянулась к нему, касаясь губами его подбородка, линии челюсти, уголка губ. Она чувствовала, как он подрагивает под её прикосновениями — огромный, сильный мужчина, который мог бы раздавить её одним движением, но сжимал так бережно, будто она была из стекла. Это противоречие било по нервам сильнее любого наркотика. Гаррик потянулся к верхней пуговице её куртки. Оливия смотрела, как его руки — такие большие, что меч казался в них жалкой игрушкой — бережно, по одной, освобождают пуговицы из петель. Кожа соскользнула с плеч, открывая тонкую рубашку, под которой угадывалась грудь. Он коснулся её ключиц кончиками пальцев — легко, почти благоговейно, а затем провёл ладонью ниже, накрывая тугую вершинку сквозь ткань. Лив выдохнула, запрокинув голову, когда его большой палец очертил сосок, твёрдый и болезненно чувствительный, как и все ее тело. Касание дразнило, доводя до умопомрачения. — Сильнее. — прошептала она, не узнавая свой голос — хриплый, чужой. Гаррик сжал зубы, и его пальцы сомкнулись, сминая грудь. Он надавил, растирая, и Оливия громко вскрикнул, забыв о кадетах во дворе. Крик расколол тишину колоннады, острее ножа. Гаррик замер, прикрыв ее рот ладонью, и жарко зарычал в ей в самое ухо: — Тише, милая, тише, — но голос срывался, дыхание обжигало шею. — Или я… Он убрал руку, но тут же впился поцелуем в её шею — там, где бился пульс. Оливия выгнулась, вцепившись ногтями в его плечи. Жар стягивался внизу живота пульсирующим узлом. Она чувствовала его возбуждение сквозь слои одежды — твёрдое, настойчивое, — и страх ударил ледяной волной. Она испуганно дёрнулась, и Гаррик тут же ослабил хватку, отстраняясь ровно настолько, чтобы встретить её взгляд. — Что? — спросил он, тяжело дыша. Оливия сглотнула. Слова вязли в горле, но она заставила себя произнести их, глядя ему прямо в глаза: — Я… никогда. Я ни с кем, Гаррик… — Она увидела, как расширились его глаза, как напряглась челюсть. — Ты будешь?.. Хочешь быть… … Первым… Он замер. Его грудь вздымалась, в глазах метались тени — шок, неверие, жгучее желание, которое он пытался удержать в узде. А Оливия смотрела на него и думала: «И последним». Мысль пришла — тихая, страшная, но невероятно ясная. Она знала это с той же уверенностью, с какой знала, что завтра взойдёт солнце: никто больше не коснётся её так. Никто не посмеет. — Малек всемогущий… — выдохнул Гаррик, и в голосе его слышалась мольба. — Ты уверена? Если ты хоть каплю… Вместо ответа Лив прижалась губами к его губам — неумело, но отчаянно. Он понял. И больше не спрашивал. Одним движением он подхватил её на руки — легко, будто она ничего не весила. Оливия обхватила его за шею, чувствуя, как напряжены мышцы под курткой, пряча лицо на его плече. Гаррик шагнул из-под колоннады, на ходу целуя её в висок, и зашептал сбивчиво: — Я буду осторожен. Обещаю. Только не жалей, слышишь? Не вздумай жалеть. Он нёс её через двор, уворачиваясь от пьяных кадетов, моля всех богов разом — и старых, и новых, — чтобы Ксейдена не было в комнате. Чтобы у него было время показать ей, что первый раз может быть не болью, а чем-то совсем иным. Оливия прижималась щекой к его груди, слушая бешеный стук сердца, и улыбалась темноте.

***

Когда Ксейден выбрался за пределы квадранта, алкогольный туман, столь приятно окутавший сознание, начал рассеиваться. Тело наливалось свинцовой тяжестью, напоминая о нечеловечески тяжелом дне. Перед глазами то и дело всплывало искаженное предсмертной мукой лицо принца, и никакие усилия не помогали избавиться от этого призрака, въевшегося в саму сетчатку на дне ониксовых глаз. Ноги сами несли Ксейдена туда, где было тихо — к реке, что текла вдоль северной стены, скрытая от глаз каменными выступами и густыми зарослями дикого кустарника. Здесь, у воды, воздух был другим. Холодным, влажным, настоящим. Он пах сырым камнем, тиной и свободой — той, которую так легко было потерять за серыми стенами, а вместе с ней и себя. Он опустился на колени у самого берега, зачерпнул ладонями ледяную воду и плеснул в лицо. Вода обожгла кожу, заставила вздрогнуть, но это была хорошая боль — та, что отрезвляла, возвращала в реальность. Он сделал это снова. И ещё раз. Пока дыхание не выровнялось, пока мысли не перестали метаться в голове перепуганными птицами. Он смотрел на свои руки. Они подрагивали. Не от холода. От всего, что случилось за этот день. От Молотьбы. От убийства Алика. От выбора Сгаэль. От того, как Гаррик смотрел на Лив. От того, как она смотрела на него. Ксейден терял контроль. Поводья настырно ускользали из этих самых трясущихся пальцев, и жизнь стремилась пуститься на самотек. Нестись, как этот поток у его ног, чтобы разбиться в туман о пороги и камни, живущие в ледяной тьме, а заодно и разбить их всех. Он закрыл глаза, чувствуя, как вода стекает по лицу, по шее, за воротник рубашки. «Выглядишь как мокрая кошка, Риорсон.» Голос раздался в голове — низкий, ироничный, ядовитый. Ксейден не вздрогнул. Он уже начинал привыкать к тому, что она появляется без предупреждения. — Ты не могла бы… ну, не знаю… стучаться? — вслух спросил он, не оборачиваясь. Сзади послышался тяжёлый выдох, и земля дрогнула под весом огромного тела. Он чувствовал её присутствие — горячее, живое, давящее. Драконица опустилась на землю рядом с ним, сложив крылья, и её жёлтые глаза смотрели на него с неизменной оценивающей насмешкой. «Зачем? Наблюдать за тем, как ты трясешься, куда веселее». Ксейден усмехнулся, вытирая лицо рукавом. Он всё ещё не привык к ней. К тому, что она была в его голове. К тому, что она видела его страхи, его сомнения. Это было слишком близко. Слишком интимно. Он медленно опустился на землю рядом с ней, прислонился спиной к её боку. Чешуя была тёплой, почти горячей, и он чувствовал, как её дыхание поднимает и опускает его спину. Он положил руку на её бок, провёл ладонью по гладкой чешуе. «Чувствую, — сказала она, и в голосе её послышалась усмешка. — Я всё чувствую, Риорсон. У драконов отличная чувствительность». Он убрал руку, чувствуя, как кровь приливает к лицу. «Я не против. Просто имей в виду — я знаю о каждом твоём движении. Еще до того, как ты его сделаешь». Он снова положил руку на её бок, и она не сказала ни слова. Только тепло разлилось под его ладонью. — Зачем тогда ты хотела меня видеть, если можешь не вылезать из моей головы? — пробурчал он. «Скоро привыкнешь. Но помни, что никакой щит не защитит тебя, если ты действительно понадобишься» — пророкотала Сгаэль. «Ты не ответила, — повторил он, чувствуя, как внутри поднимается раздражение. Она дразнила его, играла с ним, и он знал, что ей это нравится. — Зачем ты здесь?» Сгаэль фыркнула — низко, гортанно, недовольно. «Хотела посмотреть, с кем связалась. Честно говоря, я не в восторге. Ты слишком серьёзный. Слишком много думаешь. И у тебя отвратительная привычка брать на себя чужую ответственность». — Я не беру чужую ответственность, — огрызнулся он. «Берёшь, — отрезала она. — Ты держишь на своих плечах всю свою маленькую армию меченых, и они даже не знают об этом. Ты убил принца, и теперь будешь носить это в себе до конца жизни. Ты не умеешь просить о помощи. Это раздражает». Он замолчал, чувствуя, как её слова попадают в цель. Она не пыталась быть жестокой — она просто говорила правду. Его правду. — Ты не ответила на мой вопрос, — сказал он. — Зачем ты здесь? Сгаэль замолчала. Впервые за всё время её голос не звучал насмешливо. В нём появилось усталость, или, может быть, боль. «Мой первый всадник, — сказала она с заминкой, словно слова давались с трудом. — Он не дожил до выпуска из академии. Он погиб. Он был… моим единственным. Я не связывала никого пять десятков лет и не связала бы никогда, если бы не ты». Ксейден ощутил, как её тело под его рукой напрягается, а дыхание становится глубже. — Что случилось? — спросил он тихо. «Мы не будем говорить об этом, — отрезала она. — Я хочу, чтобы ты знал: смотреть, как гибнет твой человек. Чувствовать его боль. Его страх. Его смерть. Это непросто, Риорсон. И я не хочу повторять это снова». Он молчал, чувствуя, как её слова оседают внутри него, тяжёлые и тёплые. Сказать что-то было трудно. Сгаэль была огромной, сильной, язвительной. Она не была человеком. Но в этот момент он чувствовал, что она уязвима. — Кто он был? — спросил он. Она снова замолчала. Ксейден кожей чувствовал, как она колеблется, как внутри неё борется желание сказать правду и желание оставить это при себе. «Твой дед», — едва уловимо прошелестело под сводами черепа. Ксейден задохнулся. Слова ударили его, выбив весь воздух из лёгких. Он смотрел на реку, но не видел её. Внутри него всё оборвалось, рухнуло, перевернулось. — Что? — выдохнул он. «Ты слышал, — её голос снова стал жёстким, будто она пыталась спрятать боль за цинизмом. — Мой первый всадник — твой дед по отцовской линии». — Мой дед не мог быть всадником. Так не положено. Каждый, кто наследует титул, не должен иметь той власти, что дает связь. «Ему было плевать. — усмехнулась Сгаэль. — Эмпирей и руководство Академии наверняка уже знают, что я была связана с Риорсоном. Они сочтут это… опасным». Ксейден смотрел на свои руки. Они уже не дрожали. Он думал об отце, который никогда не говорил о своём отце. О деде, которого он не знал. О драконе, который выбрал его, потому что он был Риорсоном. — Почему ты не сказала раньше? — спросил он. «Я говорю сейчас», — ответила она. «Она выбрала меня, потому что я похож на того, кого даже не знал… Из-за крови… Из-за фамилии…» пронеслась разрушительная мысль, от которой захотелось сжаться, превратиться в точку, исчезнуть. В ответ на его невольную слабость Сгаэль недовольно заворчала, пустив в его тело вибрацию. «Я выбрала тебя не потому, что ты Риорсон. Я выбрала тебя, потому что ты лучший. И безжалостный. — недовольно прорычала она и, подумав, добавила, — Если бы ты был плох, я бы сожгла тебя». Он не знал, что сказать. Внутри боролись шок, гнев и странное, тёплое чувство, которое он не мог назвать. Быть, может, благодарность. «Я не хочу, чтобы ты повторил его судьбу», — сказала она, заметно понизив напор. — «Поэтому я здесь, Риорсон. Я здесь, чтобы убедиться, что ты выживешь. Даже если для этого мне придётся быть язвительной сукой, которая не даёт тебе спокойно дышать». Он усмехнулся — слабо, но искренне. — Ты уже не даёшь мне спокойно дышать. «Я знаю. Это работает». Он прислонился к её боку, чувствуя, как её дыхание поднимает и опускает его спину. Он думал о деде, которого никогда не знал. О драконе, который потеряла своего первого всадника и всё равно вернулась за Риорсоном. О том, что она выбрала его — не только потому, что он был достоин, но и потому, что он был частью чего-то большего. — Он был сильным? — спросил он тихо. «Он был упрямым идиотом, как и ты, — в голосе её снова появилась насмешка. — Он не умел просить о помощи. Он был сильным, но глупым». Ксейден закрыл глаза. — Звучит знакомо. «Очень знакомо, — согласилась она. — Поэтому я здесь. Чтобы ты не повторил его ошибок».