Глава 14. От ощущения собственной крутости, аж глаза прослезились

Восстановление после прикосновения к Сердцу Эмбрионы походило на мучительное перемещение в новое, пугающее состояние бытия. Прошло уже три дня, а я всё ещё ощущал себя чужим в собственном теле. Физиологически я функционировал — мышцы слушались, раны заживали, пища усваивалась. Однако внутри царил хаос. Та самая связь с Эмбрионой, что открылась мне в кристалле, оказалась не даром, а хронической, изнурительной мукой. Подобно незаживающей ране, обнажающей каждый нерв. Я воспринимал жизнь вокруг с болезненной, гипертрофированной интенсивностью. Каждую каплю дождя, разбивающуюся о лист дуба, воспринимал как крошечный, мокрый взрыв на собственной коже. Биение сердца спящего полевого зверька в норке отдавалось эхом в моей грудной клетке, сбивая ритм. Хищные мысли вожака стаи гиен, вынюхивающего добычу на окраинах владений Волков, проносились в сознании, словно собственные. Ощущения были подобны сенсорному наводнению, угрожавшему смыть последние остатки моей личности. Собственный разум, воспоминания и желания тонули в безбрежном, нефильтрованном океане посторонних ощущений. Люция стала для меня единственным, спасительным барьером. Живым щитом от засасывающего безумия. Волчица не просто всё время находилась рядом, она служила тактильным и обонятельным якорем. Стоило перегрузке достичь пика, когда мир начинал расплываться в какофонии чужих жизней, её прикосновение и уникальный, глубокий запах чего-то неуловимо-женственного, возвращали меня из бездны. — Дыши, Саша, — шептала она, прижимая мою голову к упругой груди. Я изо всех сил концентрировался на ритмичном, мощном биении её сердца. — Ты здесь. Со мной. В нашем доме. И нигде больше. Именно в таком состоянии, на грани сенсорного психоза, я впервые с предельной ясностью уловил его. Не ощущение, а противоположность. Призрачный, чужеродный след в ткани реальности. Тот был подобен чёрной дыре в ярком, переливающемся гобелене жизнерадостной Эмбрионы. Пустотой абсолюта, вакуумом, затягивающим всё вокруг себя. След Безликикого. — Я его чувствую, — прошептал я Люции, сидя на каменном полу у окна и глядя пустым взглядом на белые, нарочито-совершенные башни города. Голова раскалывалась от постоянного гула. — Эта сука где-то здесь. Только… очень глубоко. Под нами. В каменных внутренностях холма под городом. Волчица насторожилась. Лохматые треугольники ушек, покрытые коротким серебристым мехом, задёргались, словно пытаясь уловить те беззвучные частоты, что выводил меня из равновесия. — Ты сможешь определить точнее? Представь, что мы на охоте, и постарайся повести меня по следу. Я снова закрыл глаза, сглотнув ком тошноты, и погрузился в мучительный океан. На этот раз я принялся искать не жизнь, а её отсутствие. Искал холод, тишину и пустоту. И нашёл! Холодную, беззвучную, мёртвую реку, текущую в древних, забытых пластах скал под городом. Она петляла и уходила в лабиринты, чей возраст был сопоставим с Мировым Древом. — Катакомбы, — выдохнул я, ощущая на спине ледяные мурашки. — Он в катакомбах под городом. Глубоко. Мы тут же отправились к Урсе. Пока ждали хозяйку, я получил возможность рассмотреть быт медведей. Массивную, вырезанную вручную из цельного корня деревянную посуду. Шкуры неведомых зверушек цвета радуги на каменных лежанках. Сложную мозаику из разноцветных камушков, изображавшую звёздное небо на потолке. На грубом столе стояла глиняная кружка с дымящимся напитком, пахнущим хвоей и ферментированным мёдом. По словам Люции — знаменитый «медяный бальзам», который медведи пили для ясности ума. Урса приняла нас в своих личных покоях. Уютном, похожем на берлогу гроте, пропитанном запахами воска, старой кожи, целебных трав и неповторимым, густым флёром обитательницы. Выслушав мой сбивчивый, запинающийся рассказ, она мрачно кивнула. Маленькие, невероятно живые глаза потемнели. — Катакомбы Срединного Города — не просто тоннели. Это, дитя, настоящий лабиринт. Древнее, чем самый первый камень этого города. Легенды гласят, что они ведут к истокам, к самим корням Мирового Древа. К тому месту, где зародилась Эмбриона. Но, никто и никогда не осмеливался проверить это. Никто, кроме... — она задумчиво замолчала, проводя когтем указательного пальца по деревянному столику. — Кроме... кого? — нетерпеливо поторопила с ответом Люция. — Кроме Культа Молчания. Религиозная секта, что поклонялась «Великой Пустоте», «Изначальному Ничто». Их считают вымершими, истреблёнными ещё во времена Войны Падения. Но, если твой Безликий нашёл соратников, то именно у них. Их философия — его родная стихия. Медведица тяжело поднялась и, кряхтя, достала из небольшого сундука пожелтевший от времени кожаный свиток. Развернув его, она показала карту — причудливое переплетение линий и символов, напоминающее схему нервной системы у огромного существа. — Это всё, что осталось от знаний предков о тех местах. Если вы туда собрались, то будьте предельно осторожны. Культисты... не просто фанатики. Говорят, они владели магией, что гасит жизнь. Заглушали запахи, подавляли волю, превращали плоть в безвольную куклу. Они антитезис всему живому. Мы с Люцией склонились над картой. Лабиринт был чудовищно огромен и сложен. Десятки уровней, пересекающихся тоннелей, залов-ловушек. — Нам понадобится помощь, — решительно заявила Люция, хвост которой нервно дёргался. — Я не позволю тебе спуститься туда одному в таком... состоянии. И нам нужен тот, кто разбирается в этих символах. В итоге небольшую, но боевую группу составили: я, Люция, Торк с Гроном — как самые верные, опытные и не знающие страха воины. А также Бьярн, присланный Урсой в качестве проводника, знатока древних языков и механик. Один из спусков в катакомбы располагался в заброшенном, полу-заваленном колодце в историческом, медвежьем квартале города. Чтобы добраться до него, пришлось пройти через «Яму» — район, по словам Бьярна, куда приличные звери совали носы только по острой необходимости. Воздух тут был густым и тяжелым, пахнущим алкоголем, мочой и отчаянием. Из-за закопченных занавесок в полуподвальных окнах доносился хриплый смех, стоны и звон монет. В одном из темных проемах между покосившимися домами я мельком увидел пару — молодого лиса и полураздетую, зрелую пантеру. Он, нервно озираясь, сунул ей в лапу пару монет, а та, лениво потянувшись, отвела его вглубь переулка. Чуть дальше, прямо у стены, при свете тусклого фонаря, пара гиен с глухим рычанием и шлепками предавались совокуплению, совершенно не стесняясь редких прохожих. Я увидел жизнь этого города во всей её неприглядной реальности. Пантеру, бойко торгующую амулетами от сглаза, двух молодых волков в потертых плащах, с тоской смотрящих на витрину с мечами, которые явно не могли позволить себе. Пьяного кабана-ремесленника, оравшего похабные песни. Этот город мало чем отличался от земных городов, наполненных обычной, грязной и отчаянной жизнью, которая сейчас казалась мне такой хрупкой. Наконец, мы достигли прохода. Камень колодца был скользким от вековой влаги и плесени, а воздух спёртым, тяжёлым и пыльным, с чётким привкусом тления. По мере нашего погружения в подбрюшье холма, тот самый всепроникающий гул, что преследовал меня на поверхности, начал стихать, словно кто-то укручивал регулятор громкости мира. Его сменила... неестественная тишина. Не благоговейная тишина святилища, а давящая, глухая, словно в гробу, акустическая хтонь. Казалось, мы входили в ту часть Эмбрионы, где реальность была поражена некрозом. — Странно. Никаких запахов, — прошептал Торк. Нос волка беспомощно вздрагивал, втягивая пустоту. — Абсолютно ничего. Ни плесени, ни камня, ни нас самих. Как будто мы проникли в рыбий пузырь, из которого выкачали весь воздух. — Это их магия, — Низкий голос медведя гулко пробежал по стенам узкого тоннеля. — Культисты подавляют все, что делает живое существо — живым. Запах, ауру, волю. Будьте готовы к тому, что волчьи инстинкты и ваше обоняние здесь окажутся бесполезными. Я же воспринимал изменения как физическую, тошнотворную боль. Моя новая, гипертрофированная чувствительность кричала от диссонанса. Это было похоже на внезапную слепоту после жизни, наполненной яркими красками. Мы двигались по тёмным, сырым тоннелям, освещая путь призрачным светом биолюминесцентных грибов, что раздал нам Бьярн. Карта указывала дорогу, но многие тоннели расходились не так, как было изображено на древнем свитке. Словно лабиринт был живым и менял свою форму. В одном из таких неотмеченных разветвлений мы и наткнулись на первое зловещее свидетельство присутствия культистов. Стены были покрыты фресками, выполненными некой тёмной, почти чёрной краской. Они изображали не существ, а их тени, словно негативы. Фигуры с размытыми, нечёткими чертами, без глаз, рта, шерсти или грив. Безликие в прямом смысле этого слова. В центре каждой из композиций был изображён чёрный, многогранный кристалл, похожий на Сердце Эмбрионы. Но этот не испускал свет, а согласно изображениям, поглощал его. — Они поклоняются небытию, — с глухим отвращением прошептал Грон, проводя когтем по холодному камню. — Как можно чтить то, чего нет? Как можно славить пустоту? — Страх, Грон, — ответил я, чувствуя ледяной холод, исходящий от изображений. — Они до смерти боятся жизни со всей её болью, хаосом, неопределённостью и неизбежным финалом. Они жаждут покоя в небытие. Вечной и безмятежной пустоты. Внезапно я почувствовал Безликого сильнее, чем когда-либо. Холодную, безжизненную пустоту. Он был близко, совсем близко. — Он рядом, — шёпотом произнёс я. — В соседнем ответвлении. Но не один. Их много. Мы замерли, прислушиваясь, но уши улавливали лишь гулкую тишину. И тогда я смог различить его — не слухом, а той самой новой чувствительностью. Из темноты очередной развилки словно доносилось монотонное пение. Без слов, без мелодии и без эмоций. Просто низкий, вибрирующий гул, который, казалось, из самого камня, из пустот между его молекулами. Мы двинулись на беззвучный звук. Тоннель вывел нас на узкий, круто уходящий вниз выступ, заканчивающийся естественным балконом, нависавшим над огромным подземным залом. То, что мы увидели внизу, при свете тусклых кристаллов, вмурованных в стены, заставило кровь застыть в жилах. В зале стояли рядами десятки, если не сотни существ. Представители разных рас. Я узнавал Волков, Лис, Пантер, даже нескольких Львов и Медведей. Но их было сложно узнать. Шерсть антропоморфных животных, обычно яркая и живая, была тусклой и безжизненной, словно покрытая пеплом. Глаза, смотрящие в никуда, остекленевшие и лишены всякого блеска. Фигуры стояли неподвижно, грудь почти не поднималась в дыхании. Они... пели. Тот самый безжизненный, монотонный гул, исходивший из едва приоткрытых пастей. В центре, на возвышении из чёрного базальта, стояла высокая, худая фигура в струящемся плаще. Лицо было скрыто в глубине капюшона, но от незнакомца исходила та самая, знакомая мне по Сердцу, концентрированная, холодная пустота. Безликий? Или, что более вероятно, его верховный жрец или могущественный слуга. Я попытался отрегулировать своё восприятие и вдруг ощутил, как это коллективное пение, магия пустоты, тонкими, невидимыми щупальцами тянется вверх, сквозь толщи камня, в самое сердце города. И где то там, в Зале Согласия, почувствовал слабый, но отчётливый импульс ответа. Холодный, чуждый, но очень знакомый. Один из членов Верховного Совета... находился под влиянием секты. Марионеткой, чьей волей управляли из подземной могилы. — Их... слишком много, — прошептал Торк. В голосе волка, обычно таком уверенном, впервые прозвучало смятение. — Мы не пробьёмся через такую толпу. Они нас просто сомнут. — Нам не нужно пробиваться сквозь них, — сказал я, не отрывая взгляда от чёрной фигуры в центре. — Нам нужен вон тот. Источник. Если мы уничтожим его, это разорвёт связь и ослабит весь культ, как обезглавливание змеи. — И как же мы сделаем это? — спросила Люция, стиснув рукоять меча на поясе. — Его воздействие основано на подавлении и на поглощении жизни, — прислушиваясь к новым, искажённым ощущениям, ответил я. — А я… в данный момент его антипод, противоположность, заполненная жизнью до предела. Возможно... я смогу создать контррезонанс. Выдать максимально сконцентрированный, мощный всплеск жизненной силы, который просто сожжёт его пустоту. — А если это добьёт и тебя? — почти яростно прошептала Люция, хватая меня за руку. — Ты и так едва держишься! Твоё тело может не выдержать! — Не убьёт, — я попытался изобразить подобие улыбки. — Сердце Эмбрионы... оно не только забрало, но и дало. Я чувствую себя... каналом и должен использовать эту силу. План был безумным, отчаянным, но другого выхода не было. Бьярн и волки должны были отвлечь культистов, вызвав хаос, пока я буду готовиться. Люция оставалась со мной как мой якорь, или, если начну перегорать, в качестве предохранителя. Парни бесшумно, как тени, спустились в зал по грубо высеченным ступеням. Монотонное пение вдруг прервалось. Не криком, а нарастающим, беззвучным гулом недовольства. Культисты, хоть и выглядели как зомби, среагировали с безжалостной, механической эффективностью. Чуждая магия погасила свет наших грибов, делая зал непроглядным, заглушив звуки и делая движения вязкими и тяжёлыми, словно мы двигались против потока. Торк, Грон и Бьярн вступили в схватку с яростью обречённых. Силуэты мелькали среди темноты, сопровождаемые звоном стали, искрами и глухими ударами в плоть. Я взобрался на край балкона и закрыл глаза, чтобы сосредоточиться. Люция встала сзади, прижавшись грудью к моей спине. Руки волчицы обхватили мой корпус, а ладони легли на грудь, словно пытаясь удержать мою душу. — Я с тобой, — на ухо прошептала она. — Всегда. Не отпущу! Я сделал то, чего до этого дня опасался больше всего. Отпустил все внутренние тормоза. Перестал бороться с тем всесокрушающим океаном жизни, что давил извне и распахнулся ему навстречу. Позволил потоку пройти через меня, как вода через разрушенную плотину. Боль была запредельной, нечеловеческой. Было похоже на то, будто все звёзды на небе, все деревья в лесу и все организмы этого мира закричали одновременно. Я почувствовал, как внутренности начинают пылать белым пламенем. Кости стали трещать под невыносимым давлением. Каждая клетка моего тела была готова лопнуть от избытка энергии. Но я не сдавался. Я сжимал эту энергию, эту основу, дикую силу жизни в тугой, раскалённый шар. Старался показать ей направление, фокусируя на чёрной фигуре Безликого. Тот явно почувствовал угрозу. Капюшон медленно повернулся и задрался вверх, в нашу сторону. Внутри не оказалось лица — лишь вращающаяся, абсолютно чёрная воронка. Пустота, жаждущая поглотить и аннигилировать всё сущее. Он поднял длинную, бледную, почти скелетообразную руку, из костлявой ладони хлынула волна холода, абсолютного метафизического нуля. Она гасила любое проявление жизни на своём пути. Антропоморфная гиена с кривым мечом, не успела отпрыгнуть. Мутная волна настигла её, коснувшись загривка. Гиена застыла в немом крике, её тело стремительно превращалось в хрупкую, серую статуэтку. Цвет плоти угасал, сменившись однородным пепельным оттенком. Затем по застывшей фигуре прошла сетка тончайших трещин и она… с тихим, шелестящим вздохом, рассы́палась. От приспешника не осталось ничего, кроме горстки безжизненной пыли. Но я уже не был простым человеком. Ощущая себя самой жизнью, сконцентрированной в единой точке, я выпустил собственный луч. «Выстрел» за пределами спектра, звук за гранью слышимого, запах всех ароматов мира одновременно, тактильное ощущение всего, что можно было ощутить. Поток, объединяющий первый крик новорождённого детёныша, шёпот влюблённых под яркой луной, ярость хищника, защищающего добычу, тихий покой тысячелетнего дерева, одновременный оргазм у любовников. Он был самой Эмбрионой, её гимном существованию. Два потока — пустота и жизнь — столкнулись посередине с тишиной, более оглушительной, чем взрыв. Не было звука ударной волны. Образовался чудовищный диссонанс. Затем пронзительный, разрывающий ткань реальности визг, от которого даже культисты, лишённые эмоций, рухнули на колени, зажав уши. Камень пещеры затрясся, с потолка посыпалась пыль и мелкие осколки. Пустота Безликого попыталась проглотить мой поток, втягивая его в себя, подобно чёрной дыре. Но, я черпал силу из бесконечного, неиссякаемого источника, чувствуя как тонкие, невидимые нити, отходящие от Безликого во все стороны, начали рваться. Безликий зашатался. Из-под капюшона повалил густой, чёрный, как жидкая смола, дым, пахнущий гнилью распада. — Ещё! — отчаянно крикнула Люция. Её руки сжали меня с такой силой, что я почувствовал, как трещат рёбра. — БЕЙ ДО КОНЦА, АЛЕКСАНДР! Я собрал всё, что осталось. Свою боль, любовь к Люции, ярость на этих извергов и надежду на будущее. Всю свою человечность и всю пробуждённую сущность и выплеснул одним, всесокрушающим импульсом. Сконцентрированный луч жизни, яркий, как тысяча солнц, ударил прямо в Безликого. Тот, не издав ни звука, рассы́пался. Как замок из песка под напором прилива. Чёрный плащ рухнул на пол пустой, бесформенной тряпкой. Чёрный дым рассеялся в воздухе, не оставив после себя ничего, кроме едкого запаха. В зале моментально воцарилась оглушительная, звенящая тишина, нарушаемая лишь тяжёлым дыханием друзей и моим хрипом. Культисты, лишённые лидера и источника гипнотической магии, замерли. Пустые глаза обретали осознанность, полную животного ужаса. Они оглядывались по сторонам, не понимая, где они, кто они и что с ними произошло, похожие на существ, внезапно очнувшихся от долгого кошмара. Я рухнул на колени, опустошённый до самого дна. Из носа и ушей потекла кровь. Люция подхватила меня, не давая долбануться «клювом» о каменный пол. — Ты сделал это, — шептала она дрожащим голосом. По шерстяным щекам волчицы катились слёзы. — Ты победил. Мой безумный, бесстрашный герой. Я не стал разочаровывать свою самку тем фактом, что это была ещё не победа. Лишь первый, тактический успех в сражении, которое мы только что начали. Где-то там, в самых жутких тенях Эмбрионы, я почувствовал возмущение. Источник силы адептов Безликого. Нечто, чей отпечаток висел на Морване, было всё ещё живо, цело и невредимо. И теперь он/она/оно знало о моём существовании. И о моей силе. Я плохо помню, как мы выбирались из катакомб, ведя за собой группу ошеломлённых, полубезумных бывших культистов. Наверху у того самого колодца, нас ждал вооружённый отряд. Тревога, поднятая Урсой, достигла ушей совета. Увидев наших «пленников», среди которых, к изумлению многих, оказались несколько высокопоставленных членов разных кланов, старейшины пришли в ужас. Расследование началось незамедлительно. Зал Согласия снова наполнился криками и обвинениями. Я же был слишком измотан, разбит физически и морально, чтобы участвовать в новом политическом сраче. Люция, не слушая возражений, на руках отнесла меня в наши покои. В этот раз моё истощение ощущалось иначе. Как странный, глубокий, почти мистический покой. Словно после изматывающего КОВИДа, наконец-то, наступила ремиссия. Я всё ещё чувствовал мир, его бесконечную симфонию жизни, но теперь она не ощущалась насилием. Всё было... гармонично. Как будто я нашёл единственно верный аккорд в великой симфонии Эмбрионы. Своё место в хоре этого мира.

***

Мы лежали с Люцией в постели, прижавшись друг к другу так плотно, что, казалось, наша кожа сольётся в любой момент. Лунный свет, пробивавшийся через стрельчатое окно, выхватывал из мрака изгибы женского тела, играя на серебристой шерсти и делая шкуру волчицы мерцающей, как перламутр. Облик самки, столь отличный от человеческого и на столько же на него похожий, был для меня воплощением самой жизни. Сильной, дикой, и в этот момент безмерно нежной. Я провёл ладонью по шерстяному бедру, ощущая контраст бархатистых волосков и горячей, гладкой кожи в интимных местах. Она ответила тихим, грудным урчанием. Хвост нежно гладил мне ногу, инстинктивным жестом обладания и защиты, который заставлял что-то внутри меня сладко сжиматься. — Ты был... великолепен, — прошептала она, ощупывая тёплыми пальцами шрамы и кожу на моей груди. — И ужасающ, одновременно. В тот момент, когда ты выпустил силу... это было похоже на то, как будто моё сознание захлебнулось от ярости и восторга. Никогда не чувствовала ничего подобного. — Я вообще-то чуть не растворился в этом потоке, — признался я, пальцами рисуя на её шерстяной ягодице небольшие сердечки. — Но ты... удержала меня, став моим берегом. Люция развернулась и оказалась сверху, опершись локтями по обе стороны от моей головы. Бездонные озёра голубых глаз горели в лунном свете благоговением, безусловным принятием и бесконечной верой. В меня. — Я клянусь, что всегда буду для тебя берегом. Ты мой самец, Саша. Мой Пробудившийся. Моя жизнь, моя боль и моя радость. Её губы коснулись моих, сладким воплощением доверия. В них не чувствовалось хищной требовательности — лишь безмерная, почти благоговейная нежность. Шершавый и горячий язык, ворвался мне в рот, вынуждая все мышцы тела сжаться в предвкушении удовольствия. Ладони, с мягкими подушечками пальцев и скрытой силой когтей, плавно скользили по коже. Она словно читала моё тело как рельефную карту, ощущая под пальцами не только плоть, но и пульсацию той странной силы, что превращала меня в Пробудившегося. Почувствовав странный прилив сил, я вдруг понял, что секс в мире Эмбрионы не просто акт удовольствия или источник продолжение рода. Это возможность для твоей пары, поделится частью собственных сил, чувств и эмоций. В эту ночь наша близость была похожа на медленный, подводный танец в бассейне. Не было спешки, лишь плавное, обоюдное погружение в новую реальность, которую мы создавали вместе. Каждое движение было вопросом и ответом, каждое прикосновение — открытием незнакомых территорий. Я изучал текстуру её шерсти, контрастирующей с гладкой, горячей плотью сосков и в низу живота. С невысказанным изумлением, она выводила кончиками когтей на моей спине странные символы, словно пытаясь понять, как в такой хрупкой, с волчьей точки зрения, оболочке может заключаться столько мощи. Когда Люция позволила войти в себя, мир сфокусировался. Её нутро не просто обхватило мой член, оно, казалось, его узнавало. Не просто физиология, диалог на межклеточном уровне. Я чувствовал не только жар и влагу, а вибрацию и резонанс. Словно две мелодии — её, дикая и ритмичная, как биение сердца всей волчьей стаи, и моя, хаотичная и вселенская, как сила корней, — нашли наконец общий аккорд. Мы двигались в ритме, который не был ни человеческим, ни звериным. Он был особенным. Нашим! Кульминация подкралась тихим и бездонным переполнением. Как если бы всё напряжение и противоречия мира на мгновение разрешились в абсолютной гармонии. Мы застыли, все ещё слившиеся, и в тишине, нарушаемой лишь синхронным дыханием, я почувствовал, как что-то окончательно встаёт на своё место. Это была уже не просто связь. Это было укоренение. Я, чужак без рода и племени, пустил корни в сердцевине этого дикого, жестокого и прекрасного мира. Её плоть стала той самой почвой, что дала мне силу и право остаться здесь. Засыпая в горячих объятиях, под мерный стук сердца своей волчицы, я теперь не чувствовал себя потерянным, беспомощным или чужим. Я уже не был беспородным. Не был учеником Морваны. Я уже даже не был простым Пробудившимся. Я был Александром. Воином Пепельной Стаи. Любимым «волком» Люции. Мостом между миром людей и Эмбрионой. Живым нервом. И я готов был сражаться. За свой новый дом. За свою любовь. За право этого мира существовать таким, каков он есть — ярким, пахнущим и живым. Где-то на самом краю восприятия, в его самых отдалённых уголках, я внезапно почувствовал слабый, но настойчивый зов. Ещё одно эхо. Ещё один Пробудившийся, который спал, погруженный в сон веков. Но, его сон был беспокойным. Скоро, очень скоро, он должен будет проснуться.