Часть 4. Шпилька.

Гермиона сидела за низким столиком, склонившись над письмом. Кисть в её пальцах скользила по тонкой бумаге уверенно и тихо, оставляя за собой ровные, аккуратные строки — её почерк был таким же сдержанным, как и она сама. В углу, у колонны, стояла Минерва, теребя угол платка так, будто тот мог подсказать ей правильные слова. — Что вы намерены делать, госпожа? — спросила она наконец, когда печать легла на письмо. Гермиона отложила кисть и на миг задумалась, глядя на запечатанный конверт. — Ничего, — спокойно ответила она. — Этот брак изначально был договором. И я… вполне довольна тем, что мой супруг относится ко мне с уважением. Минерва нахмурилась. — Но вы ведь видели её, ту женщину… — Видела, — мягко перебила Гермиона. — И понимаю всё, что ты хочешь сказать. Но мы связаны долгом, не сердцем. И от этого мне не больно, Минерва. Мне лишь жаль, что судьба оказалась к нему столь жестока. Слова повисли в воздухе, тихие и честные, когда дверь тихо скрипнула, и в покои вошёл Северус. Его шаги были уверенными, но взгляд — усталым. Гермиона быстро спрятала письмо в ящик и поднялась. — Минерва, подай ужин, — спокойно сказала она. Северус сел напротив, и некоторое время они ели молча. Наконец он заговорил: — Мне сказали, вы сегодня утром навещали мою мать. Гермиона подняла взгляд. Северус выдержал паузу, словно собираясь с мыслями. — Она… давно нездорова, — сказал он. — И к ней редко кто заходит. Вы сделали доброе дело. — Я всего лишь выполнила долг невестки, — тихо ответила Гермиона. Северус едва заметно качнул головой. — Не преуменьшайте, — коротко сказал он. Наступила пауза. Гермиона отставила чашу и, немного помедлив, спросила: — Вы сами готовите для неё снадобья? — Да, — ответил Северус привычно ровным тоном. — Вы хорошо разбираетесь в травах, — заметила она. — Вы… никогда не думали сдать имперский экзамен и стать лекарем? Северус усмехнулся — не зло, но так, будто эта мысль слишком хорошо ему знакома. — Знания — только половина пути, — сказал он тихо. — В Имперскую академию берут не только за учёность. Там нужны ещё и имя, связи. У меня не было ни того, ни другого… пока дед не вспомнил, что я его внук. Гермиона опустила глаза. В его голосе не было ни обиды, ни горечи — только усталое примирение с тем, что жизнь не ко всем одинаково добра. За окном медленно опускались сумерки, и свет лампы ложился на их лица — такие разные, но почему-то одинаково одинокие.

***

Новость о помолвке Корвена с дочерью министра финансов разлетелась по городу столь же быстро и шумно, как летний шквал, налетающий на побережье. Казалось, все дома — от богатых особняков до жалких лавчонок — заговорили об этой паре, такой нарядной и, по мнению городских матрон, столь обещающей. Корвен сиял столь самодовольно, будто женился не на девушке, а на самом ветре удачи; Латиша же, юная и яркая, словно новая монета, которую приятно держать на ладони, казалась довольной не меньше. Через несколько дней после церемонии, когда праздничные флаги уже унесло ветерком, Латиша заявила, что ей непременно хочется прогуляться по рынку. Она желала показать себя и свои обновлённые права. А Корвен, гордый и взволнованный, был готов исполнить любую её прихоть. Рынок гудел, будто огромный улей. Воздух был густ от запахов пряностей, дыма и вчерашней жары, и Латиша скользила между прилавками так легко, будто ей принадлежала каждая пестрая лавка. Корвен шагал рядом, с видом человека, который и сам не прочь, чтобы весь мир видел его удачу. Он щедро доставал кошель при каждом взмахе её ресниц — и Гермионе казалось, что в этом хлопанье было не меньше расчёта, чем в улыбках политиков. Она старалась держаться чуть позади. Ей ещё не удалось привыкнуть к новой роли и новому дому. Северус же, высокий, мрачный и неуловимо отстранённый, тихо сопровождал её, словно тень, которой и яркое солнце не могло придать тепла. Так они и шли, пока взгляд Гермионы не остановился на шпильке — изящной, тонкой, с резным цветком. Украшение, которое дробило солнечные лучи, играя на металле. — Сколько? — спросила она торговца. Тот назвал цену — не заоблачную, но такую, что девушка на миг задумалась. — Слишком дорого для простой шпильки. Она даже не украшена жумчужиной, — произнёс Северус. Он говорил с той суровой прямотой, что, казалось, приросла к нему с детства. Не упрёк — просто факт. Но странное чувство кольнуло Гермиону, и, хотя она тут же взяла себя в руки, ей вдруг стало так же холодно, как в те дни, когда она впервые попала в дом Принцев. — Конечно, — спокойно сказала она, отложив шпильку. — Вы правы. Каково же было её удивление, когда на следующее утро Латиша появилась с той же самой шпилькой в волосах, которая ей так приглянулась на рынке. — Ах, Гермиона, только посмотри, — заливалась она, высыпая на стол украшения, — что подарил мне Корвен! Он такой щедрый… такой заботливый… Гермиона слушала молча, с той выдержкой, которую приобретают только женщины, давно привыкшие к тихой боли. Латиша демонстрировала одно украшение за другим, наслаждаясь собственным блеском, словно павлин собственным хвостом. И только когда та упомянула ту самую шпильку, ради которой Гермиона задержалась у прилавка, у последней едва заметно дрогнули пальцы. — Разве она не чудо? Такая воздушная… Корвен сказал, что она подчёркивает мою красоту. — Да, — спокойно ответила Гермиона. — Тебе очень идёт. Латиша сияла. Допив чай, она удалилась так, будто несла за собой шлейф победы. Минерва не выдержала первой. — Да как она смеет… — Успокойся, Минерва, — произнесла Гермиона, наливая себе ещё чаю. — Это всего лишь шпилька. — Она купила её нарочно! — сердито забурчала кормилица. — С тех пор как эта девица переступила порог дома Принцев, она только и делает, что пытается вас унизить. Гермиона чуть наклонила голову, словно прислушиваясь к своим собственным мыслям, и ответила тихо: — И всё же мы должны проявить к ней снисхождение. Пусть я и живу в скромности, но живу довольно свободно. В то время как на Латише лежит бремя огромной ответственности. Старый лорд ожидает, что она вскором времени произведёт на свет наследника. Но если Латиша родит девочку… — Гермиона поставила чашку. — Зная старого господина, он будет очень разочарован. Она перевела взгляд на сад за окном. — В отличие от неё, я избавлена от подобных ожиданий. Поэтому давай простим ей эту маленькую шалость со шпилькей. Они замолчали. Минерва принялась убирать со стола. Как вдруг Гермиона уловила движение у двери — лёгкую тень, которая промелькнула в просвет между створками и растворилась среди зелени сада. Только когда шаги стихли окончательно, Минерва прошептала: — Как давно вы знали, что нас подслушивают? Гермиона медленно улыбнулась — устало, но спокойно. — Я не знала, — призналась она. — Лишь предполагала. Латиша слишком самолюбива, чтобы удовлетвориться моей сдержанной любезностью. Ей требовалось подтверждение своей победы. Поэтому я предположила, что она пришлёт служанку подслушивать за нами. — Какая же она… противная, — не удержалась Минерва. Гермиона задумалась. Лицо её стало мягче, печаль легла на него тихой тенью. — И всё же мы с ней похожи, — сказала она. — Обе заперты здесь, в одной и той же холодной клетке. Только решётки у нас… разной формы.

***

Покои Латиши были залиты солнечным светом, но яркий полуденный блеск никак не мог рассеять гнев, что кипел в молодой жене Корвена. Едва служанка закончила сбивчивый шёпот, Латиша вскочила на ноги. — Мерзавка! — взвизгнула она, и фарфоровая чашка разлетелась о стену, брызнув осколками по ковру. Служанка ойкнула и отпрянула, прижимая руки к груди. Только старая кормилица осталась неподвижной, как старый корень дуба, не подверженный ни буре, ни грому. — Госпожа… — произнесла она ровно, словно не заметив гнева, бурлящего в комнате. — Вам не стоит терять голову из-за её слов. — Её слов?! — Латиша резко повернулась, губы дрожали. — Она смеет… она смеет делать вид, будто жалеет меня! Кормилица чуть склонила голову, внимательно, почти проницательно глядя на молодую женщину. — И всё же, — старуха медленно подняла глаза, — в её рассуждениях есть смысл. Латиша резко обернулась, щеки пылали. — Смысл? В словах этой… — прошипела она. — Как бы вы ни относились к ней, — невозмутимо продолжала кормилица, — она права в одном. Ваше положение станет незыблемым, когда вы подарите дому наследника. Тогда никто — ни она, ни кто-либо другой — не посмеет сомневаться в вашей значимости. Гнев Латиши всё ещё кипел, но уже не бездумно: он приобретал форму, становился направленным, ледяным. Она медленно опустилась в кресло, стиснув руки так сильно, что побелели костяшки. — Наследник… — повторила она почти шёпотом, словно сама мысль была драгоценностью, которую она только что извлекла из сундука. Минуту она сидела неподвижно, а затем, подняв голову, произнесла тихо, но с той железной решимостью, что всегда скрывалась за её жеманством: — Найди мне лучшего травника в городе. Я не намерена ждать милости от судьбы. Если её нужно подталкивать… — она холодно усмехнулась, — я сделаю это сама. Кормилица кивнула с почтением. Служанка бросилась к двери, словно её выпустили из клетки. А Латиша осталась сидеть одна — прекрасная, гневная, опасная, как юная королева, уверенная, что весь мир рано или поздно склонится к её ногам.