Глава 1. Виндхельм

Вечерняя смена стражи Королевского дворца в Виндхельме, наплевав на устав, пыталась согреться у пылающих жаровен. Зима выдалась суровой, снегопады чередовались с лютыми морозами. Улицы не успевали чистить, кое-как вывозили на мост и сбрасывали в реку те сугробы, которые мешали проезду торговых телег и тачек, некоторые проулки и вовсе завалило по самые крыши. Только дети, пожалуй, радовались горам снега у крепостных стен или в бывших палисадниках: высекали ступени на вершины, играя в Высокий Хротгар, рыли норы и тоннели. Пока что город справлялся: недостатка в еде или топливе не было. — Слышал новости? — Один из стражников обратился к напарнику. — Давеча наши очистили Пост Предателя. — Ага, ярл наконец-то взялся за разбойников. Перемирие, мать его — Зато фермеры не трясутся при каждом стуке в дверь. До смены караула оставалось еще полчаса, когда вновь повалил снег. Древняя каменная арка при входе на дворцовую лестницу почти скрылась из виду за плотной пеленой. Но кто мог появиться здесь в такой час и в такую погоду? Местные просители посещали дворец после завтрака, в часы приема. Армейских гонцов со срочными донесениями уже месяца четыре здесь не видали. Ульфрик, само собой, не распускал отряды, полагая, что Империи может доверять только кретин, но перемирие все-таки привело к тому, что все тайные лагеря противоборствующих сторон откочевали на подвластные им территории, посему в Рифте или, скажем, на Белом берегу не осталось имперцев, а в каком-нибудь Хаафингаре – Штормовых плащей. Наверное, не осталось. Или почти не... Разведку, лазутчиков никто же не отменял. Но кто бы стал вдаваться в тонкости закулисных интриг, когда воины получили возможность хоть иногда, но бывать дома в отпусках, отдыхать, отъедаться, поправлять здоровье. Сквозь пелену снега стражники разглядели чей-то силуэт. Человек возник в арке словно ниоткуда. Не понять – мужчина или женщина. Фигуру с ног до головы закутывал меховой плащ с капюшоном. — Стой! Кто идет? Назовись! — зычно крикнул один из стражников. — К ярлу! — послышался низкий, хриплый, но определенно женский голос. — Просителей принимают утром. Переночуй в таверне, а после завтрака приходи.   Но женщина не ответила, а только стала подниматься по выщербленным гранитным ступеням. Стражники насторожились, но в руках у незнакомки не было оружия, хотя за спиной у нее висели лук и колчан, а на поясе – странного вида булава, как будто грубо высеченная из полупрозрачного голубоватого камня. В свете жаровни стражники разглядели странную броню, вроде кожаную, но непонятно из чьей шкуры эту кожу выделывали. Серая, она казалась толстой, но при этом пластичной. Однако не грела, видать, потому женщина и куталась в плащ, да и на ноги предпочла надеть меховые сапоги. — Я к ярлу, — повторил она. — Скажите Ульфрику, что его хочет видеть Айя дочь Хлены. — Да ладно! — гыгыкнули стражники. — Довакин? Скажешь тоже! Женщина откинула капюшон и подняла голову. Она открыла рот в немом крике, но бойцов с кольчугах разметало по сторонам площадки. Непонятная и жуткая сила устремилась вверх, к небу. Внезапно тяжелые тучи растаяли, как тает пена на морских волнах. Небо очистилось, показались два лунных серпа и полчища скайримских звезд, которые зимой особенно пугают своей яркостью, будто вот сейчас сорвутся с небес и ливнем рухнут на головы смертных. — Не ушиблись? — усмехнулась женщина. — Довакин! — пробормотали вновь стражники в благоговейном страхе, а один кинулся во дворец — докладывать. Женщина подошла к жаровне, стянула перчатки из странной кожи и принялась греть руки у огня, а стражники стали откровенно пялиться на живую легенду. Когда в Виндхельме прознали, что Довакин — женщина, да еще их землячка, да еще данмерка-полукровка, то долго чесали языками и передавали из уст в уста слухи и сплетни. С одной стороны, народу льстило, что героиня Скайрима, победительница Пожирателя мира родом из древней столицы, с другой — ею оказалась серокожая полукровка, которую ее мать, всю жизнь работавшая прислугой у богатых нордов, прижила непонятно от кого. По эльфийским меркам эта самая Айя была сущей соплячкой, а вот, глядишь ты, как все обернулось. Сколько ей бишь? Лет двадцать с небольшим? — Госпожа, — один из стражников рискнул подойти поближе, — а правду ли говорят, что ты видела Совнгард? — Видела, — ничего не выражающим тоном ответила та. — И героев? — И героев. — Женщина повернула голову и посмотрела на воина черными, и от того казавшимися пустыми, глазами. Она, пожалуй, была красива — по-своему красива. Кожа слегка смугловатая, но не серая, а скорее оливковая, да и глаза вона — не красные. Уши-то эльфийские, конечно, но лицо не слишком скуластое. Нос крупноват, подбородок тяжеловат, а так — девка хоть куда. Смотрела бы только не так холодно и равнодушно. — Госпожа! — двери дворца тяжело заскрипели, и давешний стражник мелкой трусцой поспешил к жаровне. — Ярл вас примет. Извольте войти. Он почтительно поклонился и жестом указал женщине на двери. Та молча кивнула остальным, неторопливо поднялась по ступеням и скрылась во дворце. — Жуть от нее берет, — конопатый парень передернул плечами. — Будто нежить она какая-то. — Чай на том свете побывала, — возразил пожилой воин. — После тамошних красот поди наш мир покажется жалким и скучным. Поневоле и посочувствуешь девахе-то. Молодая еще совсем, а сколько всего повидала, чего смертным лучше и не видеть вовсе.

***

Оказавшись в просторном холле с горящим камином, Айя скинула меховой плащ на руки одному из слуг, без колебаний отдала оружие второму и через высокие резные двери вошла в тронный зал. Его высокие потолки тонули во мраке, пустой стол, длинный, натертый воском, поблескивал в свете масляных ламп. Только у трона ярко горели два высоких кованых канделябра. Когда посетительнице до трона оставалось несколько шагов, ярл Ульфрик встал и спустился ей навстречу. Та поклонилась, но и ярл поклонился в ответ, галантно, как кланяются красивой женщине. — Вот уж не думал, что увижу тебя так скоро, Довакин, — промолвил Ульфрик своим низким мелодичным голосом. — Полгода прошло, серджо, — ответила Айя. — Устала? — коротко осведомился Ульфрик. — Голодна? — Врать не буду, очень. — Иди за мной. Айя спокойно пошла следом за ярлом в жилое крыло. Коридор был тесным и низким. Ульфрик почти задевал макушкой древние камни потолка. Но комната, куда они вошли, оказалась просторной, высокой, стены до половины были отделаны деревянными панелями, в камине весело трещали поленья, а служанки быстро и ловко накрывали на стол. — Сам я уже поужинал, но с тобой выпью за встречу, — промолвил Ульфрик. — Садись. — Он галантно придвинул гостье стул. — Вино-то пьешь? — Пью, — Айя улыбнулась, и ее лицо вдруг обрело живость. — Вот и славно. Ульфрик отпустил служанок и сам откупорил бутылку. — Сурили? — хмыкнула Айя. — Когда ж еще повод найдется? — усмехнулся Ульфрик. — Что ж, выпьем за тебя, Довакин! Не буду скрывать, когда до нас дошла весть о твоей победе, мы тут напились до чертиков. — Так вы за меня уже пили, серджо. Даже с перебором. — Тогда за встречу. — За встречу! Айя не стала чиниться и, сделав пару глотков вина, накинулась на жаркое из оленины и картофеля. Ульфрик лениво жевал кусок запеченной со специями свинины и с любопытством поглядывал на молодую женщину. В Хелгене он вообще не обратил на нее внимания, хотя они ехали на казнь в одной повозке. Слушая в пол-уха болтовню Ралофа, он думал о том, как же он так опозорился, попал в засаду, будто мальчишка, последний молокосос. Увидев краем глаза Эленвен, о чем-то спорящую с генералом Туллием, он было воспрял духом, хотя его опять обдало волной стыда за пережитый когда-то позор, но имперец оказался на редкость упрямым, твердо решил покончить с восстанием одним ударом, обезглавив его в прямом и переносном смысле. В башне Ульфрик тоже не обратил внимания на данмерскую девку. Одни потом поговаривали, что она сбежала с Ралофом, другие — с имперским писарем, у которого одного проснулась совесть, и он набрался храбрости возражать капитану — мол, этой оборванки в списках осужденных на казнь нет. Потом до Виндхельма стали доходить слухи о Довакине. Ульфрик даже не знал, верить ли всему, что рассказывали о данмерке. Но когда он увидел ее вновь, в своем собственном дворце, принесшей призыв от седобородых сесть за стол переговоров с имперцами, то почувствовал исходящую от нее столь знакомую силу. Да еще какую силу! Он несколько лет провел у седобородых, постигая путь Голоса, а эта пигалица через пару месяцев могла сделать с ним то же самое, что он сам сделал с Торугом, и не поморщилась бы. Но Ульфрик не завидовал — он еще верил в богов. Раз они решили сделать орудием своей воли эту девицу, кто он такой, чтобы роптать? К тому же он уже пришел к выводу, что появление Довакина в день его неслучившейся казни — своего рода знак, благословение. В зале Высокого Хротгара во время переговоров, больше напоминавших перепалку, эта Айя дочь Хлены смотрела на всех, будто они были муравьями, копошившимися у ее ног. Но она неожиданно для всех оставила за Ульфриком Рифт — к немалому неудовольствию Туллия. Что ж, перемирие — дело хорошее. Можно навести порядок в подвластных землях, снабдить армию новым оружием, амуницией... а там... Зачем она пришла, кстати? — Простите, серджо, мою неучтивость, — женщина как будто ответила на его мысли. — Я ведь с просьбой пришла. Спасибо за гостеприимство и вкусную еду. — Да полно тебе! Успеешь еще изложить свое дело. Расскажи лучше, чем ты занималась все это время, где жила? — На Солстхейме, серджо. — Послушай-ка, а то, что в Вороньей скале вновь открылась эбонитовая шахта — это часом, не твоих рук дело? — спросил Ульфрик, вновь наполняя кубки лакомым вином. Айя только коротко кивнула. Шор его задери, он совершенно не помнил, у кого служила ее мать. У семейства Расколотый Щит или у Аретино? — Расскажешь, что там было? — Если подробно, то это получится долгий рассказ, серджо, а если коротко — шахту заперли, потому что там обнаружились драугры. — И ты их всех убила? Одна? Вот этими самыми ру... — Ульфрик хотел сказать «ручонками», но, присмотревшись, увидел, что «ручонки» крепкие, с характерными мозолями. — Я хороший лучник, серджо. Не говоря уже обо всем прочем. — Где ж ты умудрилась научиться стрельбе из лука? — Меня учил Авентус-старший. — А! Все-таки у него работала твоя мать! А я все не мог вспомнить, у кого именно. — У него, а раньше в доме клана Расколотый Щит. А еще раньше тут, во дворце. — Я не знал, – Ульфрик нахмурился. — При моем отце то есть? — Угу, – отозвалась Айя, — полы мыла. А как я родилась, одно время драила «Новый Гнисис». — Сколько тебе лет? — Двадцать. — Сколько?! — Ульфрик даже опешил. — Что, старше выгляжу? — неожиданно подначила Айя. — Не в этом дело... то есть нет, вовсе нет, но ты ж ужасно молода. Драугры? Шор меня задери! — Я впервые взяла в руки лук в пять лет, серджо. Господин Аретино был прекрасным лучником, но вы же знаете, что он был хром от рождения, поэтому не пошел на Великую войну, служил тут, в ополчении.   — У него же тогда сын не родился еще, — понимающе кивнул Ульфрик. Он вдруг понял, что, по сути, ничего не знает о Довакине. — Не родился, — вяло отозвалась Айя. — Вот он и возился со мной. Я, собственно, по поводу его сына и пришла к вам, серджо. До вас доходили слухи, что мальчишка сбежал из приюта и проводит в доме Чёрное таинство? — Нет, я этого не знал. — Да уж пол-Скайрима знает, серджо. — Устрою Йорлейфу выволочку. — А что толку, серджо? Мальчишка сбежал из приюта, потому что тамошняя управительница издевается над детьми. Решил призвать Тёмное братство, чтобы убийцы расправились со старухой. Меня за ассасина принял. — Так ты говорила с мальчишкой? — Разумеется, серджо. Он меня, конечно, не узнал, да и я его видела совсем маленьким... Что творится в твоем городе, серджо? Откуда мальчишка приволок скелет и человеческое сердце? Из зала мертвых? Я пообещала ему, что разберусь с Грелод, чтобы он только перестал проводить тот ужасный ритуал. — Я распоряжусь, чтобы его отправили обратно в Рифтен. — Да что вы! — воскликнула Айя. — Опять терпеть издевательства полоумной старухи? Почему ребенок не может жить в собственном доме? Кстати, куда делить семейные деньги? — Целы его деньги, целы, — раздраженно ответил Ульфрик. — Сундук с серебром и ценными вещами запечатан и отправлен в мою сокровищницу. По достижению совершеннолетия мальчишка все получит в целости. То есть ты пришла ко мне, чтобы просить за мальца? В голосе ярла послышалось разочарование. Айя улыбнулась. — Не только, серджо, но решила начать с малого. Почему бы мальчику не жить в собственном доме? Назначьте ему опекуна. У вас тут по улицам бродит некий Ангренор по прозвищу Награждённый. Правда ли, что он служил под твоими знаменами? — Надо у Галмара спросить. Если он правда из наших и попал в беду, то ему следует помочь. Тут Ульфрик поймал такой выразительный взгляд Айи, что почувствовал что-то вроде стыда. — Если этот Ангренор и был ранен, то в самом начале войны, когда ополченцы кое-где действовали сами, по собственному почину, — пояснил он. — Возможно, он даже и не из Виндхельма родом. Я прикажу разузнать о нем всё. Если он не врун, не пьяница, мы доверим ему мальчишку. Но ему придется отчитываться о расходах. — Не трогайте деньги мальчика, я дам им некую сумму на прожитие. Серджо, напишите в Рифтен ярлу Лайле – пусть разберется со старой Грелод. А то неровен час — Темное братство решит наконец выполнить заказ мальчишки. Хотя бы ради престижа. — Ты пожертвуешь собственные деньги? — удивился Ульфрик. — Нет, я готов поверить, что они у тебя есть. И даже немалые, возможно... — Это верно, — спокойно кивнула Айя. — Из нищей девчонки я превратилась в богатую землевладелицу. Советник Марвейн с острова подарил мне дом, который принадлежал заговорщикам из дома Хлаалу. Те планировали убийство советника, я им помешала. У меня усадьба на Белом берегу, а рядом большая ферма, которая стала приносить немалый доход. Еще есть ферма у Рорикстеда. — Смотрю, ты время не теряла, — одобрительно хмыкнул Ульфрик. — Я пока что перевезла своих девчонок на Солстхейм, за ними Лидия приглядывает, мой вайтранский хускарл. — Да, я слышал, что Балгруф сделал тебя таном. — И Скальд тоже сделал меня таном Данстара. — Погоди, что за девчонки? — Я удочерила двух сироток. Одну, кстати, здесь, в Виндхельме, на улице подобрала. — Почему ж ты тогда не возьмешь к себе Авентуса Аретино? — удивился Ульфрик. — Зачем такие сложности с опекунством? Возьми мальчишку к себе, а о его доме мы позаботимся. — Я не могу взять его, — внезапно взволновавшись, Айя замотала головой. — Он Аретино. — Мне показалось, ты благодарна Авентусу-старшему... — Я ненавижу его, — процедила сквозь зубы Айя. — Талос Всемогущий, да за что? — поразился Ульфрик. — Жена Авентуса долго не могла родить, потому не возражала, что муж привязался к дочери служанки, возится с ребенком, учит стрельбе, как мальчишку, дарит подарки. Видимо, она считала, что пусть лучше так, а то заведет любовницу и приживет бастарда на стороне. А я очень любила Авентуса-старшего. Почти как отца. Когда наконец в семье появился младенец, названный в его честь и мне уже не уделяли столько внимания, как раньше, я не ревновала, понимала, что для мужчины-норда сын – это главное. Но Авентус по-прежнему занимался со мной стрельбой, тренировал. А когда мне исполнилось пятнадцать, он снасильничал меня. — Что?! — Ульфрик опешил. — Вот так. Человек, которого я почитала как отца. Ульфрик машинально наполнил кубки вином. Айя взял свой и осушила до дна. Только этим она и выдала свою боль. Глаза ее оставались сухими. Да и говорила она ровным, почти спокойным голосом. — Госпожа Бердис прознала о мужнином грехе и обвинила во всем меня. Избила. Выгнала нас с матерью из дома. Потом и родная мать начала пенять мне, что это я крутила хвостом перед женатым мужчиной. Я сбежала из города и прибилась к шайке бандитов неподалеку от Морвунскара. Поняв, что я в тягости, наш атаман приказал мне или избавиться от ребенка, или идти на все четыре стороны. Я пошла в Морвунскар, купила у тамошних колдунов зелье. Ребенка-то я выкинула, но больше мне никогда не стать матерью. Мне жаль мальчишку Авентуса, он ни в чем не виноват передо мной, я готова позаботиться о нем, но взять его к себе... Нет! Он слишком похож лицом на своего отца. — Сочувствую, Айя, — без тени фальши произнес Ульфрик. — Правда сочувствую. Я исполню твою просьбу как можно скорее, позабочусь о мальчишке. Но ты сказала, что это малое дело. У тебя есть еще какие-то просьбы? — Позволь мне пожертвовать данмерской общине деньги, серджо, чтобы они смогли привести квартал в порядок и отремонтировать дома. Ульфрик расхохотался — горько, с хрипотцой: — Данмерам? После всего? Ты просишь за серокожих? — Не за дармоедов. За порядок. Под боком — мина. Книга «Язва Квартала» — дерьмо. Но и «Данмеры Скайрима» — тоже. Дай мне действовать от твоего имени. Чтобы выдержать паузу и обдумать слова женщины, Ульфрик хлопнул в ладоши и велел вошедшей служанке убрать со стола опустевшую посуду и принести десерты.  — Извини, у нас тут все традиционно, — усмехнувшись, ярл указал на сладкие рулеты, в числе прочего красовавшихся на блюде. — Мои девчонки обожают пирожки со снежными ягодами, — заметила Айя, беря пирожное с кремом. — Соберу, пожалуй, в окрестностях Виндхельма. На острове они тоже растут, да надо на север ехать, к скаалам, а мне лень. — Тебе действительно так нравится жить на Солстхейме? — Ульфрик наполнил женщине кубок горячим пряным напитком. — Не хочешь переселиться в Виндхельм? Хьерим стоит пустым. Я прикажу привести его в порядок. Или тебя смущает его мрачное прошлое? К слову, я так и не поблагодарил тебя за поимку Мясника. Клан Расколотый Щит хочет продать дом. Я мог бы выплатить им требуемую сумму. Ты примешь от меня этот дар? — Это большая честь для меня, серджо... — Нет, это для Виндхельма будет честь, если у нас поселится Довакин... — Но позволь мне подумать. Я люблю Солстхейм и не хотела бы навсегда покидать его. — Ты можешь жить то тут, то там. — Я подумаю, серджо, — повторила Айя. — Захотят ли дети переезжать, вот еще вопрос. — Дети-норды посреди Вороньей скалы? — саркастично хмыкнул Ульфрик. — Они прекрасно себя там чувствуют. Члены общины их любят. У девочек появились друзья среди местных ребятишек. — Айя улыбнулась. — Целая банда составилась — бегают рыбачить все вместе. С тех пор как я очистила от бандитов курган Бладскал, на башне дежурят редоранские стражники и берег у поселения стал безопасен. — А как же пыльные бури? — Не всякий же день они случаются, серджо. Да, кроме того, мы стали вырубать и выкорчевывать мертвые сосны и сажать новые. Через несколько лет Воронью скалу будет не узнать. Советник Морвейн прислушивается к моим советам, — тут Айя засмеялась от собственного каламбура. Она немного захмелела и расслабилась. Переносица ее забавно сморщилась, на щеках появился румянец. Ульфрик видел уже не Довакина, а молоденькую девушку, довольно миловидную, а странная броня так выразительно облегала стройную фигуру... — Но ты все ж подумай над моим предложением. Мы тебе мужа найдем... — Нет, серджо, — холодное спокойствие вновь вернулось на лицо Айи. — Я не люблю мужчин. Больше не люблю. — Понимаю. Красивые вайтрановские хускарлы лучше? — Нет. Лидия мне просто подруга. В моем сердце нет места ни мужчинам, ни женщинам. — Не зарекайся. Ты молода. Все еще может случиться. — Вот только не надо проявлять ко мне отеческую заботу, серджо. Спасибо за теплый прием, но час уже поздний. — Ночуй во дворце, я прикажу приготовить тебе комнату. — Нет, благодарю вас, я пойду в «Очаг и свечу». — Хорош ярл, скажут: отправил героиню Скайрима ночевать в таверну! — возразил Ульфрик. — Не позорь меня перед всем Виндхельмом, Талосом заклинаю! — Хорошо, серджо, уговорили. — Эй, Инга! — позвал Ульфрик служанку. — Передай, чтобы моей гостье приготовили комнату и все необходимое. Когда служанка ушла, он добавил в кубки пряный напиток, который еще не успел остыть. — Слушай, я все смотрю на твою броню — никогда не видел такой кожи. — Это кожа из шкуры нетча, серджо. — Айя отцепила от пояса перчатку и подала ярлу. — Пощупайте, оцените. Ульфрик повертел перчатку в руке, помял. — Поразительно, какая она толстая, но при этом легкая и гибкая. А что за зверь такой — нетч? — Я вижу там на столе у окна бумагу и чернильницу. Позвольте нарисовать.  — Сиди, я принесу. — Вы очень галантны, серджо. Ульфрик встал и покосился на женщину, прежде чем направиться за бумагой, пером и чернильницей. Ее фраза могла бы сойти за кокетство, если бы не была произнесена совершенно равнодушным тоном. — Вот, рисуй своего нетча. — С шумом он придвинул стул ближе к стулу Айи. Та даже бровью не повела. Она не удивилась также, что Ульфрик никогда не видел нетчей даже в книгах. Вряд ли на Высоком Хротгаре водились книги с описанием фауны Тамриэля, а потом была Великая война. — Что это за обливионово отродье? — удивился Ульфрик, глядя на получившуюся картинку. — Нет, рисуешь ты хорошо, так что у меня нет причин не верить тебе. Но это же чудовище какое-то. И они вот так и парят над водой? — Так и парят. «Грозный зверь нетч», — произнесла она на скаальский манер. — Они совсем мирные, серджо, хотя и ядовитые. Эта броня досталась мне при случае. Я никогда не стала бы убивать нетча ради его шкуры. Они живут семьями и рьяно защищают детенышей. Когда-то их разводили на Вварденфелле, как вы разводите коров. А еще нетчи трубят... мне нравится... — Да ты спишь почти. Инга! Готова ли комната? — Готова, мой ярл. — Проводи нашу гостью и позаботься о ней. — Слушаюсь. — Спасибо, серджо. Доброй ночи. — Доброй ночи. Не убегай поутру, позавтракай со мной. Я бы с удовольствием послушал твои рассказы. — Хорошо, серджо, — коротко кивнула Айя и поклонившись, направилась за служанкой.

***

Для неё приготовили отдельную комнату для почётных гостей — просторную, с высоким потолком и тяжёлыми занавесями, за которыми едва слышно завывал зимний ветер. От ванны Айя отказалась, сославшись на усталость. Служанка Инга, молчаливая и аккуратная, вымыла ей ноги, помогла умыться, переодела в длинную льняную сорочку и ушла, тихо прикрыв за собой дверь. Как только шаги затихли в коридоре, сон, будто тень, отступил. Айя закуталась в тёплое одеяло, подошла к узкому стрельчатому окну и замерла, глядя вниз, где Виндхельм, укутанный снегом, спал тяжёлым, беспокойным сном. Город лежал внизу — тёмные крыши, узкие улочки, редкие жаровни, тлеющие у ворот, и фонари стражи, мерцающие на главной площади и в квартале богатых домов. Всё было тихо. Только ветер шептал что-то своё, древнее, неведомое. Айя отстранилась от окна, вздохнула — глубоко, с лёгкой дрожью, — и опустилась на толстый шерстяной ковёр, скрестив ноги. Закрыла глаза. Начала дышать — медленно, ровно, в такт биению сердца, растворяться в тишине. Тело её раскачивалось — едва заметно, как лодка на спокойной воде, — и в этой тишине, в этой глубокой, почти бездонной тишине, что-то шевельнулось. Не снаружи. Не в комнате. А внутри. Губы дрогнули. — Я слышу тебя, — прошептала она.