Глава 13

— Давай, Гермиона! — Джини вела подругу по коридору. — Если ты пропустишь еще один день, тебе лично оторвет голову профессор Дамблдор! Она закатила глаза, волочась за Джини. — Он прям так и сказал? — Нет, но Макгонагалл достаточно прозрачно на это намекнула. Она тоже волнуется за тебя. И велела немедленно прийти к ней, как только ты решишь, что готова взяться за учебу. Оставалось только вздохнуть и следовать туда, куда направляла ее уверена поступь той Уизли, что ее не ненавидела. Войдя в аудиторию, она не ожидала оваций, но и не было готова к тому, что произошло. Она стала невидимкой. Словно никто и не заметил того, что она отсутствовала неделю. Удивительно, ей казалось, что весь Хогвартс ходил на ушах из-за того, что произошло в той проклятой студии. Но, кажется, до этого вообще не было никому дела. Неужели она подцепила от Лаванды эту излишнюю драматизацию? Время от времени она слышала шепотки в свой адрес, но старалась не реагировать. Она просто садилась и открывала папку. Ее отстраненность, отсутствие привычных всплесков эмоций оказалось действенным методом. Больше ее вообще никто не цеплял. После очередного натюрморта, к котором не было ни воли, ни жизни, к ней обратилась профессор Макгонагалл: — Мисс Грейнджер. Задержитесь на минуту. Сердце Гермионы упало. Она замерла у своего мольберта, пока аудитория пустела. Последний, сочувствующий взгляд Джинни, захлопнувшаяся дверь — и они остались одни. Макгонагалл медленно подошла к ее мольберту. На нем был набросок драпировки. Как и всегда, изображение было безупречным. Линии были ровными, тени в нужных местах, но в них не было ни энергии, ни поиска, ни намека на интерес. Профессор несколько секунд молча изучала работу. Гермиона стояла, глядя в пол, чувствуя, как под взглядом наставницы ее собственная пустота становится еще более оголенной. — Ваша рука не дрожит, — наконец произнесла Макгонагалл. Ее голос был лишен привычной строгости. В нем была усталая, почти человеческая нота. — Линия уверена. Гермиона ничего не ответила. Что она могла сказать? — Мисс Грейнджер, — профессор повернулась к ней, сняв очки. Ее пронзительный взгляд пытался встретиться с ее глазами, но Гермиона упорно смотрела на пряжку своих туфель. — Я не буду требовать от вас объяснений. Вы взрослая женщина и вправе распоряжаться своими тайнами. Но я не могу не видеть, что тот огонь, что горел в вас, погас. Гермиона вздрогнула. Именно это она и ощущала. Профессор сделала паузу, давая словам проникнуть глубже. Воздух в аудитории казался густым и спертым. — Еще в начале семестра я видела студентку, четко осознающую свою цель. Ту, что своим запалом могла вдохновить других. Которая спорила с профессорами, доказывая свою правоту. Которая видела в искусстве не просто технику, а вызов. — Голос Макгонагалл стал тише. — Куда же она подевалась? Гермиона сглотнула ком в горле. Она сжала пальцы в кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони. Сказать? Выложить все? Про унижение, про камеру, про тот поцелуй? Но слова застряли где-то глубоко внутри, обожженные и бесполезные. Незачем профессору выслушивать их детские бредни. Но так хотелось, чтобы все прекратилось. Слушать то, что она «погасшая звездочка» было в сто раз хуже, чем просто с этим смириться. Макгонагалл вздохнула, видя ее молчание. — Художник, — произнесла она с неожиданной твердостью, — это не тот, кто не ошибается. Художник — это тот, кто находит способ извлечь из ошибки урок. Ваша проблема, мисс Грейнджер, никогда не была в руке. Все, что мешает Вам всегда было внутри Вас, — она коснулась пальцем груди. — Просто сейчас одни Ваши страхи заменились другими. Подумайте над этим. Она отошла к своему столу, давая ей пространство. — Конкурс не за горами, — напомнила Макгонагалл, уже более привычным, сухим тоном. — А я до сих пор не видела даже намека на Вашу работу. Или, — ее взгляд снова стал острым, — Вы передумали и больше не собираетесь бороться? Это не был упрек. Это был вызов. Последний кнут. Гермиона молча кивнула, все так же не поднимая глаз. Она чувствовала не благодарность, а новую, давящую тяжесть. Даже поддержка здесь ощущалась как очередное испытание. — Благодарю вас, профессор, — выдавила она чуть слышно и, развернувшись, почти выбежала из аудитории. Она не побежала в гостиную или в библиотеку. Она поднялась в спальню и снова зарылась в одеяло, задернув полог. Слова Макгонагалл эхом отдавались в ее пустой голове: «Больше не собираетесь бороться?» Чтобы бороться нужны силы, а он… Он отнял их. Отнял уверенность, отнял душевное равновесие. Но глубоко внутри, под слоем апатии и пепла, что-то шевельнулось. Что-то упрямое и гордое, что не желало позволять Драко Малфою поставить точку в ее истории. Мысль ударила, как удар тока, выжигая остатки апатии. Она сидела на кровати, и это было не просто решение — это было озарение, ясное и холодное, как лезвие. Она вернет свое полотно. Рванувшись к сумке, она высыпала содержимое на пол, но искать долго не пришлось. Звук металла прорезал спальню, и она мгновенно увидела его. Тот самый ключик от места, что она по какой-то беспросветной наивности посчитала своим убежищем. — Прекрасно! — прошептала Гермиона, хватая крылатый кусочек железа. План был простым и рискованным: найти Рона. Найти и использовать его новую, отвратительную связь с Паркинсон. Ей нужно было знать, где будет Малфой сегодня, чтобы их пути не пересеклись. Она нашла его в Большом зале, где он в одиночестве доедал пудинг. Подойти к нему было физически неприятно, но она заставила себя. — Рон, — ее голос прозвучал хрипло от долгого молчания. — Мне нужно знать… Она не успела закончить. Изящная, ядовитая тень легла на их стол. — О, Уизли! — Пэнси остановилась рядом, сладко улыбаясь. Ее взгляд скользнул по Гермионе с плохо скрываемым торжеством. — Ищу тебя, чтобы поблагодарить. Твоя поддержка в эти… неспокойные времена была очень кстати. Рон покраснел и заерзал на месте. Гермиона почувствовала, как по спине бегут мурашки. — Но, к сожалению, сегодня я вся во власти другого гения, — Пэнси томно вздохнула, играясь прядкой волос. — Драко ждет меня. Говорит, просто необходимо продолжить наши съемки. В нашем особом месте. Кажется там о чувствует вдохновение лучше всего. — Она бросила на Рона многообещающий взгляд. — Но кто знает, что из этого выйдет? В следующий раз, возможно, я найду время и для тебя. Гермиона попыталась незаметно отвернуться, подавляя тошнотворные позывы. Эта стерва играла с ней, с ее эмоциями. Но будто того было мало, этот кретин не просто был в порядке. Он был в порядке с ней. С Паркинсон! Даже если она и была тряпкой, то оказалась совершенно бесполезна, раз работа с Пэнси все же оказалась приоритетнее его результата с ней. — Спасибо за помощь, — сухо бросила она Рону, разворачиваясь, чтобы уйти. Ей нужно было прочь. Сейчас. — Постой, Гермиона! — Рон вскочил, схватив ее за локоть. Она резко дернулась, высвобождая руку. — Ты меня прости, конечно, но… — начал он, смущенно и в то же время с упреком, — но я же говорил, что он подонок! Видишь, что он сейчас вытворяет? Как ты можешь это вообще… Это стало последней каплей. Она была предельно зла. На Малфоя, на эту глупую ситуацию, на всех вокруг, но самое главное, она была зла на саму себя. И этой злости, наконец-то, нашелся выход. — Да, Рональд, ты говорил! — ее голос, тихий и резкий, заставил его отшатнуться. — Ты много говорил, а потом, вместо того чтобы быть рядом, когда мне было плохо, ты решил найти утешение в Паркинсон, так? Ты должен был поддержать меня, Рон, а не пытаться залезть в трусы той, что только рада наступить на меня! Рон побагровел. Его рот открылся, но ничего, кроме сдавленного мычания, не последовало. И в его глазах она увидела не отрицание, а стыд. Она попала в яблочко. — О, боги, Рональд, это уже слишком! — она снова двинулась к выходу. — Стой! Гермиона! — отпустить ее сейчас, значило признать свою вину, но Рону это было не по силам. — Раз я такой недалекий, объясни мне, какой черта ты можешь кувыркаться с Малфоем, а я с Паркинсон нет? — Так вот что ты думал? Ты думал, что мы заняты этим? Не работой? — нервный смешок произвольно вылетел изо рта. — Спасибо, Рон. Я и не знала, что ты обо мне настолько высокого мнения. Этого было достаточно. Она больше не смотрела на него. Развернувшись, она прошла по залу, чувствуя, как десятки глаз провожают ее. Но теперь это не имело значения. У нее была цель. И было окно, чтобы действовать. Дорога до студии в Хогсмиде пролетела в ледяной пустоте. Она не могла позволить ярости все затмить. Имелась четкая задача и призрачные перспективы на ее выполнение. Потому Гермиона была напряжена и беспокойна. Она не знала, что ждет ее за дверью. Осталось ли там хоть что-то от ее присутствия, или Малфой избавился от всего? Ключ повернулся в замке без препятствий. Она осторожно открыла дверь и огляделась. В полумраке все словно застыло. Очертания зала были узнаваемы настолько, что ей казалось, будто даже подушки на диване не поменяли положения. Щелкнул выключатель, и она прищурилась. Все, что тут было в тот день лежало на своих местах. Даже немного покрылось пылью. Она осторожно продвинулась глубже и почти сразу нашла то, что искала. Ее работа. Укрытая, такая, какой она ее оставила. Либо он был настолько хорош в имитации, что сумел расположить каждую складку пледа так, как она лежала, лтбо он и правда не тронул полотно. Гермиона облегченно выдохнула. — Не сжег, и на том спасибо, — прошептала она, уже собираясь завернуть холст в ткань поплотнее, как увидела на диване ту самую камеру. Первая мысль, мелькнувшая в голове: «разбить». Но она быстро вернула себе самообладание. Оставив холст на месте, Гермиона взяла камеру в руки. Заряд батареи был почти на нуле, но этого должно хватить. Она отошла на несколько шагов от мольберта, посмотрела на экран и сделала один снимок. Оставив фотоаппарат висеть на мольберте, она схватила холст и выскочила из мастерской, едва ли не бегом помчавшись обратно в замок. Сил находиться в этом проклятом месте оказалось недостаточно.

***

Студия в подвале замка была полной противоположностью светлому пространству в Хогсмиде. Низкие сводчатые потолки, пахнувшие сыростью и старым камнем. Пыльные сундуки с реквизитом, забытые гипсовые головы, смотрящие в пустоту слепыми глазами. Это место было их старым, потаенным углом. Сюда Пэнси тащила его, еще семнадцатилетнего, чтобы «развлечься», когда камеры и свет были лишь предлогом. Она была его первой, и долгое время он считал, что эта грубоватая, властная близость и есть та самая страсть, о которой твердят поэты. Малфой стоял с новой, блестящей камерой в руках. Старую он не мог больше держать. То видео, те кадры. Это было хуже, чем сжимать в руке раскаленный уголь. Его авантюра, что должна была обнажить душу наивной зубрилки на деле оказалась скальпелем для его собственной души. Она вскрыла все то, что он так отчаянно старался в себе подавить, его подлость, жестокость, то, что так одобряла Пэнси и что в итоге обернулась против него самого, выжигая изнутри. — Ну, Драко, начнем? — Пэнси тягуче протянула слова, укладываясь на бархатном старом диванчике под светом только что установленных софитов. — Помнишь? Раньше здесь было… не так светло. И куда жарче. Он промолчал, наводя на нее объектив. И слегла удивился. Она уселась поудобнее, все еще пытаясь изобразить некую сексуальность, но не так нарочито, как раньше. Драко сделал пару кадров, затем проверил экран. Это было… весьма убедительно. Мотнув головой, он продолжил, но ничего не менялось. Она словно каменная статуя застыла в этом положении, пока он пытался выловить этой мертвенной тишины хоть какой-то намек на жизнь. — Пэнси, не забывай дышать, — он мельком глянул на нее, сделав еще пару кадров. — Тебе чего-то не хватает? Но я же делаю все, как ты хотел — просто сижу, — она невинно захлопала глазами, сладко улыбнулась. Он должен понять, что работа с ней ничем не хуже, чем с этой кудрявой сучкой. — Ты сидишь так, будто тебя мумифицировали, — монотонный голос раздался откуда-то из-за объектива. — Я не нанимался снимать мертвецов. Паркинсон улыбнулась своей фирменной улыбкой и медленно, с театральными паузами, расстегнула блузку. Ее движения были отточенными, соблазняющими — теми самыми, что уже сработали на Уизли. Она ловила свет софита, зная каждый выигрышный ракурс. Что ж, если ему не хватало жизни, она готова дать ее сполна. Драко смотрел в видоискатель, но видел лишь пустоту. Ее тело, когда-то будоражившее его, теперь казалось ему восковой куклой. Идеальным, но бездушным. Каждый ее жест, каждый взгляд сквозь ресницы был частью заученного спектакля. — Перестань позировать, — его голос прозвучал резко, сорвавшись. — Просто… сиди. — Но, дорогой, я и не позирую, — она сладко улыбнулась, проводя рукой по бедру. — Я просто… живу. В отличие от некоторых зануд, которые вечно копаются в своих комплексах. Кстати, видела сегодня твою Грейнджер. Вот уж кто выглядел так, словно вернулся с того света. Она продолжила свое томное шоу, когда раздался еще один щелчок. Малфой не сфотографировал ее. Он выключил камеру. Резкий, финальный звук прозвучал как выстрел. — Хватит, — сказал он тихо, но с такой ледяной силой, что Пэнси на мгновение окаменела. Он не мог вынести даже того, как звучало ее имя. Слишком рано. — Что «хватит»? — она поднялась, лицо исказилось обидой и злостью. — Мы только начали! Или тебе снова стало жалко свою… — Я сказал, хватит! — он рявкнул, и его голос грохнул от сводов, заставив пыль взметнуться в воздух. В его глазах, обычно холодных, плясали черные демоны ярости и отвращения. Отвращения к ней, к этому месту, к самому себе. — Твои дешевые фокусы вызывают у меня не возбуждение, а тошноту, Пэнси. Неужели тебе нечего больше показать? Это скучнее всего, что я когда-либо видел. Он швырнул новую камеру в открытый сундук с тряпьем. Звук был оглушительным в гробовой тишине. — Драко! — закричала она ему вслед, но он уже шел к выходу, не оглядываясь. Дверь захлопнулась, оставив ее одну в полумраке, с разбитым самомнением и зияющей пустотой там, где она привыкла видеть его восхищение. Драко почти бежал по коридорам, не видя ничего перед собой. Ему нужно было уйти отсюда. Прочь из этого замка, из этой давящей атмосферы. Нужно было сменить обстановку, выбраться из проклятых подвалов, туда, где был свет. Где был воздух. Где когда была жизнь. Он влетел в переулок Хогсмида, не замедляя шага. Ключ привычно повернулся в замке. Он толкнул дверь, делая шаг внутрь, и замер. Что-то было не так. Воздух был другим. Не спертым и застывшим, как он оставил его. Встревоженным. Словно кто-то взметнул застой, превратив его в хаос. Его взгляд метнулся к дивану, к столу, и тут же упал на мольберт. Холста не было. На его месте, на перекладине мольберта, висела его старая камера. Та самая. Сердце Драко замерло, а затем заколотилось с бешеной силой. Он медленно, как во сне, подошел и взял ее дрожащими руками. Экран был темным. Он сглотнул и нажал кнопку просмотра. Батарея мигала жалким одним процентом, но один-единственный снимок, сделанный всего полчаса назад, горел на дисплее. Его незаконченный портрет. Снятый в его же студии. Чужими руками. Ее руками. Он впервые увидел его, и сердце защемило так сильно, что стон вырвался сам собой. Возможно, она не зря его прятала, ведь увидь он это раньше, вряд ли смог остановиться в тот день. Если бы от только видел раньше… Он смотрел на пустой мольберт, потом на снимок на экране, и по его спине пробежал ледяной холодок. Осознание оказалось еще более невыносимым. Она была здесь, а он упустил шанс увидеть ее в этих стенах еще раз. Малфой усмехнулся сам себе, восхищаясь ее решительность. Она не просто была здесь. Она забрала свое. И тишина в студии внезапно стала оглушительной. В ушах зазвенело. Он не успел. Секунду он просто стоял, ввинчивая взгляд в пустой мольберт, пытаясь осмыслить факт вторжения. Исчезновение. Его работы. И тогда чувства накатили волной, холодной и обжигающей одновременно. Он был сбит с толку этой бурлящей смесью сожаления и злости. Это не было актом жалости к себе. Он жалел об о том, что не смог сохранить портрет. Не додумался спрятать его там, где она его не достанет. Это был его портрет. Его изображение. Ее взгляд. Он жалел, что не смог предвидеть того, что это чертова девчонка, забравшая покой, наберется смелости и придет сюда. Он жалел, что разминулся с ней. Что не смог помешать. Что позволил себе сломаться, а ей, восстать из пепла. «Авторское право на изображение никогда не принадлежало моделям». Отец наверняка сказал бы ему, что он неудачник. Что он никогда не доводит начатого до конца. Что он трус. Кровь стучала в висках. Внутри все сжалось от злости. Пальцы с бешеной скоростью вскрыли отсек батареи, выдернули маленькую, тонкую флэшку. Доказательство. Его единственный трофей и его величайшее поражение, уместившееся на кусочке пластика. И тогда он посмотрел на камеру в своей руке. На этот инструмент, который стал продолжением его взгляда, его оружием и его проклятием. В нем была вся грязь того дня. Свидетельство его падения. Малфой замер на мгновение, сжимая тяжелый корпус, чувствуя, как дрожь бежит от пальцев по всему телу. А потом, с низким, сдавленным рыком, рожденным где-то в глубине груди, он изо всех сил швырнул камеру об каменный пол. Грохот был оглушительным. Стекло объектива взорвалось миллионом осколков, корпус разлетелся на куски, черные и серебристые, разбросанные по полу, как внутренности какого-то механического зверя. Сердце колотилось где-то в горле, бешено и больно. Что-то давило на грудь, мешая дышать. Тяжелый, бесформенный ком из ярости, стыда и какого-то невыносимого, незнакомого чувства, которое он отказывался признать. Он зачесал пальцами волосы, растрепав прическу, заметался, словно зверь в клетке. То, что произошло, что он не смог проконтролировать, терзало его, заставляя кричать. Рука сжалась в кулак и устремилась в стену. Штукатурка осыпалась от удара, кровь выступила на костяшках, но боли не было. Ее поглотила злоба и ярость. Взгляд упал на стол с красками. С красками, что он купил для нее. На кисти, которые она так и не взяла в руки. Краски, которыми она должна была завершить его образ. С размаху он снес все со стола на пол. Тюбики погнулись и треснули, выплескивая на каменный пол яркие, ядовитые лужи ультрамарина, киновари, изумрудной зелени. Эти проклятые кисти он хватал и ломал пополам, швыряя обломки в стену. Каждый хруст деревянной основы, был маленьким актом разрушения, попыткой уничтожить следы ее присутствия, стереть память о том, что здесь, в его святилище, была она. Но он лишь сильнее ощущал ее отсутствие. И пустоту, которую он сам создал, становилась все громче.