Глава 1

Воздух в аудитории был густым и едким. Пахло льняным маслом, потом и творческой мукой. Гермиона Грейнджер сжала в пальцах угольный карандаш так, что тот едва не треснул. Посредине комнаты, на невысоком подиуме, залитый светом, замер натурщик. Адам. Его тело, лишенное всего, кроме шелковой белой тоги, нехитро прикрывающей все самое интригующее, было для Гермионы не объектом искусства, а прямым ударом по ее слабости. «Линия плеча должна быть плавной, уходящей в спину», — твердил ей внутренний голос, звучавший как запись лекции профессора Макгонагалл. Но ее рука, обычно такая точная и послушная, выводила на листе бумаги нечто угловатое и неуверенное. Она видела не гармонию мышц и светотени, а голую кожу. Смущение, горячей волной поднимавшееся от шеи к щекам, застилало профессиональный взгляд и делало задачу совершенно невыполнимой. От этого она злилась на себя еще сильнее. Отступив на шаг, она критически окинула взглядом свой рисунок. Это было… грязно. Тушевка, которая должна была подчеркнуть форму, лежала неровными, смазанными пятнами. А свет… Свет на ее рисунке был не тем, что падал из окон, а тем, что она сама выдумала в нелепой попытке спрятать собственное бессилие. Осветить колено, чтобы тень падала посильнее на бедро. Выделить кисть руки, чтобы отвлечь внимание от линии паха. Ее картина была не изображением натуры, а маскировкой, похожей на попытку панической капитуляции. За соседним мольбертом расположилась Лаванда. Она спокойно, даже с некоторым упоением водила карандашом по холсту, кажется, вовсе не испытывая ни стыда, ни, тем более, паники. Гермионе стало душно. — Как успехи? — раздался позади добродушный голос Рона, с трудом выводившего на своем листе нечто, отдаленно напоминавшее человеческую фигуру. — Ого! Кажется, мой парень тут не один такой «бесформенный». У тебя-то что случилось? Она не ответила, только сильнее сжала челюсть. Его безобидная шутка вонзилась в нее острее любого критического замечания. Раздался сдержанный смешок. Это Ли Джордан, работавший рядом с Дином, показал на свой рисунок, где он, видимо в порыве вдохновения, изобразил натурщика с головой льва. — Смотри-ка, Грейнджер, кажется, твой свет убежал на мой рисунок, — хихикнул он. — Здесь так ярко, что аж глазам больно. Похоже, ты любишь, чтобы снизу все было максимально неприметным. Гермиона снова глянула на свою работу. Он прав, это и правда плохо. Линии были рваными, неуверенными, бумага уже была засалена, местами на ней вот-вот должны были появиться дыры. Все говорило о том, что ей придется расписаться в собственной беспомощности. В это время дверь в аудиторию бесшумно открылась, и внутрь вошел профессор Снейп. Его старомодная мантия развевалась за ним, как тяжелые мрачные крылья. Он начал свой неспешный обход, замирая за спиной у каждого студента. Это означало, что отведенное время на набросок вышло, и теперь пора выявить тех, кто усвоил его наставления о композиции, а кто нет. И если еще каких-то несколько секунд назад пространство между студентами наполнял шутливый гул, то сейчас оно было пронизано давящей тишиной. — Мисс Браун, — произнес он, остановившись позади Лаванды, с легкостью рисовавшей плавные, чувственные линии. — Неплохо. Вам наконец-то удалось передать не только сходство, но и некое легкомыслие объекта. Пропорции холста учтены, воздуха достаточно. Поздравляю. Лаванда сияла. От Гермионы не ускользнул торжествующий взгляд в ее сторону. Снейп двинулся дальше. — Мистер Уизли. Очаровательный примитивизм. Напоминает наскальную живопись. Продолжайте в том же духе, и ваши работы станут объектом изучения для археологов. Рон в ту же секунду покраснел до корней волос и сгорбился над мольбертом, но так же быстро пришел в себя. Гадкое замечание Снейпа, казалось, почти его не задело. Наконец профессор замер позади Гермионы. Она почувствовала, как спина ее стала абсолютно деревянной. Он молчал так долго, что ей захотелось провалиться сквозь землю. — Мисс Грейнджер, — его низкий, ясный голос прорезал тишину. Он говорил негромко, но каждое слово было слышно по всей аудитории. — Это удивительно. Гермиона вскинула брови и недоверчиво посмотрела на профессора. Тот сделал многозначительную паузу, давая ей прожить все эмоции. — До сего момента мне не доводилось видеть, чтобы рука студентки третьего курса была столь неумела. Казалось бы, возраст и прилежание должны были если не изгнать, то хотя бы придушить эту инфантильную неуверенность. Но что же мы наблюдаем? — в его голосе не было ни капли снисхождения. — Вы не видите ни формы, ни света, ни линий. Вас настолько выбивает из колеи это задание, что Вы предпочитаете прятать натурщика в самом неприметном углу холста? Напомню, именно он должен был стать центральным объектом на Вашей никудышной зарисовке. Невероятно, это, возможно, худшее, что я увидел за сегодня, хотя мистер Уизли отчаянно пытался Вас превзойти. Позорное зрелище. Особенно для студентки, что так гордо несет свое интеллектуальное доминирование. Снейп вынес вердикт и, не дожидаясь ответа, двинулся дальше, к следующему студенту. А Гермиона не дышала. Унижение и ярость пылали у нее внутри. Он был прав. Черт возьми, он был абсолютно прав. Когда звонок возвестил об окончании занятия, Гермиона почти бегом бросилась к выходу, сдирая с мольберта свой «позорный» рисунок, чтобы свернуть его в тугой рулон. Она чувствовала на себе смешки и сочувственные взгляды. Ей было невыносимо стыдно. Проходя по коридору, она на мгновение задержала взгляд на высокой, аристократичной фигуре у окна. Малфой. Как всегда, источал уверенность и презрение к окружающим, даже в тот момент, когда на них не смотрел. Он стоял спиной к ней, о чем-то оживленно беседуя с Крэббом и Гойлом, жестикулируя руками, в которых он держал папку с эскизами. Он даже не заметил ее взгляда. Он был погружен в свой мир, в свои проекты, в свое превосходство. И почему-то от этого осознания ее собственная несостоятельность жгла в десять раз сильнее. Дни после разгромной критики Снейпа слились для Гермионы в один сплошной унизительный фон. Это изводило Гермиону, ведь она до сих пор не могла приблизиться хотя бы к приемлемому результату. Каждый раз, когда перед ней вставала необходимость войти в аудиторию, она тщательно готовилась к тому, чтобы попросту не разрыдаться от отчаяния. Сердце колотилось с такой силой, что стучало в висках. Она представляла, как все замолкают, когда она войдет. Как на нее уставятся десятки глаз. И самое главное — этот взгляд, спокойный и оценивающий, найдет ее с того самого подиума. Время от времени ей чудилось, как уголок губ Адама вздрагивает в едва уловимой усмешке, когда она стыдливо отводит взгляд от его живота. Иногда казалось, что он намеренно выбирает такую позу, чтобы смутить ее еще сильнее. Каждый раз Гермиона силилась себя успокоить, убедить в том, что это просто легкие панические галлюцинации, но эти мысли не приносили никакого облегчения. Она всего-навсего старалась оправдать свои неудачи, и это получалось откровенно плохо. Понимание того, что это просто ее комплексы было, но понимания того, что с этим делать — нет. В очередной раз рванув дверь аудитории, Гермиона уперлась в высокую крепкую фигуру, загораживающую проход. Чертов Адам. Он еще не занял место на подиуме, и она застала его за тем, как он скидывает простенький хлопковый халат. — А, наша стеснительная перфекционистка, — произнес он низким, бархатным голосом, и поправил совершенно идеально лежащую кудряшку. Его взгляд, медленный и заинтересованный, скользнул по ее лицу, будто фиксируя каждую черточку. Гермиона почувствовала, как по шее разливается предательский жар. — Я… мне нужно пройти, — выдавила она, глядя куда-то в район его ключицы. — Конечно, — он сделал шаг в сторону, давая ей дорогу, но его плечо все еще слегка задевало косяк двери, заставляя ее втискиваться в узкий проход. На сей раз она даже не стала стараться. Так и не войдя внутрь, и не разложив свои принадлежности, она развернулась и почти побежала прочь, под смешки Ли Джордана и озадаченный взгляд Рона. Хотелось оказаться как можно дальше от всего этого художественного безумия. Ноги сами несли ее в неизвестном направлении, пока мысли были заняты произошедшим. «Чертов Адам!» Она понимала, что он делал все это не со зла. Кому не интересно поиздеваться над смущенной студенткой? Наверное, тому, кому нечего доказывать окружающим? Гермиона злилась на себя, на Снейпа с его заданием, на Ли Джордана за его дурацкие шутки и, конечно же, на натурщика. Пока она проклинала всех на свете, то даже не заметила, что оказалась в северном крыле замка. Там, где обитали студенты факультета художественной фотографии. К собственному удивлению, она оказалась настолько этому рада, что едва не хлопнула в ладоши, но вовремя себя одернула. Тишина в тусклом коридоре вовсе к этому не располагала. Оказавшись в чужой, более технической и менее «обнаженной» среде, ей даже почудилось, что стерильный запах фотопроявителя прогонит ее собственных тараканов. Бредя по полутемному коридору, где на стенах висели студенческие работы, Гермиона почувствовала некое подобие умиротворения. Фотографии выглядели дерзкими, бунтарскими, жаждущими внимания чужих глаз, и она охотно им внимала. Такая резкая смена обстановки казалась глотком свежего воздуха, пока до боли знакомый голос не раздался из приоткрытой двери, смывая весь покой совершенно новым видом страха. — Нет, ты ничего не понимаешь! Речь не о «милом кадре». Речь об откровенности! Гермиона краем глаза заглянула внутрь. В просторной студии, заставленной софитами, стоял Малфой. Перед ним, на табурете, сидела Пэнси — она же была его моделью. Она смеялась, запрокинув голову, в игриво-небрежной позе, откровенно и вызывающе глядя в объектив. — Но, Драко, я же откровенна! — капризным тоном парировала Паркинсон, закидывая ногу на ногу. — Ты сам велел мне расслабиться и быть собой! — Быть собой не означает корчить эти дешевые рожи! — рявкнул Драко, отрываясь от камеры на штативе. Его лицо, обычно непоколебимое и спокойное, было искажено досадой. — Я просил тебя… не позировать. Перестать думать о том, как ты выглядишь. — А как же еще? — искренне удивилась Пэнси. — Ты же меня фотографируешь. Драко провел рукой по идеально уложенным волосам, слегка их взъерошив. Это был жест отчаяния, который Гермиона наблюдала за ним впервые. — Задание — «Откровение с самим собой», Пэнси! Не «Реклама дешевого парфюма»! Профессор Флитвик ждет честности. А ты… — он с силой нажал на кнопку просмотра на камере, и на маленьком экране замелькали кадры: Пэнси с томным взглядом, Пэнси с игривым подмигиванием, Пэнси с притворно-задумчивым выражением. — Ты показываешь мне только то, что показываешь всем и всегда. Раскованную, размалеванную куклу. Проклятье! Это… это… просто пошло! Последнее слово он выкрикнул с таким отвращением, что Пэнси надула губки. — Может быть мне нравится быть куклой! Может это и есть я сама! А твое задание — полная чушь. Какая разница, что у меня внутри, если снаружи все идеально? Драко замер, уставившись на нее. В ее глазах читалось недоумение, в его же плескалась почти физическая невозможность донести до нее свою мысль. Он понимал ее и не понимал одновременно. Для него самого «откровение с самим собой» было чем-то сродни снятой заживо кожи. Он искал наготу эмоции, но для него это было тем, чего нужно стыдиться, скрывать за семью замками или, в лучшем случае, упаковывать в эстетичную, но фальшивую оболочку. — На сегодня хватит, — тихо, но с ледяной четкостью произнес он. — Сеанс окончен. Пэнси, фыркнув, соскочила с табурета и выбежала из студии, не заметив Гермиону в полумраке коридора. Драко остался один. Он отвернулся от двери, его плечи слегка поникли. Он подошел к камере и одним резким движением выдернул из нее карту памяти. Не глядя, он швырнул ее на стол, где она звякнула, ударившись о металлическую зажигалку. Затем он уперся руками о стол и опустил голову, тяжело дыша. В этот момент он был не насмешливым снобом, не язвительным задирой. Он был художником, столкнувшимся с невозможностью выразить то, что от него требуют. Он был так же потерян, как и Гермиона. Она тихо отошла от двери, надеясь, что так и останется незамеченной. Сердце бешено колотилось. Внезапно ее собственная проблема показалась ей не такой уж уникальной и позорной. Малфой, всегда такой уверенный, такой язвительный, бился о ту же стену, только с другой стороны. Он не мог увидеть то, что звали душой, потому что считал это пошлостью. Она же, считавшая открытую душу прекраснейшим человеческим проявление, с пунцовыми щеками отводила глаза от обнаженного тела. Ирония была настолько горькой и совершенной, что на ее губах дрогнула тень улыбки.