Глава 2

Актовый зал Академии искусств «Хогвартс» гудел, как растревоженный улей, что совершенно было несвойственно будничному утру понедельника. Воздух вибрировал от гомона, треска складных стульев и шелеста бумаги — даже сейчас, в ожидании официальной части, многие студенты водили карандашами по блокнотам, не в силах остановиться. Пахло воском для паркетов, скипидаром, свежей темперой и творческим возбуждением, которое было почти осязаемым. Зал представлял собой пеструю картину. Гриффиндорцы в заляпанных краской фартуках и горячо спорили о композиции. Слизеринцы в безупречных темных костюмах и изумрудных галстуках с холодной вежливостью обсуждали последние выставки в Лондоне и преимущества высокой светосилы при портретной съемке. Когтевранцы, погруженные в чертежи и макеты, жестикулировали линейками и циркулями. А пуффендуйцы в практичной рабочей одежде с остатками глины под ногтями терпеливо ждали начала, попивая кофе из термосов. Гермиона, протиснувшись между Роном и Джинни, поймала на себе чей-то взгляд и инстинктивно отвела глаза. В суматохе последних дней она почти забыла о главном событии семестра — ежегодном конкурсе, о котором твердили все преподаватели. Ей до сих пор казалось, что все видят не её, а тот самый «позорный» рисунок, свернутый в тугой рулон. На сцене, под светом огромной хрустальной люстры, директор Дамблдор в ослепительно-алом бархатном пиджаке поднял руку. Тишина наступила мгновенно. — Дорогие студенты, будущие Тернеры, и Саваямы! — его голос звенел, заполняя пространство без всякого микрофона, а озорная бородка, заплетенная в косичку, подпрыгивала при каждом слове. — Пришло время для главного творческого испытания этого года! Возбужденный шепот прокатился по залу. Все ждали этого момента. — Условие его гениально в своей простоте и бездонно в своей сложности, — продолжал Дамблдор, и в его глазах мелькнула знакомая всем искорка. — Вам предстоит создать одну работу. Всего одну. Но она должна стать ключом, открывающим дверь в вашу собственную, сокровенную творческую борьбу. Покажите нам вашу самую уязвимую точку. Вашу «слепую зону», которую вы боитесь показать даже самим себе. В этом году конкурс будет носить название «Внутренний взгляд»! Возбужденный шепот сменился настороженным гудением. Это было не просто задание — это был вызов. — Задача истинного художника — не только в совершенстве владеть техникой, но и иметь мужество для честного диалога с самим собой и с окружением, — властно добавила профессор Макгонагалл. — Победит тот, кто совершит не просто творческий, но личностный прорыв. И тогда профессор Флитвик, взобравшись на специальную подставку, огласил то, о чем все мечтали: — Победитель получит персональную выставку в зале имени Грегоровича в Хогсмиде следующей весной! А также — доступ в закрытые фонды и персональные, полностью оборудованные мастерские Академии! Секундная пауза и зал взорвался аплодисментами. Этот приз мог перевернуть карьеру любого молодого художника. — Я уже месяц работаю над инсталляцией о распаде личности в цифровую эпоху, — поделилась Падма Патил со своей сестрой. Та одобрительно закивала, и прошептала что-то о собственной идее. — «Анатомия меланхолии», — донеслось откуда-то со стороны слизеринцев. — Моя «Тактильность памяти» как раз нуждается в мастерской, — горячий шепот со стороны пуффендуйцев. Гермиона улыбнулась, смакую каждую из идей. Когда из толпы удалось выловить шепот совсем иного характера, у нее все внутри сжалось. — Конечно, это будет Грейнджер… — Или Малфой… Ты видел его последнюю выставку? Папаша наверняка отвалил круглую сумму, чтобы это устроить. — Даю на отсечение руку, эти двое все продумали. Делаем ставки? — Ну, Гермиона, готова к собственной выставке? — Рон ободряюще ткнул ее локтем. Тело Гермионы мгновенно одеревенело. Ладони стали ледяными. Они не знали, что её преследует творческий кризис. Они не видели её панических попыток спрятаться за техникой. Не видели ее позорной капитуляции. Её взгляд сам нашёл в толпе Малфоя. Он сидел с идеальной маской безразличия, но она разглядела детали: слишком плотно сжатые губы, мизинец с замысловатым перстнем нервно постукивал по подлокотнику. Он совершенно точно слышал то же самое и был так же напряжён, как и она. Профессор Снейп, молча наблюдавший за реакцией зала, наконец заговорил: — Списки участников и предварительные тезисы работ должны быть поданы в до пятницы, для подачи заявки вы можете обратиться к любому из преподавателей, — он сделал театральную паузу, и его темные глаза, похожие на черные озера, медленно и тяжело скользнули по рядам. Они на мгновение задержались на бледном лице Гермионы, а затем на столь же напряженном профиле Драко. — Наблюдать за процессом вашего преодоления будет весьма увлекательно. Надеюсь, фавориты публики сумеют оправдать… возложенные на них авансом ожидания. В его словах явственно сквозила язвительная усмешка. Когда собрание объявили оконченным, зал забурлил. Сотни студентов единым массивом хлынули к выходу, обмениваясь восторженными возгласами и идеями. Гермиона, подхваченная общим потоком, позволила нести себя к дверям, чувствуя себя щепкой в бушующем творческом море. У самого выхода, где толчея была особенно сильной, пространство неожиданно сузилось. Её плечо резко столкнулось с чем-то твердым. Она инстинктивно отшатнулась и подняла глаза. Перед ней стоял Малфой. Его серебристо-серые глаза, холодные и оценивающие, встретились с её взглядом. Ни один из них не извинился. Не отвел глаз. Не сделал ни малейшего движения, чтобы пропустить другого. Они замерли всего на секунду, посреди безумного потока, будто разделенные невидимой стеной. Она не чувствовала во взгляде привычного высокомерия, только слабый огонек безмолвного сочувствия и тяжести. И слабый, едва тлеющий уголек соперничества. Должно быть, он видел в ее глазах ту же самую картину. Затем кто-то толкнул Гермиону сзади, и она сделала неловкий шаг вперед. Драко, не меняя выражения лица, резко отвернулся и растворился в толпе, унося с собой это мгновение полного, оглушительного взаимопонимания, выраженного в абсолютном молчании. Слегка ошеломленная столкновением, Гермиона почти машинально побрела по коридору, не в силах выбросить из головы застывший взгляд Малфоя. Он видел ее волнение, и, что хуже всего, видел страх. Этот беззвучный диалог был унизительнее любых насмешек. Мысли путались, возвращаясь к требованию конкурса — показать свою «слепую зону». Ее слабость. Ту самую, что заставляла карандаш дрожать на бумаге. Мысль выставить это напоказ, сделать темой работы, была невыносима. Но отказ от участия — худшая форма поражения. Она помнила, кто ей сказал эти слова. И тут ее осенило. Только один человек, чья трезвость и бескомпромиссность могли либо помочь найти путь, либо добить окончательно. Решение созрело мгновенно, с мучительной ясностью. Прошло не меньше часа, а по ощущениям Гермионы — целые сутки, прежде чем она оказалась перед тяжелой дубовой дверью с табличкой «Проф. М. Макгонагалл». Пальцы белели под натиском собственного напряжения, рука отказывалась подняться и совершить такое простое действие, как стук в дверь. Даже после третьей попытки она не решилась. Что она скажет? «Помогите, я сломалась»? Очень профессионально. Из-за двери доносился ровный скрежет угля — профессор работала. Этот знакомый звук почему-то вызывал у Гермионы еще большую тревогу. Макгонагалл ценила целеустремленность и самостоятельность. Находчивость и понимание целей. Признаться в своем творческом бессилии, в этой панической блокаде, которая не поддавалась ни анализу, ни дополнительным часам практики было равносильно признанию в абсолютном отсутствии таланта. Она почти сдалась. Почти убедила себя, что не обязательно вообще принимать участие в этом году. Подумаешь, какая-то выставка! Зато никто не сможет навариться на ставках, когда узнают, что она вообще не участвует. Она кивнула сама себе и уже собралась уходить, как в голове всплыл взгляд, похожий на талый лед. Она не одна испытывала трудности, но в отличии от Малфоя, она одна готова была сдаться. — Ни за что, — прошипела Гермиона сама себе. Собрав всю свою волю, она наконец постучала — три отрывистых, нервных удара. — Войдите, — раздался за дверью сухой, четкий голос. Профессор Макгоннагал глянула на нее поверх очков и кивком пригласила присесть, продолжая водить углем по полотну. Гермиона, подобравшись на краешке стула, разложила на ее столе свою неудачу в работе с натурой. — Профессор, я… я не понимаю, что со мной происходит, — голос Гермионы дрогнул, выдавая отчаянную усталость. — Раньше все получалось. Техника, композиция. А теперь я не могу провести даже уверенную линию. И этот конкурс. Я сомневаюсь, что смогу показать что-то стоящее. «Потрясающе. Взяла и выложила все, как на духу. Конечно, после этого профессор уж точно станет относиться к тебе, как к профессионалу. Молодец, Гермиона!» Макгонагалл отложила рисунок. — Мисс Грейнджер, ваша проблема не в руке. Она еще раз окинула картину экспертным взглядом и холодно посмотрела на Гермиону. — Она здесь. — указательный палец прижался к виску. — Скажите, Вы практиковались в работе с простыми референсами? Были ли в зале скульптуры? — Разумеется, профессор! — И? Не поделитесь успехами? Гермиона потянулась к папке, вынула из нее несколько листов и разложила перед профессором. Она с надеждой смотрела на то, как Макгонагалл скользит взглядом по ее творениям, но прочитать мысли, к сожалению, не могла. Лицо наставницы было абсолютно непроницаемым. Когда та наконец заговорила, Гермиона подобралась на стуле и буквально вцепилась в лицо профессора глазами, боясь упустить хотя бы один звук. — Не дурно. Куда лучше, чем в работе с Адамом. Но, мисс Грейнджер, в этих статуях нет жизни, Вы ведь должны это осознавать, — она прищурилась, а Гермиона только кивнула в ответ. — И, если я верно все поняла, ваша проблема — чрезмерный контроль. — Не понимаю, профессор… — Гермиона растеряно хлопала глазами. О каком контроле речь, если она даже руку свою контролировать не может. — Не воспринимайте все так буквально, мисс Грейнджер, — профессор немного смягчилась. — Полагаю, мысль о том, что результат Вашей работы будет зависеть не только от Вас очень удручает. — Что? Нет! Я вполне могу относиться профессионально к делу! Замечание профессора была оскорбительным, но, возможно, она была права? Возможно. — Что ж, если это и правда так, то Ваша проблема очевиднее некуда, — морщинки в уголках глаз Макгоннагал стали глубже, — это самый банальный стыд. Я подозревала, что Вас это не обойдет стороной. Ведь Адам и правда выглядит, — она пожевала слова, подбирая более подходящие, — достаточно подходяще, для натурщика, не находите? — Профессор, Вы имеете ввиду, что я не могу справиться с собой из-за гормонов? — это было куда оскорбительнее, чем обвинение в непрофессионализме. — Мисс Грейнджер, я не вижу в этом ничего предосудительного. Вы молоды, это нормально, что привлекательное тело вызывает в Вас такого роды эмоции. Просто Вам недостает опыта, чтобы отсечь эту часть вашей личности. — И что же тогда, — лицо Гермионы пылало от стыда, — мне следует забыть о конкурсе? Профессор ненадолго задумалась, вернувшись к своему холсту. Ее длинное платье вторило движениям тихим шелестом, которые, словно по волшебству, успокаивал и приводил мыски к порядку. На холсте вырисовывалось что-то абстрактное, но все еще угадывалась человеческая фигура. Она сделала еще несколько штрихов и снова повернулась к расстроенной студентке. — Не думаю, что стоит отказываться от этого. Вы можете пойти на небольшую хитрость. Найдите натурщика, который не будет вызывать в Вас подобных чувств. Тогда работать станет значительно проще… — Но смысл работы в преодолении… — Дослушайте, мисс Грейнджер. Вам просто нужно научиться видеть в теле не наготу, а предмет искусства. Вы рассматриваете натурщика, как живой объект, как вероятную личность, поддаваясь на провокации собственного разума. Вам предстоит научиться это преодолевать. Возможно, тренировки с кем-то другим помогут в этом. И, если все получится, то Вы сможете вернуться к работе с Адамом. — Но кто? Кто на такое согласится? — Я уверена, мисс Грейнджер, Вы что-нибудь придумаете. Хотя бы один человек в Академии точно не пробудит в Вас интерес подобного рода, — Макгонагалл бросила на ученицу многозначительный взгляд и подняла одну бровь, — тому же, профессиональный взгляд со стороны еще никому не вредил. — Что? — пробормотала Гермиона, не понимая, о ком речь. Единственным человеком, от которого ее слегка подташнивало был Малфой, но не могла же она… Она вскинула на профессора полные недоумения глаза, но в ответ получила только одобрительную улыбку. — Надеюсь, я смогла Вам помочь, Мисс Грейнджер. — Спасибо, профессор, — выдавила она, не поднимая глаз, и голос прозвучал чужим и плоским. Она вышла из кабинета, притворив за собой дверь с тихим, но четким щелчком. За дверью снова послышался скрежет бумаги и скрип угля. Гермиона прислонилась к прохладной каменной стене коридора, чувствуя, как холодок пробирается под кожу. Совет Макгонагалл не принес облегчения. Он водрузил на плечи еще больший груз. К собственному ужасу Гермиона четко осознавала — профессор права. Это могло стать ее спасением, но звучало абсолютно невозможным. Она оттолкнулась от стены и побрела по коридору, прокручивая слова Макгонагалл снова и снова. Выбор был просто ужасный: провалиться в собственный страх или стать посмешищем в глазах бессменного соперника. В это же время, в другом крыле замка, в тупик собственного высокомерия упирался иной ум. Пока Гермиона пыталась найти выход из лабиринта своих сомнений, Малфой уже проделал обратный путь — от раздражённого отрицания к холодному осознанию необходимости действовать. Его метод бескомпромиссным, как и он сам: найти того, кто способен дать самый жёсткий и беспристрастный анализ ситуации. Даже если он будет достаточно болезненным для его эго. Шаги по каменным плитам подвального коридора были быстрыми и решительными. Без раздумий и колебаний он просто открыл дверь и вошел в кабинет, мгновенно оказавшийся в плену бумажной пыли, полумрака и алого отсвета из подсобки. Снейп не поднял глаз. — Решили потратить мое время, мистер Малфой? Или ваше творческое бессилие достигло критической массы? — Я в тупике, профессор, — отрезал Драко, отбрасывая церемонии. Ему было плевать на реакцию Снейпа. — Это задание… бессмыслица. Я не собираюсь выставлять напоказ чьи-то дешевые эмоции, как поддельные часы. — Искусство, — Снейп прервался, отложил карандаш, и его взгляд, лишенный всякой теплоты, уставился на Драко, — не нуждается в ваших определениях. Оно требует лишь результата. Которого у вас нет. Ваша «чистота формы» — не более, чем отсутствие содержания. Стерильность, выдаваемая за стиль. — Это контроль, — отрезал Драко. — Я контролирую изображение. — Вы контролируете неживое изображение. Небольшая заслуга художника в том, чтобы запечатлеть то, что никуда не уйдет. Это всего-навсего дело техники. Не стану отрицать, Вам удалось достичь некоторых успехов в этом за достаточно короткое время, однако этого недостаточно для того, чтобы называться себя профессионалом, коим Вы хотите казаться. — Мне кажется, профессор Снейп, — он чеканил каждое слово, — Вы немного несправедливы в оценке моих способностей. Многие считают, что я давно перерос тот уровень, что требуется. — Тогда, я полагаю, эти многие должны обладать достаточной квалификацией и невообразимыми заслугами, чтобы Вы так просто на это купились? Лицо Снейпа практически не изменилось, но появилась в нем некая, едва заметная глазу, усмешка. — Скажите, как долго Вы пытаетесь выжать из Вашей коллеги желаемое? — Драко молчал. Он понимал, что отвечать на это не было смысла, все и так было понятно. — И что Вы видите, глядя в объектив? Блестящая пустота. Мистер Малфой, Вы так зациклены на том, чтобы не оказаться банальным, что делаете все, для того, чтобы выглядеть именно так. — Тогда Вы, профессор, должны точно знать, как мне это исправить, верно? — губы ученика скривились в ухмылке, а голос оказался полон неприкрытого вызова. — Разумеется, мистер Малфой. Уверен, Вы и сами бы могли догадаться, если приложили усилия. Но, судя по всему, привычка все получать на блюдечке никак не искоренить из вашей натуры, — Снейп поднялся со своего места, мантия зашелестела, как крылья нетопыря. — Вам нужно одно — найти объект, обладающей достаточной энергией, чтобы вдохнуть в Ваши работы жизнь. Вы не обязаны принимать его, но зачастую именно в конфликте рождается эмоция. Пока что, — он вынул папку со стеллажа и раскинул на столе ее содержимое, — Ваша работа похожа на любительскую фотосессию двух юных девиц, которым по счастливой случайности попало в руки достойное оборудование. — И к кому мне обратиться? — прошипел Малфой, униженный собственной беспомощностью. — Это Вы должны решить сами. Постарайтесь сделать хоть что-то самостоятельно. А теперь попрошу покинуть кабинет. Драко вышел. Раздосадованный ответом профессора, но с зарождающейся мыслью. Слова Снейпа висели в воздухе, словно ядовитый дым. «Объект, обладающей достаточной энергией, чтобы вдохнуть жизнь». Его ум, отточенный и аналитический, лихорадочно перебирал возможных кандидатов. — Какие, к черту, эмоции из конфликта? Да по его логике я могу снимать каждого второго гриффиндорца, — бурчал он себе под нос. Он будто перелистывал в собственном разуме папки с личными делами, помеченные красным цветом факультета живописи, отбраковывал их одну за другой, пока не наткнулся на ту самую, совершенно идеально подходящую под описание профессора. — И правда, она не обязана мне нравится, — улыбнулся он собственной проницательности.