Часть 3. Тонкая игра.

Ночь прошла тревожно, рваными, тяжёлыми снами. Казалось, стены старого дома шептались между собой — глухо, как море под толщей льда. Гермиона просыпалась несколько раз, вслушиваясь в дыхание тишины, но рядом неизменно было пусто. Когда рассвело, она поняла: Северус ушёл. У стены, на полу, остался лишь аккуратно сложенный матрац — немое свидетельство того, что он и вправду был здесь. Она лежала неподвижно, глядя в потолок, где утренний свет дробился на серые полосы. Мысли теснились, толпились, но ни одна не складывалась в смысл. Что она чувствует к человеку, что стал её мужем? Страх? Нет… скорее уважение — настороженное, непонятное. Или жалость? Она не знала. Лишь ощущала, как медленно, почти неслышно, за ней закрывается дверь — в прошлое, в родительский дом, в ту жизнь, где ещё можно было выбирать. Путь назад отрезан. Теперь она жена Северуса Снейпа, внука лорда Принца. От этой мысли по спине пробежал холодок. Но за ним пришло другое — тихая, неумолимая решимость. «Сохраняй достоинство, где бы ты ни оказалась», — всплыли в памяти слова матери. — «Если не можешь победить силой — победи умом. Если не можешь выбрать судьбу — выбери, как её прожить». Гермиона решительно поднялась. На постели, поверх белого покрывала, она разложила свою дорожную шкатулку. Из-под тонкой ткани извлекла ножик с перламутровой ручкой — вещицу, которой обычно резала сургуч на письмах. Она закатала подол, чуть коснулась лодыжки и, не медля, сделала лёгкий порез. Несколько капель крови упали на простыню — алые росинки на белом шёлке. Теперь никто не посмеет усомниться. Гермиона перевязала рану тонким платком и села у окна. На дворе уже слышались голоса — звенели вёдра, хлопали ставни, в саду чирикали птицы. Мир продолжал идти своим чередом, словно ничего не случилось. Через несколько минут дверь мягко отворилась. Вошли три служанки с подносами и свёртками одежды. За ними — Минерва, усталая, с покрасневшими от бессонницы глазами. Служанки низко поклонились и принялись за работу: расставили блюда, распахнули ставни, сменили постель. Одна взглянула на простыню и чуть дрогнула губами; остальные обменялись быстрым, понимающим взглядом. Когда всё было сделано, служанки удалились, а за ними закрылась дверь. Гермиона облегчённо выдохнула. Минерва приблизилась. — Госпожа… — прошептала она, тревожно всматриваясь в лицо Гермионы. — Всё ли прошло… благополучно? Гермиона отвела взгляд к окну, где утреннее солнце робко касалось ветвей. — Мы с Северусом пришли к соглашению, — сказала она ровно, почти холодно. — Мы не будем жить как муж и жена. Но служанки не заподозрят ничего. Минерва хмуро молчала. — На первых порах этого будет достаточно. Но… — она запнулась, глядя на Гермиону испытующе, — если у вас долго не будет детей, начнутся вопросы. — Пусть задают, когда придёт время, — ответила Гермиона тихо, но с тем особым тоном, от которого в воздухе оседает решимость. — Сейчас я должна думать о другом. — О чём, госпожа? — спросила Минерва, уже догадываясь, но всё же желая услышать это вслух. Гермиона подняла глаза и посмотрела туда, где за садовой стеной серебрились крыши других павильонов. — О доме, в котором нам теперь предстоит жить. — В её голосе не было ни страха, ни горечи — только холодное знание. — Мы здесь чужие. Как мыши в змеюшнике. И если хотим выжить, должны знать всё о тех, кто под этой крышей дышит рядом с нами. Минерва вздрогнула, будто от сквозняка, но промолчала. Гермиона, не глядя на неё, подняла чашку, вдохнула аромат жасмина и, глядя на отражение света в чае, тихо добавила: — Чем больше узнаем, тем меньше у них шансов застать нас врасплох. Гермиона долго сидела, не двигаясь, глядя, как солнечные блики медленно ползут по полу, переливаются в воде кувшина, дрожат на подоле её платья. Тишина казалась почти осязаемой — густой, как утренний туман. Она больше не могла позволить себе просто ждать. Если уж судьба забросила её в этот дом, она должна научиться жить в нём. Или хотя бы найти в нём кого-то, кому можно доверять — хоть немного. Решение пришло само. Покои Эйлин Снейп находились в дальнем крыле, где в воздухе стоял терпкий запах сушёных трав и прохлады. Здесь всегда царил полумрак — тяжёлые занавеси приглушали свет, а в углу тихо поднимался пар от медного таза с горячей водой. Эйлин лежала на высокой подушке, укрытая тонким пледом. Кожа её была почти прозрачной, губы сухие, но глаза, несмотря на слабость, ясные, внимательные. — Простите, что принимаю вас лёжа, — тихо сказала она, когда Гермиона вошла. — Старые кости нынче капризны. — Не извиняйтесь, госпожа, — мягко ответила Гермиона, приближаясь. — Я принесла вам кашу. Надеюсь, она придётся по вкусу. Эйлин слабо улыбнулась, приняла ложку и попробовала. На её лице отразилось лёгкое, почти детское удивление. — Вкусно… давно я не пробовала ничего столь простого и сытного. Гермиона села рядом. Некоторое время они молчали; только за окном перекликались птицы, и лёгкий ветер колыхал занавесь. — Я знаю, как всё случилось, — заговорила Эйлин, едва слышно, будто боялась, что стены услышат. — Мой отец… он поступил подло. Он обманул вас и вашего отца. Прошу прощения — от его имени и от своего. Гермиона опустила глаза. — Война редко оставляет место справедливости, — сказала она просто. Эйлин кивнула, будто приняла её слова как отпущение. — Северус… — она на мгновение закрыла глаза. — Он может показаться холодным, даже резким. Но внутри он другой. Если позволите, он будет вас оберегать. Не сомневайтесь в этом. Гермиона посмотрела на неё, и где-то в глубине души дрогнуло неуверенное, тёплое чувство. — Я верю вам, — ответила она тихо. Поднявшись, Гермиона спросила: — Могу ли я навестить вас завтра? Эйлин улыбнулась чуть шире, её холодные пальцы обхватили ладони Гермионы. — Вы добры, дитя. Может быть, именно вы принесёте в этот дом то, чего здесь давно нет — покой. Возвращаясь в свой павильон, Гермиона шла через сад. Трава под ногами была влажной от росы, воздух — тёплым, пахнущим жасмином. И вдруг за спиной раздался голос, ленивый, но с хищным оттенком: — Доброе утро, невестка. Надеюсь, вам хорошо спалось? Она обернулась. Корвен стоял у перил беседки — высокий, безукоризненно одетый, с тем самодовольным спокойствием, которое часто бывает у людей, привыкших получать всё, чего желают. В его взгляде мелькнул интерес — холодный, оценивающий, будто он рассматривал редкий трофей. — Благодарю, милорд, — произнесла Гермиона, слегка склонив голову. — Куда это вы направляетесь так рано? — спросил он, лениво приближаясь. — Хагрид проводит меня на рынок. Хочу купить благовоний. Комарьё этим летом особенно назойливо, — ответила она с вежливой улыбкой, тонкой, как лезвие ножа. — Комарьё, говорите? — Корвен усмехнулся, прищурившись. — Нет нужды пугать горожан вашим… стражем. Я сам провожу вас. К тому же я куда лучше знаю местный рынок. Не беспокойтесь, верну вас целой и невредимой. Он слегка склонил голову, улыбаясь — учтиво, но с тем выражением, от которого по спине пробегает холодок. — Мы ведь теперь семья, не правда ли? Гермиона почувствовала, как внутри всё напряглось, словно струна. Но лицо её оставалось безмятежным. Она опустила глаза, будто уступая, и произнесла ровно: — Благодарю вас, милорд.

***

Рынок гудел, как растревоженный улей. Голоса торговцев сливались в пёструю какофонию, запахи пряностей, жареного риса и свежего чая смешивались в один тягучий аромат. Под ногами скрипел песок, а над прилавками, украшенными алыми и синими лентами, медленно кружились бумажные фонарики. Гермиона шла, замечая, что всё вокруг было чужим, слишком ярким, слишком живым после мрачных стен поместья. — Здесь, госпожа, — говорил Корвен, словно любезный хозяин. — Лучший чай в округе. Попробуйте, вам понравится. Он подал ей чашку. Гермиона приняла чашку обеими руками и едва пригубила. — Действительно ароматный, — сказала она вежливо. Корвен чуть склонил голову, а в его глазах мелькнул холодный блеск — тот самый, от которого в сердце Гермионы будто шелестнула тревога. — Вы быстро учитесь, невестка, — заметил он, отставляя чашку. — Ещё немного, и вас никто не отличит от истинной хозяйки клана Тёмной реки. Толпа вокруг будто оживала — кто-то зазывал покупателей, кто-то спорил о цене, где-то гремели бронзовые колокольчики. А Гермиона всё яснее чувствовала: среди этих лиц, среди этой пёстрой суеты — она не свободна. Каждый шаг под взглядом Корвена был как испытание, каждая улыбка — маска. Корвен, как всегда, вёл разговор легко и непринуждённо, но Гермиона чувствовала — за его словами скользит нечто холодное, внимательное, почти хищное. Он шёл чуть впереди, указывая дорогу, будто проводник, и невзначай завёл её в переулок, где воздух был густ от ароматов сандала и дымящихся благовоний, смешанных с лёгкой прохладой раннего утра. — Здесь, — сказал он, останавливаясь у небольшой лавки с резными ставнями. Над входом висел узкий свиток с иероглифом «Мудрость», а изнутри доносились тихие голоса и звон фарфора. — Лавка трав Слагхорна. Говорят, здесь продают редчайшие смеси для сердца и для сна. Вы ведь хотели благовоний? Гермиона кивнула, чувствуя, как у входа едва уловимо шевельнулся ветерок, несущий запах жасмина и горьковатых трав. Внутри царил мягкий полумрак, разрезаемый теплом масляных ламп. Полки ломились от глиняных сосудов, свитков и узких флаконов с ароматными жидкостями. За прилавком стоял человек в тёмном одеянии. Северус. Он не заметил их сразу. Разговаривал с покупательницей — молодой женщиной в платье цвета свежей весенней листвы. Её волосы переливались оттенками золота и рыжины, а глаза светились мягким, добрым огнём. И Гермиона впервые увидела мужа таким, каким, казалось, он не мог быть: с тёплой улыбкой, с мягким взглядом, лишённым вечной настороженности. В нём было столько света, что Гермиона вдруг ощутила странное — не ревность, нет, — а тихое, непрошеное сожаление. — Госпожа Лили Поттер, — почти шёпотом сказал Корвен, заметив, куда направлен её взгляд. — Самая прекрасная, и, говорят, самая добродетельная женщина в городе. Настоящая жемчужина столицы. Он сделал паузу, наблюдая за Гермионой краем глаза. — Снейп влюблён в неё с детства. Увы, судьба распорядилась иначе. У него не было ни титула, ни богатства, чтобы просить её руки. — Голос его звучал сочувственно, но улыбка не знала жалости. — Печальная история, не правда ли? Гермиона посмотрела на него спокойно. — Да, — произнесла она мягко. — Очень. Госпожа Поттер действительно прелестна. И даже я, будучи женщиной, нахожу её достойной восхищения. И это действительно печально, когда двое людей, любящие друг друга, не могут быть вместе. Её слова прозвучали искренне, и Корвен едва заметно нахмурился, словно ожидал другой реакции. Он резко окликнул Снейпа: — Эй, кузен! Твоя госпожа изволит купить благовоний. Не заставляй её ждать. Северус поднял голову, и лицо его мгновенно изменилось: взгляд стал настороженным, губы сжались в тонкую линию. Лили же с улыбкой повернулась к Гермионе и приветливо поклонилась. — Добро пожаловать, госпожа, — сказала она мягко. — У вас удивительно тонкий вкус. Эта лавка — место, где каждая смесь создана, чтобы дарить покой. Её голос был чист и прозрачный, словно журчание воды, и Гермиона, ответив поклоном, ощутила, что впервые за долгие дни разговаривает с кем-то, кто не скрывает за улыбкой ни тени яда. В это время из подсобки показался старик с добродушным лицом и внимательными глазами — хозяин лавки. Он оглядел комнату и улыбнулся, обрадовавшись увидеть знакомые лица. — Господин Корвен! — произнёс он с теплом, слегка кланяясь. — Как приятно видеть вас. Его взгляд задержался на Гермионе, и в глазах мелькнуло любопытство. — Госпожа… — Супруга моего кузена, — довольно вставил Корвен, бросив на Северуса едва заметную насмешку. — Прошу простить меня, госпожа… — Слагхорн покраснел, и тут же обратился к Северусу с суровым, почти грозным взглядом: — Северус, почему ты не сообщил мне о браке? — голос его звучал и как упрёк, и как тревога. — Я бы подготовил кое-что особенное для вашей супруги! — У меня было слишком много дел в лавке… — Северус опустил глаза, его голос был ровным, но сквозила едва заметная раздражённая нота. — Счёл, что это не столь важно. — Не столь важно?! — воскликнул Слагхорн, переступая с ноги на ногу. — Невозможно! — Он тяжело вздохнул, потом успокоился, словно делая усилие над собой. — Что за несносный человек… В качестве извинений, — мягче обратился он к Гермионе, — я лично соберу для вас мешочек лучших благовоний. Такой, чтобы подчеркнуть вашу красоту и утонченность. Северус почувствовал лёгкое смущение и сжал кулаки, а Корвен тихо фыркнул, явно наслаждаясь сценой, наблюдая за реакциями всех вокруг. В тот момент дверь лавки вновь распахнулась, и в помещение вошёл Джеймс Поттер. Его взгляд мгновенно нашёл Лили. — Ты готова идти, дорогая? Гермиона невольно отметила, как легко и естественно они смотрят друг на друга — с улыбкой, полной доверия и счастья. И тут же её взгляд упал на Северуса. Лицо мужа стало каменным: холодное, сжатое, в нём читались и боль, и явная неприязнь. Он следил за молодыми, а сердце Гермионы сжалось. В этот момент ей впервые так ясно открылось, как сильно различаются миры: один — открытый, полный света и радости, другой — заключённый в невидимые стены долга, чести и тяжкой ответственности. Когда Слагхорн закончил собирать для Гермионы мешочек благовоний, Северус неожиданно сам предложил проводить её домой. Корвен тихо фыркнул, но промолчал, наслаждаясь внутренним удовлетворением — ему было достаточно видеть, как сцена разворачивается сама собой. Северус и Гермиона шли по улицам, где утренний рынок уже просыпался: продавцы расставляли корзины с фруктами, от печей доносился аромат свежего хлеба, а редкие колокольчики тихо звенели на ветру. Молчание окутывало их, прерываемое лишь шагами и лёгким шумом города. Наконец Гермиона нарушила тишину: — Я не хотела вас беспокоить, — сказала она тихо, глядя вперёд. — Я просто хотела приобрести благовония, а Корвен привёл меня в эту лавку. Если вы пожелаете, впредь я буду покупать их в другом месте. Северус посмотрел на неё ровным, холодным взглядом. — Я не глуп, — спокойно произнёс он. — Я прекрасно понимаю, зачем он привёл вас сюда. Но вам не следует ходить с ним наедине. Корвен коварен, и кто знает, что у него на уме. Он сделал лёгкую паузу, словно взвешивая слова, и продолжил: — Впредь, если вам что-то понадобится, обращайтесь ко мне. И в его тоне звучала тихая, непоколебимая защита — не приказ, но неоспоримое предупреждение, которое Гермиона почувствовала всем телом. Молчание снова обвило их, но теперь оно было другим: наполненным невысказанным пониманием, тревогой и предчувствием скрытой игры, в которой оба знали правила, но не все ходы.