Глава 16. Трудно собрать выбитые зубы сломанными пальцами

Путь в столицу промелькнул, как короткий, но болезненный миг. Я почти не запомнил обратной дороги, погруженный в ледяной омут собственных ощущений. Зов Лисицы исчез, сменившись оглушительной тишиной, но та казалась ещё зловещее. Внутренний холод, осколок ледяной сущности Хранителя, врос мне в душу, искажая привычное восприятие мира. Въезд за стены Белого Города вызвал ассоциацию с проникновением в разбуженный улей. После безмолвия Пустоши звуковые и обонятельные удары оглушали. Гул тысячи жизней, который раньше воспринимался как богато расшитый гобелен, снова рвал мои нервы. Отдалённый вой с тренировочного плаца. Гортанные крики торговцев, предлагающих вяленое мясо и специи. Звон наковален из кузниц. Насыщенный, сложный запах смеси древесного дыма, специй, ферментированных фруктов, шерсти, пота и испражнений. Всё это обрушилось на обострённые чувства с грохотом камнепада. Я добирался до волчьих кварталов, сжавшись от ментального пресса, чувствуя себя призраком на деревенской свадьбе. В краткие моменты затишья ощущал, как по пальцам разливается леденящее онемение, а в душе образуется сосущая пустота, подобная той, что царила в святилище Безликих. Это всё искажало мою связь с жизнью, превращая любой гармоничный хор в какофонию. Люция, чьи инстинкты были настроены на малейшие изменения моего состояния, всю дорогу в столицу реагировала с удвоенной силой. Её прикосновения стали не просто постоянными, а навязчивыми и властными. Она следовала за мной по пятам, то и дело касаясь или поглаживая в попытке подбодрить. Словно стараясь теплом своей неистовой жизненной силы расплавить мне внутреннюю наледь. Каждую ночь она неизменно прижималась ко мне всем телом, обвиваясь вокруг. Густые, серебристые ресницы щекотали кожу, а горячее дыхание обжигало грудь. Не спорю, это действительно помогало. Волчий квартал встретил знакомым, но всё ещё удивляющим меня бытом. Пока Люция докладывала Аграну, я пытался взять под контроль эмоции во внутреннем дворике. Рядом с колодцем, на солнцепёке, разложили на шкурах нехитрое барахло воины из патруля. Один тщательно чистил когти специальной пилочкой, другой терпеливо вычёсывал колтуны из шерсти у себя на бедре. Волчицы, сидя в кругу возле уличного очага, разделывали тушу быка. Они не использовали ножи, а полосовали плоть длинными, острыми когтями, ловко отделяя сухожилия от костей. Парочка волчат, подражая взрослым, гонялись за бычьим мочевым пузырём, набитым травой, кусая и царапая его в азарте игры. Воздух был пропитан густым коктейлем из запахов крови, влажной шерсти и дымчатых соцветий, которые одна из волчиц вплела в свою гриву. Это была жизнь во всей её животной, неприукрашенной прямоте. Вернувшись в отведённые нам покои, я в изнеможении повалился на груду шкур, служащую кроватью. Люция, скинув доспехи, принялась за вечерний ритуал. Сначала тщательно отдраила когти, удаляя засохшую грязь и следы крови. Потом, взяв костяной гребень, начала вычёсывать серебристую шерсть, от плеч до бёдер. Движения были резкими, почти яростными. Видимо, следы моего внутреннего холода альфа ощущала остро, а звериная натура требовала действия. Вдруг она отбросила гребень и рухнула на меня, прижавшись всем телом. Потом принялась тереться щекой, шеей, плечами. Горячее дыхание обжигало кожу. — Ты пахнешь… пустотой, — прошептала она с тоской в голосе. — Как будто тебя нет. Я должна вернуть тебя. Шершавый язык скользнул по моей шее, оставляя влажный, горячий след. Не поцелуй, акт метки, утверждения. Попытка согреть и заново наполнить мою искажённую сущность знакомыми запахами. Я обнял волчицу, запустив пальцы в густую шерсть на спине. Сильное и гибкое тело жалось ко мне, словно боясь потерять. Люция тихо, почти мурлыкающе рычала, и этот звук пробирал до глубины души. Волчица доминировала, но в её действиях была нежность охотницы, вернувшей к жизни свою добычу. Я был уверен, что моя альфа способна вытащить меня из самого прочного, ледяного кокона. В ответ на наши распаляющиеся стоны, с улицы раздался одобрительный вой кого-то из волков. Плевать. Я уже смирился с тем, что понятия личных границ в стае не существует.

***

Совет собрался на экстренное заседание в Зале Согласия на следующий день. На этот раз атмосфера в помещении была откровенно гнетущей. Воздух был буквально пропитан потом, феромонами страха и агрессии. Вожди кланов сидели насторожившись. Уши, покрытые шерстью, подрагивали, а хвосты (у кого они были) нервно били по ножкам кресел. Вести о нашем походе и о судьбе Ледяной Лисы уже успели обрасти невероятными подробностями. Агран, выглядевший уставшим и постаревшим, предоставил мне слово. Я стоял в центре круга, чувствуя всю тяжесть властных взглядов. Любопытных, враждебных, испуганных. Я рассказал всё, без прикрас и утаивания. О пробуждении, о Ледяной Лисе-Хранительнице, о её вечном сне, о «Том, Что Ждёт» за гранью, о мощи Безликого и его ледяных големах. Не стал скрывать, что мы потерпели тактическое поражение и нам пришлось отступить. — И вы хотите, чтобы мы, опираясь на ваши... ощущения и сказки о древнем зле, бросили ресурсы в новую авантюру? — первым, как и ожидалось, нарушил молчание принц Леонар. Его львиная грива, обычно ухоженная, была взъерошена, а в глазах золотого цвета пылал нескрываемый скепсис. Он обвёл взглядом зал, ища поддержки. — Ты проиграл битву, Пробудившийся, и теперь, дабы оправдать неудачу, рисуешь перед нами полотно апокалипсиса? — Это не сказки, принц, — голос Урсы прозвучал спокойно, но с такой несокрушимой весомостью, что заставил льва замолчать. Массивное тело медведицы, покрытое густой бурой шерстью, занимало всё кресло. — В свитках Медведей, самых древних, что были написаны ещё на шкурах вымерших колоссов, есть хроники о Хранителях Льда. И о Тени, что стремится погасить всё живое. Мы всегда толковали это как аллегорию, или как поэтическое описание хаоса. Похоже, наши предки оказались куда более буквальны в своих текстах. — Даже если допустить, что всё это правда, — вступила Илвана, старейшина клана Пантер, глаза-изумруды которой сверлили меня ледяным взглядом. — Что мы можем предпринять по этому поводу? Послать армию в Ледяную Пустошь? Это же самоубийство! Наши воины замёрзнут, не дойдя и до середины пути. Кровь загустеет, а сердца остановятся от магии тех мест. — Армия нам не нужна, — перебил я пантеру, с трудом пытаясь держаться в рамках спокойствия. — Сила не всегда заключена в количестве клыков и когтей. Я предлагаю найти третьего Пробудившегося. Лиса сказала, что только объединённая сила троих может наглухо запереть Врата для «Того, Что Ждёт». — Третьего? — кто-то из группы старейшин язвительно фыркнул. Я не видел кто, но голос раздался сзади, из сектора Кабанов. — И где же нам искать этого мессию? Может, он плавает в огненных озёрах на дне вулкана? — На Юге, — ответил я, поворачиваясь в сторону вопрошающего. — Я чувствую его зов. Согласно картам уважаемой Урсы, он в знойных пустынях, за Огненными Хребтами. В зале тут же взорвался хор возмущения. Южные пустыни служили синонимом смерти и предательства. Там правили жестокие, не знающие пощады кланы Шакалов и Гиен, чья общественная структура была выстроена на силе и подлости. Небо на юге контролировали Грифоны, имеющие «славу» жестоких и высокомерных охотников. А хуже всего оказались сведения, что именно в южных песках среди развалин древнего города-призрака нашла пристанище Морвана. — Она наверняка знает, про третьего пробудившегося! — голос Люции, вскочившей с места, прорезал гул. — Морвана могла выйти на его след! Мы должны выдвигаться немедленно, пока не стало поздно! Пока тот не стал орудием в её руках! — Рискнуть потерять ещё одного Пробудившегося, а заодно и лучших воинов Пепельной Стаи? — Леонар ударил ладонью по подлокотнику. — Может, благоразумнее будет оставить всё как есть? Возможно, именно вмешательство Пробудившегося воскресает эти древние ужасы ото сна? Спор продлился не менее часа. Я слушал, как вожди, движимые страхом, жадностью и политическими расчётами, разрывали на части саму идею единства. В конце концов, Совет, как это часто бывает, вынес вердикт, полный трусливого лицемерия. Официальной поддержки экспедиции на Юг не будет. Ни солдат, ни ресурсов из городской казны. Но кланы «не станут чинить препятствий» группе добровольцев Пепельной Стаи и их «союзникам». Фактически нас отправляли к бабушке через дремучий лес без пирожков, снимая с себя всякую ответственность. Благо у меня были свои персональные волки. Выйдя из Зала Согласия, я был переполнен не только яростью, но и леденящим, беспросветным чувством досады. Весь мой внутренний холод сжался в ком, угрожая остановить сердце. — Они слепцы, — прошипел я, сжимая кулаки. — Готовы погрузить мир в пустоту ради сиюминутной выгоды. — Они просто боятся, Саша, — поправила меня Люция. Тепло ладони волчицы на плече ненадолго прогнала оцепенение. — Их страх — та самая стена, которую Безликие и возводят меж кланами. Они сеют раздор, а тот прорастает пышным цветом. Нам придётся полагаться только на свои силы. Не ради них, а ради тех, кто не имеет голосов в этом зале. Подготовка заняла несколько дней. На этот раз наша группа уменьшилась на одну хвостатую единицу. Серьёзно пострадавшего в схватке с големами Грона, верного и несокрушимого, Агран под благовидным предлогом оставил при себе. Официально «для усиления обороны». Мы выменяли у ушастых фенеков, верблюжьих пастухов несколько выносливых дромадеров. Запаслись бурдюками с водой, которые, как я догадывался, в пустыне «худеют» с пугающей скоростью, и взяли минимальный запас провизии. За день до отъезда, когда я в одиночестве проверял сбрую на верблюде в затемнённой конюшне, ко мне подкрался тот самый худой, тщедушный хорёк-служка, которого я встретил в Саду Страстей Морваны. Он был бледен, длинный нос дрожал, а глаза бегали по сторонам. — Господин... Пробудившийся, — прошептал он, суя мне в руки маленький, туго свёрнутый свиток. — От... неё. Она сказала, ты должен получить это. Хорёк юркнул в тень и исчез. Я развернул послание. Это была карта южных земель, куда более детальная, чем та, что была в библиотеке у Урсы. На ней были пометки — извилистые тропы, колодцы, места возможных засад. И почерк... я узнал его сразу же. Тонкий, изящный и смертоносный, как коготь автора. Внизу короткая записка: «Он уже не тот, кем был ранее. Его дух выжжен. Будь осторожнее, мой неудавшийся проект. Он теперь пахнет пеплом и всепоглощающей яростью. Не дай ему обратить тебя в прах». Было ли это предупреждением или же изощрённой угрозой? Я не знал. Карта отдавала едва уловимым ароматом духов Морваны. Жасмин и белая лилия. Этот запах будоражил память, вызывая в воображении образ гибкого, смертельно опасного тела. Я убрал свиток в походную сумку. Дорога на Юг стала настоящим испытанием на прочность. Из прохладных, тенистых дубрав и сосновых лесов предгорий мы переместились в знойные, каменистые предпустыни, а затем погрузились в царство бескрайних песков. Солнце палило нещадно. Его лучи казались физически ощутимыми, словно удары плетей. Песок, мелкий и вездесущий, проникал под одежду, набивался в уши, нос, скрипел на зубах, смешиваясь с водой и пищей. Воздух над раскалёнными дюнами дрожал, искажая очертания мира, превращая его в мираж. И вот тут мой внутренний холод, «подарочек» Ледяной Лисы, из проклятия превратился в неожиданное благословение. В то время как Люция, Торк и Бьярн, вытянув языки от жары, истекали струйками пота, я чувствовал себя... вполне комфортно. Холод внутри создавал собственный, изолированный микроклимат, не давая температуре тела подняться до критической. Но, была и обратная сторона. Моя связь с жизнью в этих выжженных, бесплодных землях снова исказилась до неузнаваемости. Я чувствовал лишь её скудные, едва тлеющие искорки. Ящериц, зарывшихся в песок, ядовитых змей, прячущихся под камнями, сухие, цепкие кустарники, пронизывающие почву двадцатиметровыми корнями в поисках любой влаги. Поверх всего этого — постоянный, давящий гул зноя. Безжизненный, но мощный, как энергия пустоты. Да и зов третьего Пробудившегося казался противоположностью печальному, ледяному голосу Лисы. Он был грубым и навязчивым, как раскалённый гвоздь в сознании. В нём не было ни печали, ни одиночества. Лишь невысказанная, клокочущая боль и первобытная, всепоглощающая жажда разрушения. Он был похож на зверя, угодившего в капкан и грызущего лапу, чтобы освободиться. На пятый день блуждания по раскалённым дюнам мы наткнулись на караван. Вернее, на то, что от него осталось. Разодранные в клочья тюки с тканями и специями. Обглоданные дочиста, белеющие на солнце кости верблюдов и... тела. Несколько антропоморфных шакалов в лёгких, пёстрых костюмах коренных обитателей пустыни. Они были не просто убиты, а словно пропущены через турбину реактивного самолёта. Тела обуглены изнутри и снаружи, кожа и мышцы спеклись, обнажив местами закопчённые кости. От трупов исходил тяжёлый, сладковато-приторный запах горелого мяса, смешанный с остротой пепла. Ни единого следа когтей или клыков. Только чистое, сконцентрированное термическое воздействие. — Последствия магического пламени, — мрачно констатировал Бьярн, обходя место бойни. Бурая шерсть медведя блестела от пота, а нос морщился от трупного запаха. — Мощного. Целенаправленного. Но... это не результат звериной ярости, а что-то иное. Более примитивное и оттого ещё более опасное. — Это он, — чувствуя в перегретом воздухе знакомый, обжигающий след ярости, ответил я. — Третий. Он был здесь. Не так давно. Мы двинулись по фантомному следу, что оставила необузданная сила Пробудившегося. Тот привёл к одинокому скалистому плато, чёрному от базальта, возвышающегося над песками, словно гигантский, древний алтарь, предназначенный для кровавых жертвоприношений солнцу. Поднявшись по осыпающемуся склону, увидели цель наших поисков. Она сидела на плоском камне спиной к нам. Неподвижно, словно памятник, повёрнутый на багровый шар заходящего солнца. Это был антропоморфный хищник, облик которого больше всего походил на могучего ящера или дракона. Кожа покрыта мелкими, плотно прилегающими чешуйками, отливавшими бронзой, золотом и медью. Вдоль позвоночника, от шеи до кончика мощного хвоста, тянулся гребень из гибких, похожих на перья отростков, которые сейчас были прижаты. По спине, от лопаток до поясницы тянулись складки плотной, словно выделанной кожи. Рудименты могучих крыльев, которые, судя по всему, в процессе эволюции или Пробуждения утратили функцию полёта, но придавали фигуре ящера ещё более грозный и архаичный вид. Хвост, заканчивающийся небольшим костяным набалдашником, похожим на булаву, медленно и ритмично бил по камню. От существа, как от раскалённой докрасна печки, во́лнами исходил ощутимый жар. Мои спутники обнажили оружие, а я на всякий случай велел внутреннему зверю быть готовым к стремительному обращению. — Ты всё же пришёл, — произнесло существо не оборачиваясь. Голос был низким, с глухим, шипящим подтекстом. — Я чувствовал твоё приближение. Ты пахнешь холодом... и такой гнилой, но назойливой жизнью. Противно. — Меня зовут Александр, — сказал я, делая шаг вперёд. Песок скрипел под сапогами. — Я пришёл… поговорить. — Поговорить? — существо резко обернулось. Звероподобная морда оказалась вытянутой и обладала мощными челюстями, а глаза... казались двумя расплавленными золотыми самородками, в которых не было ни зрачков, ни радужки. Только кипящая, неоформленная ненависть. — Почему все непременно хотят со мной поговорить? Гиены с их непонятными заветами чести и лжи! Койоты со сладкими, ядовитыми речами и кинжалами за спиной! А следом... припёрлись ОНИ! Самец плавно встал. То, что это создание — самец, догадаться было несложно. Полное отсутствие одежды продемонстрировало внушительные половые признаки. Дракон, как мысленно решил я именовать третьего Пробудившегося, оказался выше меня на полголовы. Его плечи были невероятно широкими, а мускулы играли под бронзовой кожей при каждом движении. Чешуя на груди и животе была мельче и мягче, напоминая кожу, и лишь ниже пояса, снова уступала место прочным пластинам. От зверя исходила такая мощная аура угрозы, что даже Бьярн невольно отступил на шаг. — ОНИ пришли… и УБИЛИ всю мою стаю! — проревел дракон с таким горем в голосе, что невольно ёкнуло сердце. Из оскаленной пасти, усеянной острыми как бритвы, зубами, вырвался сноп искр и едкого дыма. — Моих сородичей! Детёнышей! Самок! Старейшин! Мы никому не мешали! Как и все наши предки, жили в этих песках тысячелетиями! Чтили песок и солнце! А они явились из ниоткуда. Эти твари в чёрных плащах СТЁРЛИ нас! Сказали, что мы угроза. Аномалия. Такая же, как и ты, верно, Пробудившийся? Они ведь тоже охотятся за тобой? — Да, охотятся… — честно признался я, чувствуя, как ярость дракона резонирует с чем-то глубоко внутри. — И, вероятно, уже убили другую, такую же, как мы с тобой. Ледяную Хранительницу. Она пожертвовала собой, чтобы мы смогли жить. На мгновение, всего на одно мгновение, в золотых, кипящих глазах мелькнуло нечто иное, кроме всепоглощающего гнева. Глубокая, невыразимая боль, которая тут же было сожрано новой вспышкой гнева. — А потом припёрлась она, — продолжил дракон, ударив хвостом по камню с такой силой, что от него откололся кусок. — Пантера. Чёрная, как ночь, и скользкая, как змея. Сказала, что знает, кто я. Сказала, что у меня есть сила отомстить. Что я могу сжечь дотла всех, кто стоит на моём пути. И знаешь что? Она оказалась права… — Морвана тебя использует! — крикнула Люция, делая шаг вперёд, вопреки исходящему от дракона жару. — Она как раз служит тем самым силам, что уничтожили твою семью! Пантера — орудие Безликих! — А КАКАЯ РАЗНИЦА? — рёв Пробудившегося был подобен извержению вулкана. Воздух вокруг нас задрожал. — Они все враги! Все эти кланы, что смотрят на нас, Песчаных Драконов, свысока, как на отъявленных дикарей! Безликие, что превратили мой родной оазис в реальную пустыню! И вы... что пришли сюда, уговорить меня сложить лапы и сдаться! МИР ДОЛЖЕН ГОРЕТЬ! ОН ЗАСЛУЖИЛ ТОЛЬКО ОГНЯ! Дракон поднял руку, и пространство вокруг поплыло от невероятного жара. Из ладони, покрытой бронёй из крохотной чешуи, вырвался сноп ослепительно-белого пламени. Не обычный огонь, а сконцентрированная, чистая солнечная ярость. Материализация его боли и гнева. — НАЗАД! — закричал я, отталкивая Люцию в сторону. Поток плазмы ударил в место, где мы только что стояли. Камень вспенился, закипел и расплавился, превратившись в лужу из дымящегося стекла. Температура была чудовищной. Торк с Бьярном бросились в атаку, пытаясь обойти дракона с флангов. Но, жар возле него был настолько силён, что парни не могли подойти ближе, чем на три шага. Воздух обжигал лёгкие, а шерсть на морде и руках начала тлеть, распространяя вокруг резкий запах палёной шкуры. Я всё ещё сдерживал своего зверя, чувствуя, как внутренний холод создаёт для меня некий барьер. Я не мог победить дракона чистой силой. Ярость, питающая его, делала Пробудившегося практически неуязвимым на этой выжженной земле. Его сила была стихийной и неконтролируемой. Я чувствовал его ярость и боль. Она была такой же глубокой и всепоглощающей, как моя собственная, когда я осознал, что навсегда потерял свою прежнюю жизнь. Только чувства дракона не нашла выхода, образуя чёрную дыру из ненависти, пожирающую его душу. Я закрыл глаза и сделал то, что сделал в святилище Ледяной Лисы. Отпустил внутренние тормоза и… распахнулся. Позволил его ярости, его всесокрушающему жару и бездонной боли войти в меня. Не чтобы бороться, а чтобы принять. По ощущениям, сунуть голову в жерло кузнечного горна, вызвало бы меньше страданий. Боль была запредельной. Нечеловеческой. Огонь Пробудившегося жёг не плоть, душу, выжигая воспоминания и надежду. Он был словно антитезисом жизни, которую я представлял. Я, скрипя зубами, терпел и не сопротивлялся, впитывая негатив, словно губка. Принял чужой гнев как часть себя. Как часть этого мира, его тёмную, разрушительную сторону. Моя кожа задымилась. На ней «расцветали» волдыри от ожогов, но зрительного контакта я не прервал. Продолжал смотреть на дракона без капли страха или ответного гнева. — Я понимаю твою боль, Игнис, — озвучил я всплывшее в сознании имя. Голос был хриплым, словно я наглотался пепла. — У меня тоже отняли всё! Мой мир. Мой дом. Мою жизнь… Всё, что я знал. Но! Я нашёл нечто другое. Новый дом и любовь. Семью, которую выбрал сам. Месть и ярость не вернёт твою стаю. Она лишь убьёт в тебе последние остатки того, кто ты есть. Жар вокруг тела дракона немного утих, сменившись сконцентрированным свечением, как у металла, раскалённого докрасна. В золотом взгляде бушевала внутренняя борьба. Его челюсти сжались, обнажая клыки. — Они... все должны заплатить... — в сиплом голосе впервые прозвучала неуверенность и сомнение. — Кровью... и пеплом... — Они заплатят, — пообещал я, вложив в ответ интонационную сталь, позаимствованную у Люции. — Но, не огнём и не разрушениями. Единством. Присоединись к нам. Помоги запереть Врата для общего, истинного врага. Для того, кто послал убийц к твоему порогу. Это и послужит твоему возмездию. В этот миг из-за глыбы базальта, словно отделившись от тени, вышла Морвана. Пантера не изменяла себе и была воплощением роскоши даже в этом палящем аду. Чёрное, облегающее платье сидело безупречно. На идеальной коже не было видно ни капельки пота, а в глазах плескалась холодная усмешка. — Не слушай его, мой опалённый дракон, — голос Морваны был сладким, как нектар, и ядовитым, словно цикута. Он обволакивал сознание, внушая сомнения. — Этот тип хочет тебя усмирить. Сделать ручным зверьком на поводке у своей волчицы. Он говорит о единстве, но сам раздираем внутренним холодом. Ты огонь! Ты очищающее пламя! Ты свобода, воплощённая в разрушении! Не позволяй надеть на себя ошейник чужих долгов! Игнис снова заколебался. Гребень на спине дракона приподнялся, а пламя вокруг кулаков вспыхнуло с новой, неистовой силой. Борьба внутри Пробудившегося была видна невооружённым глазом. И тогда Люция сделала то, что я никак не ожидал. Она медленно, не обращая внимания на жар, подошла к дракону с протянутой, открытой ладонью. Серебристая шерсть на предплечье начала скручиваться и темнеть от высокой температуры, но рука волчицы не дрогнула. — Моя первая стая, — сказала Люция, глядя прямо в глаза дракона, — тоже была уничтожена. Не чужой магией и не клинком. Голодом. И болезнью. Я одна выжила. Щенок, рыдающий на руинах. Мой новый отец принял меня такую, как есть, давая понять, что сила, данная нам, нужна лишь для того, чтобы защищать жизнь. Чтобы ни один волк и ни один детёныш больше не прошёл через ту боль, через которую мы прошли. Присоединяйся к нам, Игнис. Стань частью нашей стаи. Частью... моей семьи. Эти слова, простые, лишённые пафоса и интриг, подействовали сильнее, чем мои доводы и манипуляция Морваны. Они шли от самого сердца, от самой сути её волчьей натуры. Игнис посмотрел на протянутую руку, на лицо альфы, наполненное решимостью и странного, материнского сострадания, и пламя вокруг его тела внезапно погасло. Оно не взорвалось и не потухло со вздохом, а просто исчезло. Могучие плечи дракона безвольно повисли. — Меня зовут Игнис… Огнетворец, — прохрипел он голосом, полным необъятного изнурения. — И я… так устал гореть в одиночестве. Лицо Морваны, понявшей, что вновь проиграла, исказила гримаса чистой, неподдельной ярости. В зелёных глазах вспыхнули молнии. — Глупец! И слабак! — прошипела она. — Ты отрекаешься от своей истинной сути! — Нет, лживая тварь, — медленно повернулся к ней Игнис. — Я, надеюсь, что только что её приобрёл. Он поднял руку, но на этот раз пламя, что зародилось в ладони, сформировалось не яростным вихрем, а сконцентрированным, тонким, как лезвие бритвы, лучом. Цвета белого солнца. Он направил луч не в Морвану, а в массивную базальтовую глыбу, нависавшую прямо над ней. Камень с оглушительным грохотом обвалился, вынуждая пантеру с шипением отпрыгнуть назад, в хаос из обломков и пыли. — В следующий раз я не промахнусь, драная сука! — в голосе Игниса прозвучала недвусмысленная, смертельная угроза. Морвана, отряхивая пыль, метнула на всех полный мстительности взгляд и растворилась в сгущающихся сумерках, словно тень. Мы остались на плато. Трое воинов и два Пробудившихся. Закат на границе песков догорал, окрашивая мир в цвета крови и золота.

***

Возвращение во временный лагерь получилось весьма молчаливым. Лишь тяжёлая поступь дракона, глухим стуком, нарушала сложившуюся тишину. Его ярость сменилась глубокой, животной усталостью. Игнис был похож на потухший вулкан, хранящий в своих недрах чудовищную мощь, но усмирённый, испускающий лишь лёгкий пар сожалений и боли. Ночью, когда мы ужинали у небольшого костра, дракон сел поодаль, разглядывая в чёрном бархате неба звезды. Я подошёл ближе, держа в руках две порции воды и шмат вяленого мяса. — Спасибо тебе, — сказал я, протягивая дракону мясо. — За правильный выбор. И за доверие. — Не благодари, — буркнул тот, принимая еду и воду. Драконьи пальцы с короткими, толстыми когтями были удивительно ловкими. — Я пока уверен не до конца, что правильно поступил. Не знаю, смогу ли... контролировать это. Но её слова... слова твоей волчицы... попали прямо сюда. — Он ткнул себя когтем в грудь, в область сердца. — В самое нутро. Игнис посмотрел на Люцию, которая помогала Бьярну обрабатывать ожоги Торка. В свете костра её профиль был суров, но и невероятно прекрасен. — Она твоя самка? — спросил он, откусывая кусок мяса. — О да, — ответил я с неподдельной гордостью. — Славная, — кивнул Игнис. В его голосе прозвучало нечто, отдалённо напоминающее уважение. — Сильная. Честивая. Чувствуется хорошая кровь. Тебе повезло, Пробудившийся. Холодный цветок нашёл себе тёплую почву. Позже, когда лагерь погрузился в сон, нарушаемый лишь треском углей и храпом Бьярна, мы с Люцией лежали в нашей палатке. Жара спала, но мы оставались раздеты. Ночная прохлада пустыни казалась разгорячённым телам благодатью. Мы были измотаны, но в обоих царила странная, трепетная эйфория. Мы нашли Пробудившегося и не сломались. А главное, смогли его убедить. — Ты был неподражаем, — прошептала Люция, прижимаясь к моей груди. Голос был хриплым, но от этого не менее нежным. — Ты принял его огонь прямо в себя... Я чуть не обмочилась от страха, когда ты начал полыхать изнутри. — Всё это было бы напрасно, — ответил я, вдыхая такой родной, спасительный запах. — Если бы ты не смогла до него достучаться. Показать Игнису, что существует не только путь мести. Ответом стало низкое, одобрительное ворчание. Ладонь Люции, крепко сжавшая мой член, без сомнения, намекала, что на сегодня разговоров достаточно. Меня же не надо было долго упрашивать. Она резко перевернулась, вставая на четвереньки. Женский силуэт в лунном свете, пробивавшемся сквозь ткань палатки, был соблазнительным и величественным. Спина волчицы образовывала плавную дугу, а мощные бёдра были откровенно приподняты. Пышный, пушистый хвост, отведён в сторону, открывая взгляду самое сокровенное. — Иди ко мне, — голос прозвучал не как просьба, а как мягкий, но непререкаемый приказ, идущий от самых основ звериной сути. Меня на мгновение поразила первобытная откровенность подобной позы. В моём мире она могла бы показаться грубой, но в её исполнении, это было нечто иное. Акт абсолютного доверия и отдачи инстинктам. Я встал на колени и приблизился, ухватив ладонями бедра, ощущая под шелковистой шерстью напряжение мышц. Член, твёрдый как камень, легко скользнул в пылающее, обволакивающее нутро. Люция издала глухой, удовлетворённый стон и прогнула спину ещё сильнее, подаваясь навстречу. Наши движения были более порывистыми и животными. Её тело отзывалось на каждый толчок рыком и сжатием мышц. Волчица начала ритмично двигать бёдрами, задавая темп. Дыхание Люции участилось, переходя в тихое, прерывистое поскуливание. Было странно и возбуждающе осознавать, что в этот момент альфа руководствуется не человеческими условностями, а древним, волчьим знанием тела. А я, следуя за своей женщиной, становлюсь частью этого головокружительного процесса. В кульминации Люция напряглась в немой судороге, когти впились в подстеленную шкуру, а из горла вырвался приглушённый, вибрирующий рык. Волны пульсации лона вытянули из меня семя, вынуждая обессиленно рухнуть на пушистую спину в судорожном стоне. Мы замерли так на пару мгновений, дрожа и восстанавливая дыхание, затем рухнули набок. Волчица перевернулась ко мне. Голубые глаза в полумраке светились удовлетворённым, томным огоньком. Она положила голову мне на грудь, а хвост лёгким, привычным движением накрыл бедро. — Да-а-а, — выдохнула она, и в этом единственном слове заключался весь мир. Я обнял свою женщину, ощущая, как остатки внутреннего холода растворяются без следа, вытесненные грубым, искренним, животворящим сексом. Засыпая, я чувствовал обжигающее присутствие Игниса, спавшего поодаль. Внезапно сонливость, как ветром сдуло. Где-то в самой глубине за гранью сознания, я уловил слабый, но отчётливый импульс. Не новый зов... следы наблюдения. Холодный, бездушный, всевидящий взгляд, устремлённый на нас из сердцевины «Того, Что Ждёт». Оно знало. Оно видело, что мы всё же объединились. И теперь… оно готовилось к ответному ходу.