Глава 15. Нельзя быть пушистым для всех — на воротники растащат!

Зов в подсознании, подобно тихому, но настойчивому гулу продолжал звучать и на следующий день. Вибрация исходила как бы из сердцевины моего естества. Она была похожа на низкочастотный звон хрустального колокола, что трезвонил где-то далеко на Севере, в землях, отмеченных на карте Урсы тревожным наименованием: «Ледяная Пустошь». Зов не ощущался криком о помощи или мольбой. Это был призыв сородича, глубокий и инстинктивный, как приглашение стаи для одинокого волка. Сознание, дремавшее в толще векового льда, пробуждалось, и вибрация этого факта раскалывала хрупкое равновесие, что я с таким трудом обретал. После разгрома культа Безликих прошла неделя, но город всё ещё стоял на ушах, во всех смыслах. Атмосфера в кварталах была пропитана подозрениями и невысказанными угрозами. Ренара, пойманного на откровенном предательстве, казнили, выставив лисью голову на главных воротах города как мрачное предупреждение. Морвана исчезла, однако, незримое присутствие пантеры ощущалось в тени улиц и в шёпоте за спиной. Вожди кланов — Леонард, Вель, возглавивший клан Лис, суровый Борги из клана Кабанов и прочие — смотрели в мою сторону с новым, непривычным выражением. В их глазах сквозили не просто страх или уважение к силе, а глубокая, невысказанная тревога. Я оставался для всех загадкой, диковинным растением, что не только спасло «огород от сорняков», но и было способно в любой момент разрастись и поглотить их самих. Я стоял на открытом балконе волчьего сектора, неосознанно вглядываясь в северный горизонт. С высоты, Белый Город казался игрушечным. За его стенами зелёные ковры долин и дубравы сменялись сизыми хребтами предгорий, далеко-далеко за которыми таилась зловещая дымка Ледяной Пустоши. Ветер, долетавший оттуда, казался особенным. Он нёс запахи странной, почти стерильной прохлады, отдающей снегом и осколками звёзд. — Он словно зовёт, — тихо сказал я Люции, не оборачиваясь. Мне не нужно было оборачиваться. Её присутствие я чувствовал всем телом. Согревающая аура, знакомый, глубокий аромат вереска, холодной стали и дикого мёда, что стали для меня синонимом слова «семья». — Второй Пробудившийся? — спросила Люция, обвивая меня руками. Я почувствовал на спине тепло волчьей щеки и лёгкое покалывание короткой, шелковистой шерсти её рук на груди. — Ты уверен в этом? — Так же, как уверен в биении своего сердца, — ответил я, положив руки поверх её. — Но он слаб. И дезориентирован. Как я в первые часы после... перехода. Но эта сила... фундаментально иная. Не звериная и не животворящая. Она... словно квинтэссенция статики и абсолютного покоя. Как сама Пустошь, что его породила. — Если ты чувствуешь его, то и Безликий, возможно, уже встал на след, — голос Люции стал низким, почти рычащим. Её тело при упоминании врага напряглось, инстинкт охотника отреагировал на угрозу. — Мы должны найти его первыми и защитить. Или понять, какую опасность он сам представляет. Урса, когда мы с новостями пришли к ней в берлогу-библиотеку, выслушала не перебивая. Маленькие, невероятно живые глаза прищурились. — Ледяная Пустошь, — прохрипела она, разворачивая на столе, заваленном свитками, очередную древнюю карту. Пергамент был настолько ветхим, что крошился по краям. — Это не просто географическое место, дитя. Это... аномалия. Разлом в ткани реальности Эмбрионы. Магия ведёт себя там иначе. Не течёт и не пульсирует. Она... застывает. Кристаллизуется. Те немногие экспедиции, что отважились отправиться в те места, возвращались… иными. Они теряли часть своей жизненной силы. Свою страсть и самые яркие запахи. Говорят, там бродят призраки былых эпох и обитают творения изо льда, у которых нет ни души, ни инстинктов. — Другие Пробудившиеся могут быть иными, — возразил я, вглядываясь в причудливые узоры на карте. — Его сила, как ледяное эхо, может быть ключом. Противовесом. Возможно, он тоже щит, а не меч. — Или же он, это смертоносная ловушка, — медведица посмотрела на меня с неподдельной заботой. — Будь осторожен, Александр, как никогда прежде. Помни, в Северных землях твоя связь с жизнью может обратиться против тебя. Холод, что там царит, стремится замедлить всё. Усыпить, обратив в статичную, вечную форму. Можно сказать, это антипод тому, что ты сейчас есть. Лев-патриарх, выслушав наш доклад на экстренном заседании совета, долго молчал. Львиная грива, испещрённая сединой, казалась особенно величественной в отсветах факелов. Он протянул руку. На ладони лежал небольшой, почерневший от времени осколок, похожий на обломок когтя, украшенный потускневшими рунами. — Этот артефакт нашли на границе с Пустошью. Он старше всех наших кланов. Возможно, даже старше самого Разделения. Осколок не поддаётся никакой магии, кроме... твоей, Пробудившийся. Патриарх тяжело взглянул на меня. — Тень Безликих симптом. Они, как и сама Пустошь, порождение великой раны, нанесённой миру в эпоху Раскола. Стремятся завершить начатое. Окончательно разорвать плоть и дух, оставив после нас пустоту. Их щупальца могли проникнуть куда угодно. Выбери для похода тех, кому безгранично сможешь довериться. Малая группа будет быстрей и незаметнее. Бери всё, что потребуется. Но помни, ты ведёшь за собой не только свои жизни, но и надежду этого города. Подготовка заняла двое суток. Если волки от природы имели защиту от холода, то мой зад плохо переносил морозы. Потому бо́льшую часть первого дня я провёл в душной, пропахшей дымом и кожей мастерской старого скорняка-тигра по имени Хрёк. Тот, ворча и прищуривая глаза, снимал с меня мерки огромными, полосатыми ручищами. — Штаны из шкуры горного козла, мехом внутрь, — бормотал он. — Не дубеют на морозе. Куртка… Двойной слой оленьей шкуры, подбитая пухом полярных гусей. Капюшон с окантовкой из песца, чтобы иней на морде не формировался. Обувь показалась мне интересным, инженерным сооружением. Сапоги из толстой лосиной кожи с подошвой из нескольких слоёв проваренной в жиру древесины, чтобы не скользили. Внутрь вкладывались меховые стельки из шерсти яков. Когда я облачился в полный комплект, то почувствовал себя закованным в непробиваемые, но удивительно лёгкие доспехи. Даже Люция, обычно скептически относившаяся к «излишествам», одобрительно хмыкнула, постучав когтем по прошитой множеством швов куртке. — Теперь от холода не помрешь, даже если придется тащить тебя, — процедила она, но в глазах волчицы читалось явное одобрение. В группу вошли проверенные в последних схватках имена. Я, Люция, с верными оруженосцами Торком и Гроном, и Бьярн. Медведь, выросший на северных склонах, знал язык ветра и льда. Его густая, тёмно-бурая шерсть и слой подкожного жира делали Бьярна идеальным проводником. Мы купили на рынке самых выносливых горных яков, загрузили их мешками с вяленым мясом, сушёными фруктами, целебными травами, палатками и шкурами для укрытий. Прощание получилось торопливым. Я чувствовал, как далёкий зов становится всё настойчивее. В нём появились нотки страха и первобытного ужаса перед пробуждением. Мой «коллега» был так одинок. Дорога на Север заняла две с половиной недели. Сначала мы шли через долины, где воздух дрожал от гула насекомых и пения птиц. Затем тропа поползла вверх, в царство хвойных лесов, где могучие сосны упирались вершинами в свинцовые тучи, а воздух становился разреженным и холодным. Постепенно сосны сменились низкорослыми, корявыми аналогами берёз, стволы которых были причудливо изогнуты ветрами. Потом деревья постепенно исчезли, уступив место голому, продуваемому всеми ветрами, каменистому плато. Именно здесь я во всей красе ощутил, как меняется магия Эмбрионы. Та великая симфония жизни, что постоянно звучала во мне, при удалении от Материнского Древа становилась всё тише. Краски блекли, теряя насыщенность. Запахи, обычно яркие и многослойные, сбавляли свою остроту, становясь плоскими и однообразными. Даже аромат Люции с волками, воспринимаемые мной сгустками яркой, дикой энергии, казались менее... объёмными. Я был как аквалангист на глубине, у которого заканчивается воздух. Моя магия и защита, таяли с каждым шагом. Ждать милости от ледяного ада или надеяться только на шкуры было бы верхом наивности. Вечером, пока Бьярн и Грон обустраивали лагерь, я уединился за скальным выступом, посветив на припасы магическим кристаллом. Моя «боевая» ботаника была скудна. Немного сушёных лепестков «огненного шиповника», собранных ещё в предгорьях, кусок смолы хвойного дерева, да горсть листьев, что вызывали онемение. Этого было мало для чего-то серьёзного, но достаточно для отчаянной импровизации. Идея пришла сама собой, рождённая памятью тела. Я не мог создать тепло, но мог сделать иллюзию. Отвлекающий манёвр для нервной системы. Растёр онемевающие листья в порошок, смешал его с растопленной на теле смолой, добавив для связки щепотку растёртых лепестков шиповника. Не для тепла, а за их раздражающие, «жгущие» свойства. Вместо котла — плоский камень, подогретый слабым потоком собственной силы. Получилась липкая, тёмная паста, пахнущая хвоей и горькой зеленью. Если втереть эту субстанцию в кожу, она должна была вызвать мощный приток крови к поверхности, создавая обманчивое, покалывающее ощущение жара, и одновременно слегка «замораживая» нервные окончания, притупляя настоящую боль от холода. Я нанёс полоску пасты на запястье. Кожа сначала заныла, словно обожжённая крапиво́й, затем онемела. Холод от ветра на руке стал далёким и неощутимым. Да, это работало. Цена? Раздражение и возможный волдырь, но сейчас было не до того. — Чувствуешь? — спросил подошедший Бьярн. Медвежья морда, обычно невозмутимая, стала настороженной. Дыхание вырывалось из ноздрей густыми клубами пара. — Пустошь начинает влиять на тебя и пытается усыпить твою сущность, Александр. Погасить тот огонь, что ты несёшь в своём теле. — Я чувствую, как второй пытается сопротивляться, — ответил я, имея в виду Пробудившегося. — Его зов стал отчаянным. Он... словно в ловушке. Не только физической, но и... ментальной. На рассвете мы двинулись дальше, и вскоре под копытами яков и подошвами наших сапог захрустели слежавшийся снег и корочки льда. Граница Северной Пустоши. Бескрайнее, плоское, ослепительно-белое пространство, где небо, затянутое молочно-белой пеленой, сливалось с землёй в единой, безжизненной монохромности. Ветер, единственный хозяин этих мест, пел бесконечную, тоскливую песню, принося с собой колючие иглы снега, которые больно впивались в открытые участки кожи. Солнце, если оно появлялось на два часа, висело в небе бледным, холодным диском, слепящим глаза и не дающим ни капли тепла. В этих местах моя связь с жизнью обратилась реальным проклятием. Каждая снежинка, падающая на лицо, ощущалась ударом крошечного, ледяного кинжала, вонзающегося в нервные окончания. Ветер высасывал из меня тепло с ненасытной жадностью хищника, и я постоянно дрожал мелкой, неконтролируемой дрожью, несмотря на зелье, многослойную одежду и тёплые шкуры. Волки, с их густой, плотной шерстью и звериной, адаптивной физиологией, переносили холод куда лучше. Но и им доставалось. Их носы и уши, покрытые тонким мехом, мёрзли, а движения становились все более экономными, сберегающими энергию. — Ты должен найти способ защитить себя, Саша, — сказала Люция в одну из ночей, когда мы укрылись в норе, вырытой Бьярном и Гроном в плотном снегу. Она сняла с меня промёрзшие перчатки и принялась растирать побелевшие, почти нечувствительные пальцы своими тёплыми, сильными ладонями. — Ты истощаешь себя, пытаясь согреться благодаря внутренней силе. Это как пытаться растопить айсберг горящей лучиной. Я попытался последовать совету волчицы. Зарывшись глубже в шкуры, закрыл глаза и погрузился в себя, в безбрежный океан восприятия. Искал не тепло и не ответы, а... гармонию со всепоглощающим холодом. Я вспомнил ощущение от прикосновения к Сердцу Эмбрионы. Ведь оно не было ни тёплым, ни холодным. Оно было сразу всем. Было самим бытием. А холод лишь часть этого бытия. Его оборотная, статичная сторона. Я перестал сопротивляться, позволив холоду течь сквозь меня, не пытаясь его изменить. Просто наблюдал за ним, как наблюдают за теченьем реки. И… это сработало. Изнуряющая дрожь постепенно утихла. Пронизывающая боль от мороза сменилась странным, отстранённым, почти клиническим наблюдением. Я всё ещё чувствовал холод, каждую его молекулу, но тот больше не причинял мне вреда и не отнимал силы. Чтобы существовать в этом месте, мне пришлось притушить, усыпить ту самую кипящую жизнь, что делала меня мной. Я стал нейтральным, словно сканер, считывающий информацию с ледяного мира. На третью неделю изматывающего пути по белой пустыне мы наткнулись на первые признаки некой древней цивилизации. Вернее, на то, что от неё осталось. Гигантские, покрытые инеем и вековой наледью кости, торчащие из снега, подобные останкам затонувших кораблей. Остовы существ, которых я не смог опознать. Рёбра, размером со ствол дуба, черепа с пустыми глазницами, в которые мог бы въехать всадник на яке. А потом мы наткнулись на статую. Полузанесенную снегом фигуру из чёрного, отполированного временем и ветром камня, изображающую существо с массивным, медведеобразным телом и головой, увенчанной сложными, ветвистыми рогами. В глаза статуи были инкрустированы крупные, идеально огранённые голубые кристаллы, которые даже сейчас, через тысячелетия, испускали слабое, но отчётливое сияние. — Древний Хранитель, — прошептал Бьярн, в голосе которого прозвучало неподдельное благоговейное. Он сделал странный, плавный жест лохматой рукой, похожий на ритуальное крещение. — Легенда, которую нам, медведям, передавались из уст в уста, гласит, что они охраняли Врата в Мир Льда ещё до прихода первых Пробудившихся. До Великого Разделения. — До прихода Пробудившегося? — переспросил я, чувствуя, как в груди сжимается что-то холодное и тяжёлое. — Что ты имеешь в виду? — Первый из Пробудившихся. Тот, о ком сложены самые древние эпосы, пришёл с Крайнего Севера, — медведь не отрывал взгляда от статуи. — Из-за льдов. Из-за Пустоты. Говорят, он был не порождением Эмбрионы, а... Безымянным. Таким, как и ты, Александр. Эта мысль «ударила» меня с новой силой. А что, если Пробудившиеся — не эволюционный продукт этого мира, а нечто иное? Пришельцы, попаданцы, или некие аномалии, случайно оказавшиеся здесь? Как я. Эта теория делала моё присутствие в этом мире менее случайным, но куда более зловещим. Зов в голове стал практически невыносимым, превратившись в оглушительный, чистый тон, исходящий из центра ледяного шторма. Он тянул меня к гигантскому леднику, который, словно гигантский клык, впивался в бледное небо. Стена голубоватого, испещрённого трещинами льда возвышалась на сотню метров. У его подножия, почти полностью скрытая нависающим карнизом и занавесом из метровых сосулек, зияла широкая трещина. Изнутри исходило то самое голубоватое сияние, что мы видели в глазах статуи Хранителя. — Он там, — выдохнул я, чувствуя мощную, сконцентрированную пульсацию силы, исходящую из ледяных недр. Но вместе с ней я ощутил и нечто иное. Присутствие. Холодное, чужеродное, бездушное. Безликий? Или нечто, что было здесь задолго до них? Мы настороженно вошли внутрь, оставив навьюченный транспорт на внешней стоянке под присмотром Грона. Пещера оказалась не просто полостью в леднике. Она вся была вырезана из идеально прозрачного, светящегося изнутри голубоватым отсветом льда. Стены, пол и своды — все грани переливались и искрились, будто мы вошли в сердце гигантского алмаза. Воздух был на удивление неподвижным и... тёплым? Но, это тепло было обманчивым и неестественным. Оно шло не от жизни и не от пламени, а от магии, столь же холодной и статичной, как и сам лёд. Теплота абсолютного нуля. Теплота замёрзшего времени. В центре пещеры, на естественном пьедестале из чистого, как стекло, льда, сидел он. Или она. Второй Пробудившийся. Это было невероятной красоты существо, напоминающее исполинского, изящного песца или лиса. Его «шерсть» состояла из бесчисленного количества идеальных ледяных кристаллов, которые переливались и тихо звенели, словно хрустальные колокольчики. Глаза Пробудившегося были закрыты, а шесть пушистых, невероятной красоты хвостов, состоящих из таких же ледяных нитей-кристаллов, были обвиты вокруг тела, образуя защитный кокон. От создания исходил тот самый зов — прекрасный, печальный и космически одинокий. — Кто же ты? — прошептал я, делая шаг вперёд. Мой голос, казалось, был поглощён гулом, исходящим от «собрата». Его веки медленно поднялись. Глаза оказались того же пронзительно-голубого цвета, что и лёд вокруг. В них не было ни зрачков, ни радужки. Только две бездонные, светящиеся бездны, в которых, казалось, застыли звёзды галактики. «Я Последний Хранитель. Тот, кто Спокоен. Ты разбудил меня, родственная Душа», — ответ прозвучал не в ушах, а прямо в нейронах мозга. Голос был подобен мелодии, сыгранной на струнах из хрусталя. — Меня зовут Александр. Я пришёл... тебе на помощь. «Помощь? — мысленный голос был полон безмерной, древней грусти. — Моя цель в этом мире — спать. Сдерживать «То, Что Ждёт» по ту сторону льда. Но мой покой был нарушен. Чужая Воля, липкая и бездушная, коснулась моего сна. Она ищет тебя и меня. Жаждет использовать нашу объединённую силу, чтобы распахнуть Врата». — Безликие? — уточнил я, чувствуя, как по спине бегут ледяные мурашки. «Они — лишь пальцы на руке этого незримого существа. Тень, что отбрасывает «То, Что Ждёт». Оно древнее этой планеты. Оно пустое и вечно голодное. Использует страх, отчаяние и жажду небытия, чтобы просочиться в эту реальность». Фигура медленно подняла одну из лап, и в воздухе между нами возник, мерцая, голографический образ. Гигантская, аморфная, чёрная масса, плывущая в космическом вакууме, лишённая формы и смысла. Она медленно приближалась к сияющему шару Эмбрионы, а позади этой массы гасли звёзды и тускнели далёкие солнца. — Как мы можем остановить его? «Чтобы понять врага, собрат, ты должен знать историю раны, — в голосе существа появились нотки чего-то древнего, нечеловеческого и бесконечно уставшего. — Мир не всегда был таким. Не был разделён. Существовало Единство. Первозданные Дети Эмбрионы были внешне похожи на тебя. Дух и плоть в едином лице. Но, совершенствуя свои знания, они сбились с пути самой Жизни и возжелали большего. Стали изменять собственный облик, стремясь к несуществующему идеалу... Пока однажды не испугались собственного могущества. Своими вечными распрями, постоянными войнами, они разорвали саму ткань бытия. Великий Раскол разделил сущность каждого. Плоть стала зверем, Разум — нашей расой, а искра божественного — Сердцем, что тлеет в Пробудившихся. Из раны... хлынула Пустота. «То, Что Ждёт» — не существо с другой планеты. Это шрам на реальности. НИЧТО, жаждущее поглотить НЕЧТО. Оно ненавидит жизнь, потому что жизнь — напоминание о Единстве, что было утрачено. Мы с твоей истинной, звериной сущностью — ключи. Первые Дети, рождённые от союза этой планеты с... иными. Наделённые её силой, но не скованные её формой. Наша объединённая сила может наглухо запереть Врата. Или же... распахнуть их настежь. «То, Что Ждёт» хочет второго. Оно жаждет использовать нас с тобой как отмычку». Внезапно пещера содрогнулась, словно ожив. Со сводов с оглушительным грохотом посыпались глыбы и острые осколки льда. — Здесь кто-то есть! — проревел Торк, вынимая меч. Волчий оскал был полон ярости и готовности к схватке. Из боковых туннелей, ведущих вглубь ледника, выбрались… существа. Они были словно слеплены изо льда, но двигались с ужасающей, змеиной плавностью. Их тела были грубыми, гуманоидными, но без каких-либо чётких черт. Лиц не было, лишь гладкие, отполированные поверхности, которые, словно кривые зеркала, отражали наши напряжённые облики. Ледяные Големы. Нежить, порождённая волей «Того, Что Ждёт». За големами, словно плывя по поверхности льда, появилась худая фигура, от которой исходил знакомый, концентрированный запах метафизической пустоты. В этот раз этот запах был на порядок плотнее. Точно не рядовой жрец или марионетка. Возможно, настоящий Безликий. То, что было его «головой», не прикрываемой капюшоном, казалось, постоянно меняющейся, текучей маской живого мрака, в котором на мгновения вспыхивали и гасли пародии на привычные живым существам черты. «Уходите, — мысленный приказ Ледяной Лисы был полон боли. — Они пришли только за мной. Они не должны получить нас обоих!» — Мы не оставим тебя! — крикнул я, чувствуя, как зверь внутри, усыплённый холодом, пробуждается, отвечая на прямую угрозу. Схватка закипела в мгновение ока. Ледяные Големы оказались невероятно прочны. Стальные клинки волков со звоном отскакивали от стеклянных тел, оставляя лишь небольшие царапины. Однако Бьярн нашёл нужный подход. Используя медвежью ярость и массу, обрушивался на них, словно таран, разбивая одного за другим в мелкую крошку. Однако ледяных врагов было слишком много. Безликий же не двигался с места. Он наблюдал. Маска-тьма была неподвижно обращена в мою сторону. «Пробудившийся, — чужой голос ворвался в сознание, словно холодный, межзвёздный вакуум. — Не заблуждайся. Ты не защитник этого мира. Ты лишь его дверь, что должна быть открыта. Отдайся нам, и мы позволим твоим спутникам уйти. Их жизни — ничто. Вечная Пустота — всё». — Пошёл на хер, тварь! — ярость, горячая и живая, вскипела во мне, плавя лёд оцепенения. Я почувствовал, как тело начинает меняться. Но здесь, в этом святилище холода, моя связь с жизнью слегка исказилась. Густая шерсть, что заволакивала моё тело, была белой, словно снег. Когти выросли прозрачными, острыми, ледяными сосульками. Я принял облик не саблезубого тигра. Я обратился странным, ледяным хищником. Порождением тёмной стороны Ледяной Пустоши. В отражении ледяных стен предстало то, что в моём мире называли не иначе как – йети. Чувствуя возросшую мощь вкупе с яростью, я бросился на големов. Мышцы и когти, находящиеся в резонансе с холодом, резали врага, словно горячий нож — масло. Двигаясь с невероятной скоростью, я оставлял за собой лишь груды сверкающих осколков. Безликий, наконец, среагировал. Он поднял руку, и сгусток чёрной пустоты, того самого антибытия, устремился ко мне. Но, вмешалась «Ледяная Лиса». Она впрыгнула между нами, и шесть всех шести хвостов взметнулись, создавая ослепительный, сверкающий барьер из многогранного льда. Сгусток ударил в него, и лёд затрещал, покрываясь паутиной из трещин. «Беги, Пробудившийся! Уведи их! — голос в моей голове был полон агонии. — Я... должна вернуться ко сну! Это единственный способ восстановить печать! Я постараюсь запереть себя и их здесь!» — Нет! Наверняка есть другой путь! — отчаянно прорычал я, но, где-то в глубине души, понимал её правоту. Её сила была иным полюсом бытия, в котором я отражал жизнь, страсть и движение, а она покой, вечный холод и статику. Её сон был не бегством, а исполнением долга. Жертвой во имя сохранения сущего. Я взглянул на Люцию. Грон, сам истекая кровью, волочил раненную волчицу к выходу. Чёрная эссенция магии Безликого сочилась из пореза на волчьем плече, подавляя природную способность к регенерации. Глаза альфы были заполнены болью, но воля в них не была сломлена. Бьярн прикрывал отступающих. Мы определённо не смогли бы победить здесь и сейчас. А жертвенность «Лисы» не должна была стать напрасной. — Уходим! — проревел я во все лёгкие. Мы бросились к выходу, уворачиваясь от наседающих големов. Безликий нас не преследовал. Он сосредоточился на «Лисе». Последнее, что я увидел, прежде чем выбежать из пещеры в ослепляющую метель, как чёрная пустота, словно жидкий дёготь, обволакивает хрустальную фигуру. Затем мысленный крик существа, полный мук и смирения, пронзил разум, оставив в нём метафорический шрам. «Найди третьего, Александр! Только вместе... втроём... мы сможем...» И связь оборвалась. Резко и окончательно. Её зов, это ледяное эхо в моей душе, сменился оглушительной, абсолютной тишиной. Он, или она снова уснула. Или была поглощена, обращённая в оружие врага.

***

Мы скакали на яках по Пустоши, преследуемые собственным отчаянием и воем ветра, который теперь казался насмешкой. Я даже не заметил, в какой момент вернул себе человеческий облик. Видимо, ещё в пещере, ибо вьючная животина вряд ли бы подпустила к себе огромного йети. Погони не было. Решили остановиться в небольшой расселине, где я смог, дрожащими руками, обработать рану Люции. След, нанесённый магией Безликого, был ужасен. Он не только разрушил часть плоти волчицы, но и выжег кусок её жизненной силы, оставив по краям раны некротическую ткань, распространявшую зловоние тления. Я использовал остатки своей энергии, концентрируя её в ладонях и чувствуя, как собственная плоть слабеет, выжигая скверну. Визуально у меня вроде получилось, ибо Люция шипела от возмущения, а разорванная плоть перестала чернеть и сочиться. Ночь застала нас в очередной, наспех выкопанной в снегу норке. Буря разыгралась не на шутку, превратив внешний мир в хаотичный вихрь из снега и льда. Продолжать путь было равносильно самоубийству. Мы сидели в тесном кругу, прижавшись друг к другу ради тепла, завернувшись во все шкуры, что были с собой. Горечь поражения ощущалась в желудке тяжёлым свинцом. Мы нашли второго Пробудившегося, но не спасли, а лишь стали свидетелями его заточения или гибели. По сути, мы ничего не добились. — Она пожертвовала собой, — прошептала Люция хриплым голосом. Её голова лежала у меня на коленях. — Чтобы дать нам шанс. — Она велела мне найти третьего, — ответил я, уставившись в крошечное, чадящее пламя жирового светильника. — Но где? И кто он? И не приведёт ли этот поиск к ещё большей катастрофе? — Мы найдём, Саша. — Ладонь с мягкими подушечками пальцев нашла мою и крепко сжала. — Как нашли и её. Мы… твоя стая, Александр, и не оставим тебя. Её прикосновение и слепая вера, вновь стали тем якорем, что удержал меня от падения в пучины отчаяния. В этом мире льда и небытия любовь этой женщины была единственно-подлинной, живой теплотой. Я посмотрел на волчицу. В её глазах, этих бездонных синих озёрах, увидел не только боль, но и непоколебимую, волчью преданность. Мне. Всем нам. И я, ни на секунду не сомневался, что именно нам обоим жизненно необходимо в данный момент. Я наклонился и поцеловал её со всей яростью цепляющегося за соломинку. Поцелуй, в котором выплеснул всю горечь поражения, ярость к врагу и страх перед будущим. Негатив тут же сменился животной потребностью чувствовать себя живым, подтверждая жизнь вопреки всему. Мы быстро разделись в тесноте ниши, зарываясь в шкуры словно в уютный кокон. Наши помыслы, и движения были лишены стыдливости, заполняясь лишь насущной необходимостью. Её тело, несмотря на рану и усталость, было горячим, сильным и настоящим. Я чувствовал, как сердце волчицы бьётся в такт моему — настойчивым, яростным стуком самой жизни. Её запах, такой родной и сложный, служил надёжным противоядием стерильному запаху Пустоши. Наша близость была лишена эстетики и утонченности. Она походила на акт выживания. Яростное утверждение жизни перед лицом небытия. Мы не просто занимались любовью. Мы словно сражались с холодом смерти, оставаясь островками тепла в бескрайнем океане изо льда. Когда я вошёл в её лоно, то словно воспарил над землёй. Это было слияние двух влюблённых душ, объединённых против целого мира. Её тело приняло меня, жадно, сжав мою плоть с такой силой, что потемнело в глазах. Когти впивались в мои ягодицы и спину, оставляя на коже кровавые полосы. Боль была так сладка и желанна, словно подтверждая, что мы ещё живы и способны чувствовать. Рычание Люции, низкое и гортанное, смешивалось с моими хриплыми стонами. Мы двигались в неистовом, отчаянном ритме, вышибая из себя остатки страха, отчаяния, холода. Протяжный, почти звериный стон оргазма выплеснул всё. Семя, боль потери, ярость битвы, страсть и безоговорочное обещание идти до конца. — М-да… — глухо проворчал со своей лежанки Бьярн. — Я знал, что волки озабоченные создания, но чтобы настолько! Мы, не обращая внимания ни на кого, лежали в плотном переплетении. Тела из-под шкур парили, выпуская наружу клубы из запаха пота, соития и ароматов друг друга. Рана Люции, к счастью, не открылась. — Мы найдём третьего, — прошептала Люция, губы которой коснулись моего уха. — И остановим их. Всех. Потом вернёмся в наш город. К себе домой! — Да, — ответил я, прижимая волчицу к себе ещё крепче. — Остановим. Засыпая, я теперь чувствовал не только пустоту, оставленную разрывом с Ледяной Лисой, но и слабый, едва уловимый, но настойчивый отголосок. Новый зов? На этот раз... доносящийся откуда-то с Юга. Из знойных, выжженных солнцем пустынь, что лежали по другую сторону срединных гор. Этот зов был почему-то полон огня, ярости и неукротимой, разрушительной силы.