Часть 17. Тропы, что расходятся у реки.

Проводив Гермиону в путь, Северус ещё долго стоял у ворот, пока паланкин не скрылся за поворотом дороги. Потом он вернулся в лавку и проработал до самого вечера, машинально отвечая на вопросы, взвешивая травы, делая записи — и всё это, словно не прилагая к себе никакого участия. Мысли его блуждали где-то в стороне, не подчиняясь ни делу, ни воле. Когда стемнело, он вернулся в поместье. По привычке зашёл в их покои — как делал это каждый вечер, чтобы поужинать. Комната встретила его тишиной. Вещи стояли на своих местах, всё было так же, как вчера и позавчера: стол, ширма, аккуратно сложенные свитки. И всё же в этом привычном порядке было что-то тревожное, пустое. Просто не было её. Не было Гермионы. Он постоял немного, словно ожидая, что она выйдет из-за ширмы или поднимет голову от книги, но, поняв тщетность этой надежды, направился на кухню. Там он, как и прежде, сам сварил себе похлёбку. Ел медленно, без аппетита. Пища показалась ему пресной, и он не мог понять — оттого ли, что плохо приправил её, или оттого, что ел один. В кабинете он хотел было сесть за письмо, но, открыв чернильницу, увидел, что она пуста. Это обстоятельство поразило его неожиданно и неприятно. Он вдруг задумался: когда он в последний раз сам растирал чернила? И не смог вспомнить. Всё это время это делала Гермиона — так же тихо и незаметно, как и многое другое. Оставшись один, он начал вдруг ясно различать те мелочи, из которых, как оказалось, складывалась его повседневная жизнь: горячий ужин, ожидавший его по вечерам; благовонные палочки у поминальной таблички матери; чистые записи, аккуратно разложенные вещи. Всё это было её трудом — тихим, терпеливым, не требующим благодарности. Ночью, мучаясь бессонницей, он лежал в холодной постели и думал о ней. Тревожился, добралась ли она благополучно, не продрогла ли в дороге. Достаточно ли в храме жаровень — ведь ей всегда было холодно. Он повернулся на бок. От её подушки всё ещё пахло душистыми травами, которыми она ополаскивала волосы. Теперь, когда её не было рядом, этот запах ощущался особенно остро — он волновал тело и смущал разум, возвращая память к их неловкой, почти застенчивой близости. И вдруг его охватила такая тоска — тихая, глубокая, что он с удивлением понял: без неё ему невыносимо. Он не может без неё. И не хочет. Лили была с ним в радости — тогда, когда жизнь улыбалась и трудности казались временными. Гермиона же разделила с ним горечь утраты, не испугавшись ни общественного порицания, ни гнева старого лорда. Она не стыдилась ни его матери, ни его неблестящего происхождения; не жаловалась на ту скромность, которую он мог ей предложить. Более того — она помогла ему стать лекарем тогда, когда даже родной дед отвернулся от него, зная, что в будущем их пути разойдутся. «Каким же я был глупцом», — подумал Северус с горьким изумлением. Как он вообще мог допустить мысль, что сможет отказаться от неё? Теперь это было ясно: она была лучшим, что случилось с ним в жизни. Сердце его дрогнуло, когда он наконец назвал это чувство своим настоящим именем. Он любил её. Он скажет ей об этом. Как только она вернётся, он упадёт к её ногам и будет просить прощения — за холодность, за молчание, за то, что так долго не ценил её так, как она того заслуживала. Эта мысль впервые за долгие часы принесла ему не тревогу, а странное, тихое облегчение — будто в темноте вдруг обозначился путь, по которому ещё можно было пойти.

***

Гермиона уже потянулась к лодыжке, где под складками одежды скрывался кинжал, когда вдруг воздух рассёк резкий, пронзительный свист — столь внезапный, что в первое мгновение его приняли за тревожный крик ночной птицы. И почти в ту же секунду над дорогой что-то взметнулось, закружилось чёрным, беспорядочным вихрем, в котором невозможно было сразу различить ни формы, ни числа. Это были вороны. Тяжёлые, стремительные, они обрушились на разбойников с такой яростью, словно сама ночь, ожив, восстала против них. Хриплое, надсадное карканье, сливаясь в один глухой гул, пробирало до костей; широкие крылья били по лицам и рукам, по поспешно поднятым клинкам, а длинные, изогнутые когти, не встречая преграды, впивались в живую плоть. — Это аронские вороны! — отчаянно выкрикнул кто-то, и в голосе этом уже слышалась паника. — Их когти пропитаны ядом! Мы здесь все умрём! Слова эти, подхваченные страхом, разнеслись быстрее самих птиц. И теперь уже крики, прежде дерзкие и грубые, превратились в вопли боли и страха. Разбойники, ещё минуту назад действовавшие уверенно и слаженно, теперь метались, закрывая головы, роняя оружие, падая на землю. Кто-то, проклиная всё на свете, и, теряя остатки мужества, бросался бежать к спасительному мраку леса. Гермиона инстинктивно прикрыла голову руками, и в то же мгновение мысль, ясная и почти спокойная, возникла у неё среди этого хаоса: «Хагрид здесь». Она узнала этот приём сразу. Хагрид всегда умел находить общий язык с животными; более того, ему удалось обучить птиц, и этим он некогда снискал известность во всём клане Серебряного журавля. Впоследствии этот способ не раз использовали в стычках — не столько для нанесения урона, сколько для того, чтобы посеять смятение, лишить противника уверенности. И действительно, из темноты, с той стороны дороги, где начинался лес, показалась высокая фигура. Хагрид вышел вперёд — запыхавшийся, с тяжёлым дыханием, но исполненный той спокойной, упрямой решимости, с которой человек идёт навстречу опасности, зная, что отступать уже некуда. Он поднёс к губам свисток и подул снова, и вороны, повинуясь знакомому сигналу, с новой, ещё более яростной силой ринулись в атаку. Ещё у завала Хагрид насторожился. Камни лежали слишком ровно, земля была свежевзрыта, а на откосе виднелись следы лопат. Хагрид помнил эту дорогу — он сам прошёл её несколько недель назад, когда по поручению отца Гермионы проверял путь до храма, желая удостовериться, что госпожа доедет в безопасности. Тогда склон был чист. Теперь же всё говорило о человеческом вмешательстве — поспешном и недавнем. Подозрение, холодное и тяжёлое, как камень, легло ему на грудь. Он не стал терять времени. Отослав весть старому лорду Грейнджеру, Хагрид пустился дальше, и потому прибыл сюда поздно — слишком поздно, чтобы предотвратить беду, но всё же достаточно рано, чтобы вмешаться. Теперь, когда вороны уже кружили над дорогой, а крики и стоны смешались в один сплошной гул, он выступил вперёд, тяжело ступая по земле. — Госпожа! — крикнул он, и его низкий, гулкий голос прорезал шум, как удар колокола. — Скорее! Уходите! Я их задержу! Минерва, не рассуждая, схватила Гермиону за руку и потянула к паланкину. Та, однако, на мгновение задержалась. Взгляд её упал на стражника, убитого стрелой; он лежал неловко, с вывернутой рукой, и кровь тёмным пятном расползалась по талому снегу. Не колеблясь ни секунды, Гермиона наклонилась, сняла с него футляр со стрелами и подняла лук. Женщин клана Серебряного журавля не учили искусству боя, но стрельба из лука была для них столь же привычна, как для иных — шитьё или готовка. Гермиона натянула тетиву, и несколько стрел одна за другой нашли цель, пока Хагрид, оттеснив врагов, сражался с остальными. Пленницы визжали и, спотыкаясь, бежали к паланкинам, к лошадям, к любому подобию спасения. — Кучка безмозглых идиотов! — завопил глава разбойников, и голос его был сиплым от злобы. — Трусы! Не дайте им уйти! Несколько разбойников, подхваченные его голосом, ринулись вперёд, хватая девушек за одежды, стаскивая их с лошадей. Увидев это, Хагрид словно ожесточился. В нём поднялась та глухая, нерассуждающая ярость, которая приходит не от ненависти, а от чувства долга. Он с новой силой бросился на врагов, швыряя их в стороны, словно тяжёлые мешки, и на мгновение показалось, что его одной грубой, неукротимой силы достаточно, чтобы переломить ход схватки. Но именно в эту минуту Тёмный лорд, воспользовавшись замешательством, нанёс ему удар в спину. Хагрид тяжело вздохнул, как человек, внезапно лишившийся опоры, и рухнул на землю без чувств. В тот же миг вороны, словно потеряв волю, отхлынули прочь, поднимаясь над дорогой чёрным, беспорядочным облаком. — Хагрид! — закричала Гермиона и рванулась вперёд, но Минерва в отчаянии удержала её. Тёмный лорд, тяжело дыша, выпрямился. Кровь текла по его разъярённому лицу, смешиваясь с грязью и потом, и от этого лицо его казалось ещё более искажённым. — Взять всех! — прохрипел он, и в этих словах не было ни триумфа, ни радости, а лишь глухая, беспощадная решимость. Девушек связали и, подталкивая, повели к повозкам. Они шли молча, сбившись в тесную, беспомощную группу; лишь изредка слышался приглушённый всхлип или неровное дыхание, которое тотчас старались скрыть. Один из людей Тёмного лорда, высокий и сухощавый, с лицом, ещё не потерявшим холодной ясности, приблизился к нему. Он был один из немногих, кто в схватке не поддался панике и хладнокровно сражался рядом с ним бок о бок. — Господин, — сказал он негромко, — Снейп снова сбежал. Имя это, брошенное как бы между прочим, заставило Гермиону вздрогнуть. Она стояла, опустив голову, но слух её, обострённый страхом, ловил каждое слово. Внутри всё сжалось, точно тонкая струна, готовая оборваться. — Пусть, — небрежно отозвался Тёмный лорд, вытирая кровь с лица тыльной стороной ладони, как человек, которому некогда придавать значение мелочам. — Поймаем его позже. Куда важнее сейчас найти противоядие, иначе к исходу первого дня мы все здесь обезумеем. — Господин, — продолжал приближённый, понизив голос, — я слышал, что его сын недавно сдал экзамен и стал лекарем. Его жена среди пленниц. Если правильно разыграть карты и заставить его приготовить противоядие, мы, можно сказать, убьём двух зайцев одним выстрелом. Тёмный лорд медленно повернулся к нему. Лицо его, иссечённое морщинами и испачканное кровью, вдруг исказилось. — Двух зайцев, говоришь? — медленно произнёс он, шагнул вперёд и внезапно схватил говорившего за грудки. В этом движении не было вспышки гнева — скорее усталое, холодное раздражение человека, у которого рушится заранее выстроенный расчёт. — План был прост, — продолжал он, глухо и отчётливо. — Поймать этих девок, часть продать, а за невесток лорда Принца получить жирный куш. А теперь мы в таком положении, что скоро начнём плеваться собственной кровью. Разбойник побледнел и тут же рухнул перед ним на колени, уткнувшись лбом в землю. — Простите меня, господин… это моя вина… Тёмный лорд оттолкнул его ногой, как отталкивают назойливую собаку. — Чёрт с тобой, — зло процедил он и отвернулся, словно потеряв к нему всякий интерес. Он прошёлся несколько шагов, тяжело дыша, и заговорил уже не столько с ним, сколько с самим собой, перебирая варианты, как опытный игрок перебирает карты. — До нашего укрытия мы живыми не доберёмся. Яд добьёт нас по дороге. — Он замолчал, словно прикидывая расстояние в уме. — А до храма… если поедем налегке… доберёмся ещё до рассвета. Он поднял голову, и в глазах его мелькнула мысль, окончательная и холодная. — Вели всем, кто остался, переодеться в одежду стражников, сопровождавших паланкины. Когда храм откроет двери благородным девицам, мы войдём вместе с ними и захватим его. Да… так и поступим. — Слушаюсь, господин, — ответил приближённый, поднимаясь. Когда приготовления были закончены, и суматоха немного улеглась, Тёмный лорд подозвал его снова и протянул запечатанное письмо. — Вели, чтобы это передали главе городской стражи ещё до рассвета. — Будет сделано, — сказал тот и, поклонившись, удалился.

***

Весть пришла в поместье Принцев на рассвете — в тот час, когда ночь ещё не успела отступить окончательно, а утро только намечалось бледной полосой над крышами. Двор был тих, лошади в конюшнях дремали, и потому стук копыт у ворот прозвучал особенно резко, точно удар по натянутым нервам дома. Поттера провели без промедления. Его плащ был запылён дорогой, лицо сурово и сосредоточенно. Он молча передал письмо старому лорду Принцу, который в этот час ещё не был одет по-дневному: тёплый халат был накинут поверх домашнего платья, седые волосы убраны наспех, без обычной тщательности. Но стоило ему встретиться взглядом с главой городской стражи, как остатки сна исчезли без следа. Он развернул письмо и начал читать. Чем дальше скользил его взгляд по строкам, тем тяжелее становилось выражение лица. Черты, и без того суровые, словно окаменели. Он дочитал до конца, медленно сложил письмо и долго держал его в руке, будто взвешивая. — Позовите Северуса, — сказал он наконец. — Немедленно. Северус явился почти тотчас. Увидев Поттера, он невольно насторожился: глава городской стражи бывал в поместье редко, и каждый его визит сулил дурные новости. — Этой ночью на караван напали, — произнёс старый лорд без предисловий. — Нападение было не случайным, а тщательно спланированным. Северус шагнул вперёд, и в этом движении было больше внутреннего порыва, чем осознанного действия. — Гермиона… — спросил он хрипло. — С ней всё в порядке? — Мы не знаем. Нападавшие захватили храм, — добавил старый лорд после короткой паузы. — И требуют… твоей помощи. Северус не сразу понял смысл сказанного. — Моей? — переспросил он. — Вот и мне это любопытно, — процедил старый лорд, и в голосе его прорвалась сдерживаемая досада. — Почему какие-то разбойники знают о том, что ты получил звание лекаря, тогда как я, твой дед, узнаю об этом лишь сейчас? Он был явно в бешенстве, но прежде, чем разговор успел принять опасный оборот, Поттер счёл нужным вмешаться. — При всём уважении, господин, — сказал он спокойно, хотя в этом спокойствии чувствовалось напряжение, — сейчас не время для выяснения отношений. Мы должны выступить немедленно. Если отправимся без промедления, то доберёмся до храма ещё до захода солнца. Его нетерпение было понятно всем присутствующим: его жена, Лили, также находилась среди пленниц, и потому каждая минута казалась ему непоправимой потерей. Старый лорд тяжело поднялся и, не говоря больше ни слова, отдал несколько коротких, чётких распоряжений. Дом, ещё недавно погружённый в утреннюю дрему, ожил, наполнился шагами, голосами, звоном оружия. Уже через четверть часа во дворе выстроился отряд. Северус вышел следом за Поттером и старым лордом. Корвен плёлся позади него, нехотя, словно втянутый в дело против собственной воли. На мгновение Северуса посетила смутная мысль об отце и о том, каким образом его недавний визит мог быть связан с происходящим, но он почти сразу отогнал её, как неуместную и лишнюю. Сейчас существовало лишь одно. Гермиона. И страх опоздать сжимал ему грудь сильнее любой боли.

***

Как и предполагал Тёмный лорд, храм сдался без боя. Девушек провели через боковой вход и заперли в большом зале, где обычно собирались послушницы. Высокие стены, лишённые украшений, отдавали прохладой; узкие окна под самым потолком пропускали тусклый утренний свет, который, падая на каменный пол, не согревал, а лишь подчёркивал неподвижность и пустоту пространства. Послушницы, застигнутые врасплох, жались друг к другу, шептались и это тихое, непрерывное движение — словно колыхание воды — раздражало разбойников не меньше, чем могло бы раздражать шумное сопротивление. Те расставили стражу у стен и начали обходить зал, медленно, с ленивой внимательностью хищников, которые не торопятся с добычей, потому что знают: она никуда не денется. Они следили за каждым движением, за каждым поднятым взглядом, и стоило кому-нибудь пошевелиться слишком резко, как за этим следовал окрик или удар копьём по каменному полу. Гермиона сидела у стены. Лили сидела рядом и всё это время прижималась к ней, будто ища защиты. Она дрожала всем телом, дыхание её сбивалось; временами она тихо всхлипывала, не смея подать голоса. Гермиона понимала это состояние — понимала слишком хорошо, — и всё же внутри неё, помимо жалости, жило и другое чувство: глухое, упрямое раздражение от чужого страха, который навязывался ей, требовал участия, утешения, слов, на которые у неё не было ни желания, ни сил. Она не могла оттолкнуть Лили — это показалось бы ей жестоким и постыдным, — но и искренне утешить её не могла, потому что сама была переполнена собственными переживаниями. Мысли её невольно возвращались к Северусу и к тем словам, которые она услышала ещё на дороге, из уст подчинённого Тёмного лорда. О его отце. «Неужели он как-то замешан в этом?» — спрашивала она себя, и в этом вопросе было больше ужаса, чем недоверия. Если это окажется правдой, последствия будут катастрофическими. Чтобы не думать об этом, Гермиона стала наблюдать. И чем дольше она смотрела, тем яснее становилось то, что поначалу ускользало. Разбойники потели, несмотря на холод. По вискам у них стекали капли, шеи блестели. Один из них всё чаще моргал, будто в глаза ему сыпали песок; другой, проходя мимо, внезапно дёрнулся, схватился за запястье, словно его свела судорога. Они старались скрыть это, держались грубо и вызывающе, но опытный взгляд не мог не заметить — яд действовал, медленно и неотвратимо, разливаясь по крови. Эта мысль не принесла Гермионе ни радости, ни облегчения. Напротив, она почувствовала, как напряжение внутри неё лишь усиливается: загнанный в угол зверь опаснее сытого, и чем сильнее яд будет ломать их тела, тем жестче станет их ярость.

***

Отряд остановился у излучины дороги, где редкий лес расступался, открывая неровную поляну. Лошадей расседлали, дали им воды; люди говорили вполголоса, будто сама дорога требовала тишины. Дым от костра стлался низко, смешиваясь с влажным утренним воздухом. Корвен сидел на поваленном стволе и, рассеянно наблюдая, как стражник проверяет подпругу, вдруг спросил, словно между прочим: — Поттер… а кто такой этот Тёмный лорд? Джеймс, присев у костра и грея руки, поднял на него взгляд. Вопрос, по-видимому, не удивил его: имя это витало в воздухе с самого рассвета. — Если верить тому, что говорят, — начал он спокойно, — он внебрачный сын генерала Реддла. Корвен слегка подался вперёд. — Говорят, — продолжал Поттер, подбрасывая в огонь ветку, — Реддл был тяжело ранен в одном из южных сражений. Его выходила женщина из деревни — простая, без рода и имени. Когда генерал оправился, он уехал, как уезжают все такие люди. А спустя месяцы оказалось, что женщина беременна. Он говорил без нажима, почти буднично, и от этого история звучала ещё мрачнее. — Сына генерал не признал. Поэтому, когда мальчик вырос, он поклялся его убить… — Поттер на мгновение замолчал, — что, собственно, и сделал. Корвен невольно поморщился. — С тех пор, — продолжил Джеймс, — многие пытались его убить. За награды, за славу, за старые обиды. Но пока ни у кого не вышло. Он хитёр и жесток. Потому и зовут его Тёмным лордом — куда бы он ни пошёл, везде несёт за собой разрушения и смерть. Некоторое время они молчали. Вдали фыркнула лошадь. — И всё же, — добавил Поттер уже тише, — сейчас у нас над ним преимущество. Он ранен. Думаю сильно, раз уж ему понадобился лекарь. Это наш шанс. Корвен кивнул, будто соглашаясь, но мысли его шли своим путём. Он смотрел на пламя костра и вдруг с ясностью, почти облегчением понял: героем он быть не собирается. «Ранен или нет, — думал он, — такие люди опасны даже на последнем дыхании.» Жизнь, доставшаяся ему по праву рождения, была слишком удобной, чтобы рисковать ею ради чужой храбрости. Он решил держаться позади. Смотреть. Выжидать. И если дойдёт до схватки — не лезть вперёд. Эта мысль не показалась ему ни постыдной, ни особенно тяжёлой. Скорее — разумной. Корвен поправил плащ и поднялся, словно разговор был окончен. Через несколько часов пути отряд вышел к подножию горы. Там, высоко над ними, на крутом каменном уступе, белел храм — белокаменный, тяжёлый, недвижный, словно древний дракон, свернувшийся на горе и погрузившийся в вековой сон. Его стены, холодно поблёскивавшие на солнце, казались одновременно и убежищем, и ловушкой. Но они были не одни. На противоположной стороне, у другой дороги, стоял второй отряд. Стяги клана Серебряного журавля колыхались на ветру, и при виде их ноздри старого лорда Принца дрогнули, точно он вдохнул что-то едкое, унизительное. — Что ты здесь делаешь? — произнёс он резко, не скрывая раздражения, поравнявшись с ним. — Это моя земля. Грейнджер не ответил сразу. Он сидел на коне прямо, неподвижно, будто высеченный из того же камня, что и храм над ними. — Моя дочь в опасности, — наконец сказал он. Голос его был ровен, но в этом спокойствии чувствовалось напряжение, готовое сорваться. Конь под ним тревожно переступал, фыркая, словно и он ощущал близость конфликта. — И, если ты не сумел защитить караван женщин, не моя вина, что я оказался здесь. — Ах ты… — начал было лорд Принц, захлёбываясь гневом, но в этот миг вперёд выступил Северус. — Сейчас не время вспоминать старые вражды, — сказал он быстро, почти отчаянно. Он подошёл ближе, словно боялся, что ещё секунда — и всё рухнет. — Скажите лучше… удалось ли вам что-нибудь узнать? Как пленницы? Живы ли они? — Как ты смеешь вмешиваться в разговор старших? — процедил лорд Принц, бросив на него уничтожающий взгляд. — Моя жена там, — сорвалось у Северуса. Голос его дрогнул, и он даже не попытался это скрыть. — Я имею право говорить. Грейнджер медленно перевёл на него взгляд — тяжёлый, холодный, испытующий. — Так ты и есть тот самый муж моей дочери? — произнёс он негромко. — Сын женщины, вычеркнутой из рода… и жалкого торговца. Северус побледнел. Он спешился, почти машинально, словно повинуясь древнему, бессмысленному закону приличия, и сделал шаг вперёд, намереваясь поклониться. — Господин… я могу объяснить… — Мне не нужны твои объяснения, — резко перебил его Грейнджер и тут же, внезапным движением, приставил клинок к его горлу. Лезвие было холодным. Северус это почувствовал особенно отчётливо. — Ты обманул меня, — бросил Грейнджер, уже обращаясь к лорду Принцу. — Все вы — из клана Тёмной реки — лжецы. Лицемеры. Подумать только, что я отдал свою единственную дочь в этот гадюшник. — Твоя дочь сама согласилась на этот брак, — спокойно, почти равнодушно возразил лорд Принц. — Её никто не принуждал. Эта ложь прозвучала так гладко, так безмятежно, что Северусу стало дурно. Его передёрнуло от мысли, что он связан с этим человеком кровью. — Значит во всём виновата моя дочь? — коротко усмехнулся Грейнджер. — Тогда как ты объяснишь это? Он убрал клинок от горла Северуса и сделал знак рукой. Солдаты расступились. Между ними вывели человека. Избитого. Связанного. С поникшими плечами и опущенной головой. Северус узнал его сразу. — Мы поймали его по дороге, — продолжал Грейнджер тем же холодным тоном. — И он рассказал нам любопытную историю. За тридцать таэлей он сообщил Тёмному лорду о караване… и о том, что среди женщин будут невестки Принца. Дорогой товар. — Северус… — прохрипел Тобиас, поднимая мутный взгляд. — Прости… у меня не было выбора… Что-то в Северусе оборвалось. — Не было выбора?! — закричал он и рванулся вперёд, забыв обо всём. — Я убью тебя! Убью! Он бился, вырывался, не помня себя. — Там моя жена! Ты продал мою жену! Солдаты едва удержали его. — Хорошы у тебя родственники, — плюнул лорд Грейнджер. — Нечего сказать. — Передай его мне, — негромко сказал лорд Принц. — Я обещаю, что он будет сурово наказан. — Ты правда думаешь, что я поверю тебе ещё раз? — презрительно отозвался Грейнджер. — Нет. Не после того, как ты унизил мою дочь. Северус вырвался из удерживающих рук и шагнул вперёд. — Я знаю… — голос его сорвался. — Я знаю, что недостоин её. Но прошу вас… поверьте мне. Я никогда не желал ей зла. Никогда. Он вдруг опустился на колени. — Я люблю её, — вырвалось у него, хрипло, почти болезненно. — Господи… я люблю её. И в этот миг все слова — и ложь, и ярость, и прошлые обиды — отступили, оставив лишь голую, страшную правду человеческой души, стоящей на краю. Но лорд Грейнджер больше не верил словам. Тем более — словам людей из клана Тёмной реки. Он слишком хорошо знал, как легко они обращают истину в удобную ложь, а клятвы — в пыль. Он отвернулся, словно всё происходящее перестало для него существовать, и медленно направился к воротам храма. Его шаги были спокойны, выверены — шаги человека, который уже принял решение и не позволит чувствам поколебать его. По его приказу перед воротами поставили тяжёлый сундук с золотом. Грейнджер остановился, выпрямился и громко, отчётливо произнёс — так, чтобы его услышали за толстыми воротами: — Здесь деньги и противоядие от яда. Мне нужна только моя дочь. Всё остальное… не моя забота. По отряду старого лорда Принца прошёлся глухой ропот. Люди переглядывались, и в этих взглядах читалось возмущение, смешанное с растерянностью. — Разве так можно? — шептались они. — А как же остальные девушки? Где же честь? Грейнджер не ответил ни словом. Он стоял неподвижно, с каменным лицом, словно эти голоса до него не доходили или же не имели больше значения. Из-за ворот храма донёсся хриплый, надтреснутый голос: — Пусть войдёт только лекарь. Без оружия. Грейнджер и лорд Принц обменялись коротким, тяжёлым взглядом, в котором было всё — недоверие, вынужденное согласие, ненависть. Но всё же позволили Северусу шагнуть вперёд. Ворота отворились, и его впустили внутрь. Его встретил разбойник с мутным, беспокойным взглядом и липким потом на лбу; руки его нервно подрагивали. Яд уже сделал своё дело. Он подтолкнул Северуса копьём и повёл по коридорам храма. Там его встречали другие разбойники, почти у всех их были обезображены лица когтями воронов. Проходя мимо большого зала, Северус мельком увидел женщин, сидевших у стены. Среди них — Гермиону. На краткий миг их взгляды встретились — и этого оказалось достаточно, чтобы мир вокруг на секунду утратил очертания. Плечи Гермионы сами собой приподнялись, сердце забилось стремительно и неровно, и в этом учащённом стуке было всё сразу: страх, надежда, облегчение и то упрямое чувство, которое она так старательно старалась в себе не называть. Он здесь. Но миг этот оборвался резко, почти грубо. — Северус! — громко, не сдерживая себя, вскрикнула Лили, вскакивая с места. — Северус, ты пришёл! Стражник с раздражённым окриком толкнул её обратно. Лили осела, замолчала, но стоило ему отвернуться, как она тут же повернулась к Гермионе. Лицо её светилось такой открытой, почти детской радостью, что это сияние резануло Гермиону сильнее ножа. И тогда она почувствовала, как внутри неё что-то болезненно сжалось, словно сердце, ещё секунду назад рвавшееся от облегчения, вдруг оказалось зажато в тесном кольце. Она была рада видеть Северуса — рада до боли, до внезапного, почти унизительного счастья, — и вместе с тем её терзала тяжёлая, горькая мысль: он пришёл сюда прежде всего ради Лили. Этот короткий, неосторожный всплеск чувств не остался незамеченным. Тёмный лорд, ожидавший на ступенях, тихо произнёс: — Как интересно. Северус перевёл на него взгляд и невольно замер. Перед ним стоял человек невысокий, сухощавый, без той показной силы, которой обычно стараются пугать. Лицо его было бледно, почти серо, и казалось усталым, но усталость эта не смягчала черт, а, напротив, придавала им особую, тревожную неподвижность. В нём не было ни грубой ярости, ни торжествующей жестокости — лишь сосредоточенное, холодное внимание, словно он не людей перед собой видел, а предметы, подлежащие употреблению или уничтожению. Глаза его поразили Северуса сильнее всего. Они были тёмные, глубоко посаженные и смотрели без всякого выражения — не с угрозой, не с насмешкой, а с тем страшным спокойствием, какое бывает у человека, давно переставшего различать добро и зло. Этот взгляд не цеплялся, не давил, но именно поэтому от него хотелось отвести глаза: казалось, что он видит не лицо, а что-то более уязвимое и скрытое, и при этом не испытывает к увиденному ни интереса, ни сострадания. Рот его был сжат, губы тонкие, будто привыкшие произносить короткие, окончательные приказы. Когда он слегка наклонил голову, Северус с внезапной ясностью понял, что этот человек не вспыльчив и не жесток по характеру — он просто равнодушен к страданию так же, как равнодушны к боли чужого тела холод и камень. И именно в этом равнодушии было нечто особенно пугающее. Северус почувствовал, как у него по спине медленно, неприятно пробежал холодок. Он понял, что перед ним стоит человек, для которого человеческая жизнь не имеет никакого собственного веса и значения, и что всякая мольба, всякое чувство — страх, любовь, отчаяние — служит здесь лишь поводом для игры, лишённой правил и предела. — Я принёс противоядие, как вы и просили, — наконец произнёс Северус и, стараясь, чтобы голос его звучал ровно, достал бутылёк, переданный ему Грейнджером. Тёмный лорд мельком посмотрел на флакон, словно убеждаясь не в его содержимом, а лишь в самом факте его существования, после чего отвернулся и медленно направился вверх по лестнице. Северус последовал за ним. Они поднялись в небольшую комнату, почти пустую, с узким окном, выходившим во внутренний двор храма. Тёмный лорд остановился у окна и, заложив руки за спину, с тем ленивым, отстранённым вниманием, какое бывает у человека, который всё уже решил, посмотрел вниз. — Сделай новое, — сказал он, не оборачиваясь. — Здесь. Чтобы я видел. Северус на мгновение замешкался. — Но это потребует времени… — начал он осторожно. — И мне понадобятся ингредиенты… Он не успел договорить. Тёмный лорд прервал его коротким, почти небрежным жестом руки. В комнате воцарилась гнетущая тишина — тяжёлая, давящая, такая, в которой каждое дыхание кажется слишком громким. Северусу вдруг стало ясно, с болезненной отчётливостью, что, осмелившись возражать, он переступил невидимую, но непреложную черту. Прошло несколько минут. Или, может быть, лишь несколько мгновений — Северус не мог бы сказать. Он только знал, что в этой тишине родилось ощущение непоправимой ошибки. Дверь распахнулась. В комнату втолкнули Лили и Гермиону. Их поставили рядом, и холодные лезвия ножей легли к их горлам. Ни крика, ни слов не последовало — лишь это безмолвное, страшное подтверждение того, что здесь не было ни споров, ни условий, а была лишь власть и покорность. Северус почувствовал, как кровь отхлынула от лица, и понял, что теперь каждый его жест, каждое слово будут стоить чьей-то жизни. — Я сказал, — прохрипел Тёмный лорд, — сделай новое. Чтобы я видел. Северус посмотрел на Гермиону, не отрывая глаз от её лица. Он увидел её бледность, неестественную и резкую, тёмные следы ушибов на коже, усталость в глазах — ту особую усталость, которая появляется не от бессонной ночи, а от пережитого страха. И в эту минуту ему показалось, что он видит её иначе, глубже, чем когда-либо прежде. — Отпустите их, — сказал он глухо, почти не узнавая собственного голоса. — Я сделаю всё, как вы велите. Тёмный лорд медленно обернулся. В этом движении не было ни поспешности, ни удивления — лишь спокойная уверенность человека, которому принадлежит ход событий. — Выкуп пришёл только за одну, — произнёс он с лёгкой усмешкой, и в этой усмешке чувствовалось откровенное наслаждение чужим смятением. — Так кого же мне отпустить? Лезвия прижались сильнее. Девушки вздрогнули. — Прошу вас… — сказал Северус. Голос его прозвучал глухо и неровно. — Не делайте этого. — Выбирай! — резко бросил Тёмный лорд. Внезапная резкость этого слова словно ударила Северуса физически; он вздрогнул, как человек, которого окликнули над самым обрывом. Гермиона увидела выражение его глаз — не колебание, но то отчаянное смятение, которое возникает, когда разум уже понимает неизбежность, а сердце ещё сопротивляется. И в эту минуту ей стало ясно с той пугающей, холодной ясностью, которая приходит в крайних обстоятельствах: если выбор должен быть сделан, она обязана избавить его от этого мучения. — Отпустите Лили, — сказала она тихо, но так твёрдо, что собственный голос показался ей чужим. — Она беременна. Северус взглянул на Гермиону. Взгляд его был полон ужаса — не за себя и не за Лили, а за неё, за Гермиону, словно именно теперь он до конца понял, что может её потерять. Он медленно покачал головой. — Нет, — прошептал он. Лили разрыдалась и начала умолять его, цепляясь за каждое слово, за каждый взгляд. — Всё хорошо, — прошептала Гермиона. — Так будет правильно. — Жертвенность, — произнёс Тёмный лорд, закатывая глаза. — Как это скучно. Он раздражённо махнул рукой — уже без прежнего интереса, словно сцена утратила для него остроту, — и Лили увели. Затем он откинулся на спинку кресла, как человек, удовлетворивший праздное любопытство, и в этой небрежности было больше жестокости, чем в любом крике или угрозе. — При храме есть теплицы, — сказал он, медленно, почти равнодушно. — Уверен, там найдётся всё, что нужно для противоядия. Ты ведь лекарь, в конце концов. Должен уметь обходиться тем, что есть. Иначе… Острие ножа на горле Гермионы дрогнуло, и в её груди сердце ёкнуло, словно кто-то выхватил её дыхание. — Я всё сделаю. Северус работал долго, с той холодной сосредоточенностью, которую можно было назвать почти бездушной, но в каждом его движении читалась уверенность. Иногда он бросал на Гермиону быстрые, украдкой взгляды — глаза, полные напряжения, тревоги и необъяснимой нежности. Когда противоядие было готово, Тёмный лорд велел ему выпить первым. Северус поднял чашу и сделал это без колебаний, глоток за глотком, с той тихой решимостью, что казалась железной. Лорд, убедившись, что лекарь жив, сам налил себе чашу и отпил. Стражи, державшие Гермиону, облегчённо вздохнули и, словно жадные дети, тоже потянулись к котелку. Северус подбежал к Гермионе. — Ты в порядке? Тебя не ранили? Он говорил быстро, сбивчиво, пальцы его дрожали, когда он касался её лица, волос, висков. Гермиона смотрела на него широко раскрытыми глазами; страх ещё не отступил, но сквозь него уже пробивалось другое — неуверенное, тёплое, почти болезненное облегчение. Она покачала головой, и тогда он прижал её к себе плотнее, как человек, который боится потерять даже тень того, что дорого ему больше жизни. — Такие люди, как ты, мне пригодились бы, — сказал Тёмный лорд, глядя на Северуса с тем спокойным, почти доброжелательным вниманием, с каким сильные мира сего рассматривают вещь, которую хотят присвоить. — Присоединяйся ко мне. Я дам тебе всё, о чём только можно мечтать: власть, деньги, женщин. Он говорил неторопливо, уверенно, словно исход дела был уже решён и оставалось лишь оформить его словами. Северус стоял неподвижно. Лицо его было бледно, но спокойно; в глазах не было ни колебания, ни страха. — Мне ничего не нужно, — сказал он ровно. — Только моя жена. Тёмный лорд усмехнулся, коротко и беззлобно, как смеются над детской наивностью. — Ты уже получил, что хотел, — продолжал Северус. — Теперь отпусти её. — Не так быстро, — ответил Тёмный лорд, слегка наклоняя голову, будто забавляясь этим разговором. — Неужели ты и впрямь подумал, что всё может закончиться так просто? Северус едва заметно кивнул, словно соглашаясь. — Конечно, нет, — сказал он. Он опустил руку в складки одежды и вынул тонкий, узкий лист растения. На мгновение задержал его между пальцами, затем положил лист в рот и проглотил. — Вот теперь… — произнёс он после короткой паузы. — Это противоядие. Слова его прозвучали спокойно, почти буднично, но в тишине зала они отозвались, как удар. Тёмный лорд побледнел. Улыбка сошла с его лица, словно её и не было. Черты заострились, глаза сузились; он медленно выпрямился, вглядываясь в Северуса с тем новым, непривычным вниманием, в котором впервые сквозило не превосходство, а тревожное подозрение. — Ты… — выдохнул он, и голос его сорвался. Но договорить он не успел. Ноги подкосились, и он рухнул на колени, тяжело ударившись о камень. Изо рта вырвался хрип, за которым последовал кашель — глухой, надсадный. Кровь брызнула на пол. Разбойники попятились, кто-то вскрикнул, кто-то бросился к выходу. Власть, ещё минуту назад державшая их в страхе, рассыпалась, как глина. Тёмный лорд попытался вдохнуть — и не смог. Грудь судорожно вздымалась, глаза мутнели. Он упал на бок, царапая камень пальцами, и замер. Разбойники, ещё несколько мгновений назад жадно тянувшиеся к котелку с противоядием, стояли неподвижно, словно не решаясь поверить ни глазам, ни собственным ощущениям. Но затем один из них пошатнулся, схватился за горло и с хрипом опустился на колени. Другой выронил чашу, ударил себя кулаком в грудь и закричал — коротко, по-звериному. Крик этот, странно заразительный, как искра в сухой траве, мгновенно подхватили другие. Начался хаос. Люди метались по залу, сталкивались, падали, хватались за оружие и тут же бросали его, не понимая, от кого защищаться. Кто-то кричал, что их отравили, кто-то звал Тёмного лорда, кто-то — мать. Несколько человек, ещё сохранявших силы, кинулись к выходу, но тут же отпрянули: судороги сводили ноги, зрение мутнело. Северус резко повернулся к Гермионе. — Беги к воротам, — сказал он быстро, но так, что она сразу поняла: это приказ, которому нельзя не подчиниться. — Впусти отряд. Он выхватил меч — движение было резким, непривычным для человека, не жившего войной, но в нём чувствовалась решимость, которая заменяет навык. Гермиона побежала. Она бежала сквозь крики, сквозь запах крови и дыма, чувствуя, как сердце бьётся так сильно, что, казалось, вот-вот вырвется из груди. Один из разбойников метнулся ей наперерез, но Северус шагнул вперёд и ударил — тяжело, всем телом, с той отчаянной силой, что появляется, когда отступать уже некуда. Он не думал, как сражаться. Он видел только её спину, удаляющуюся к свету ворот, и знал: пока она бежит — он должен выстоять. Двери зала распахнулись. Ворота храма отворились с глухим, протяжным стоном, и внутрь ворвалось зарево — холодное, резкое, беспощадное. В следующую минуту этот свет наполнился людьми: криками команд, лязгом оружия, топотом сапог. Отряды вошли. Разбойники, ещё способные стоять, бросали оружие или падали на колени. Те, кто пытался сопротивляться, были быстро обезоружены. История Тёмного лорда закончилась не громко и не величественно — она просто растворилась в этом шуме, в этом беспорядке, в общем движении людей, которым было всё равно, кем он был вчера. Северус опустил меч лишь тогда, когда храм покинула последняя пленница. Гермиона подбежала к нему, бросилась в объятия. Потом ударила его в грудь. — Больше никогда так не делай. Она не могла сдержать слёз, дрожала, прячась в его груди, ощущая одновременно облегчение и горькую усталость: весь ужас и тревога, которые тянулись так долго, закончились только сейчас, в этом тихом, плотном объятии. Северус прошёлся большим пальцем по её щеке, собирая слёзы, и посмотрел на неё. Его глаза. На долгий-долгий миг она потерялась в них. Они были чёрными. Не просто тёмными — чёрными, как два глубоких колодца, в которых не отражался свет. И в этой черноте было что-то странное. Она всмотрелась внимательнее, чувствуя, как внутри холодеет. Не пустота — нет. Скорее бездонная глубина, тянущая вниз. Что-то вроде… тоски и томления. — Я был тебе плохим мужем, — вдруг сказал он, голос едва сдерживал эмоции. — Но клянусь, отныне… я буду каждый день завоёвывать твою любовь. Никогда больше не оставлю. Она смотрела на него, растерянно, смятенно, но в его глазах видела ту искренность, ту непреложную правду, что не требовала слов. Он наклонился к ней, и их губы встретились сначала лёгким, осторожным прикосновением, а затем — теплее, увереннее, и она, не сопротивляясь, прикрыла глаза, позволяя ему провести её через этот миг полного и абсолютного облегчения. Когда со всем было покончено, у ворот их встретил лорд Грейнджер. — Отец! — воскликнула Гермиона, не сдерживая радости. Старик поспешил к ней. Он обнял дочь так крепко, что ей стало трудно дышать; привычная строгость лица, которую она знала с детства, смягчилась при виде неё. Он отстранился, похлопал её по плечам, словно проверяя, цела ли она, и лишь затем перевёл тяжёлый взгляд на Северуса. Гермиона уловила всё без слов. Её отец был зол на лорда Принца за обман; его раздражение было тихим, но ощутимым. И, несомненно, легко этот скандал не удастся замять, учитывая неблестящее происхождение Северуса. Ей лишь оставалось надеяться, что отец прислушается к её словам, если она сама, лично, расскажет о том, какой Северус на самом деле. — Отец, — начала она робко, — это… — Я знаю, кто это, — перебил он, и в словах слышалась едва сдерживаемая раздражённость, словно долгий день и все тревоги соединились в одном взгляде. — Садись в паланкин. Мы обсудим всё позже. — Но отец… — растерялась Гермиона, и слова её прозвучали почти слабым эхом рядом с суровой решимостью его голоса. — Не спорь со мной, — сказал он строго, и в этом тоне была не только власть, но и усталость, тяжесть тех событий, которые ещё предстояло обдумать. — Нам со старым лордом ещё многое предстоит обсудить. Он сделал шаг, и Гермиона, не решаясь возражать, последовала за ним. Северус же остался стоять у ворот, неподвижный, не зная, чего ожидать. И именно это неведение сжимало грудь, оставляя в сердце пустоту, куда только что проникло короткое, но сильное чувство облегчения и счастья. Тот мгновенный прилив радости, когда казалось, что всё пережитое позади, оборвался, оставив за собой тихую тревогу и ощущение, что самое страшное ещё впереди.

***

Вечер мягко опускался на поместье Принцев. В воздухе ещё чувствовалась зимняя сырость, но уже слышалась вода — капала с карнизов, тихо стекала по каменным желобам, словно сама природа начинала осторожно пробуждаться. В большом зале было тепло; свет масляных ламп ложился на стены ровными золотистыми пятнами и отражался в лакированной поверхности стола для го. Лорд Принц и лорд Грейнджер сидели друг против друга, почти неподвижные, сосредоточенные. Чёрные и белые камни ложились на доску с негромким сухим звуком — таким простым и окончательным, будто каждый ход подводил черту под целой жизнью. Некоторое время они играли молча, но это молчание не было тяжёлым. Напротив, в нём чувствовалось странное согласие людей, которые слишком многое пережили, чтобы нуждаться в словах. — Забавно, — наконец произнёс лорд Принц, не поднимая глаз от доски, — когда-то давно наши прадеды сидели так же… за такой же доской. И тоже спорили, кто из них точнее видит будущее. Грейнджер усмехнулся едва заметно. — А потом их внуки решили, что будущее нужно не предугадывать, а отвоёвывать, — сказал он. — И вот мы здесь. Он сделал ход и откинулся чуть назад. В его лице ещё мгновение сохранялось спокойствие, но затем черты его словно застыли. Он перестал смотреть на доску и устремил взгляд куда-то вглубь зала, поверх плеча собеседника. — Если станет известно, — сказал он тихо, почти шёпотом, — что отец Северуса причастен к случившемуся… нам всем конец. Даже твои заслуги перед императором тебя не спасут. Лорд Принц не сразу ответил. Он аккуратно взял камень, долго держал его между пальцами, словно взвешивая не ход, а судьбу. — Его казнят на рассвете, — так же негромко произнёс он. — Вместе с остальными разбойниками. Но твои опасения мне понятны. Все пленницы были из знатных домов. А значит, император потребует тщательного расследования. Если правда всплывёт… — он не договорил, но смысл был ясен. — Весь наш клан вычистят до седьмого поколения. Грейнджер медленно кивнул. — Северус должен исчезнуть, — сказал он после паузы. — Откажись от родства с ним. Вычеркни его из фамильного древа. Лорд Принц поднял глаза. В этот миг он ясно понял: перед ним говорит не только отец, но и глава клана, человек, который привык думать поколениями вперёд. Грейнджер опасался не только за дочь — он защищал весь свой род. Пока Гермиона жена Северуса, удар неизбежно падёт и на неё. — А как же твоя дочь? — спросил лорд Принц. — Ему ведь придётся с ней развестись. Если Северус откажется от неё, она вернётся домой с позором. Ты больше не сможешь выдать её замуж. — Мне всё равно, — равнодушно отозвался Грейнджер. — Даже если так… она всё равно останется моей дочерью. Моей маленькой принцессой. Эти слова больно отозвались в груди лорда Принца. Он опустил взгляд на доску, но больше не видел ни камней, ни линий. Перед его внутренним взором вдруг возникла Эйлин — такой, какой она была когда-то: тонкой, упрямой девочкой с серьёзными глазами, которая смотрела на него с ожиданием и верой. И в этот тихий весенний вечер, среди запаха лампового масла и талой воды, ему стало ясно то, что он прежде старательно от себя отгонял: он не был ей хорошим отцом. В тот же самый час, но в другой части дома, Гермиона сидела у раскрытых дверей павильона. Перед ней, на низком столике, лежал гуцинь Эйлин — старинный, чёрный, украшенный золотыми прожилками, как ночное небо, перечёркнутое ветрами. Тёмное дерево его корпуса мягко поблёскивало в свете лампы. Вечер был прохладен; из сада тянуло сыростью и запахом влажной земли, но она не замечала холода. Её пальцы мягко касались струн, и звуки складывались в печальную, протяжную мелодию, в которой не было ни резкости, ни порыва — лишь тихое течение, похожее на воспоминание. Это была не песня и не плач, а то особое состояние души, когда человек уже перестал сопротивляться и только вглядывается в то, что уходит от него навсегда. Гермиона знала: её судьба решена. Эта мысль больше не пугала её — она лежала в сознании спокойно и тяжело, как камень на дне воды. Завтра с неё снимут одежды замужней женщины, облачат в девичье платье, и отец увезёт её в родной дом. Она больше не вернётся в это поместье, не пройдёт по этим галереям, не сядет вновь у этого инструмента. И, что было для неё мучительнее всего, — она больше никогда не увидит Северуса. Но она знала и другое: он слышит. Где-то в глубине поместья, в другом павильоне, за стенами и правилами, которые теперь разделяли их строже любой решётки, он слушает. И потому каждая нота, слетавшая с её пальцев, была не просто звуком, а тихим прощанием — с ним, с тем коротким счастьем, которое едва успело возникнуть и уже должно было исчезнуть. — Госпожа, — сказала Минерва, входя и останавливаясь у порога с чашей горячего супа, — вы простудитесь. — Я обещала Северусу сыграть на гуцине, — тихо ответила Гермиона, не поднимая головы. — Я знаю, он слушает… Она на мгновение умолкла, и пальцы её дрогнули на струнах. — Завтра… нам даже не позволят проститься. Минерва поставила чашу, подошла и села рядом. Она ничего не сказала — только обняла Гермиону и прижала её к себе, как прижимают не госпожу, а ребёнка, которого невозможно уберечь от боли взрослой жизни. — Ах, моя госпожа… — прошептала она, и в этих словах было больше горечи, чем утешения. — Если бы я только знала, не стала бы посылать письмо вашему отцу… Почему он молчал? Почему не сказал раньше, что любит вас? Зачем собирался отречься от имени? Гермиона некоторое время молчала. Она сидела неподвижно, глядя перед собой, словно стараясь удержать мысль, которая ещё не оформилась окончательно. — Потому что с самого начала знал, что пока мы в этом доме, мы никогда не будем счастливы, — тихо ответила она наконец. — Старый лорд не оставит его в покое, а когда во главе дома станет Корвен, жизнь здесь станет и вовсе невыносимой. Думаю, Северус верил, что, отправляя меня домой, к отцу, он спасает меня от унижений, которые бы мне предстояло вынести здесь. Выбирая из двух зол, он выбрал наименьшее. Минерва слушала, не перебивая, и от этих слов ей стало ещё тяжелее. — И что же теперь, госпожа? — спросила она, почти со страхом, словно опасаясь услышать ответ. — Северуса вычеркнут из фамильного древа, — спокойно сказала Гермиона. — Так же, как когда-то поступили с его матерью. Наш брак расторгнут, и меня отошлют домой. А Северус… — она на мгновение замолчала. — Я надеюсь, он обретёт то, чего так долго желал: независимость от лорда Принца. Свободу самому вершить свою судьбу. Она придвинулась ближе к Минерве и, прижавшись к ней, заплакала — не сдержанно, не украдкой, а горько, вслух, как будто только теперь, в этих слезах, позволила себе признать потерю. А в другом павильоне Северус стоял неподвижно, слушая. И когда звук угас, он понял, что вместе с ним ушло нечто большее, чем мелодия: ушла жизнь, которую они могли бы прожить, но которой не суждено было начаться.

***

Утро было ясное и холодное. Во дворе поместья уже стоял отряд лорда Грейнджер: лошади тихо фыркали, переступая копытами, оружие поблёскивало в утреннем свете, и вся эта собранность, деловитая и строгая, придавала происходящему характер не прощания, а неизбежного порядка вещей. Гермиона вышла за ворота. На ней было дорожное платье, простое и светлое, а голову покрывала шляпа с белой вуалью, скрывавшей лицо. Она шла ровно, не торопясь, и только тот, кто знал её хорошо, мог заметить, как сдержанно она держит плечи, словно не позволяя себе ни одного лишнего движения. У самых ворот стоял старый лорд Принц. Он стоял почти так же, как в тот день, когда впервые встречал её в этом доме — суровый, неподвижный, с привычным выражением отчуждённого достоинства. Но теперь в его взгляде не было прежнего презрения; была лишь усталость и то тяжёлое, неохотное признание, которое приходит слишком поздно. Позади него находились Корвен и Латиша. Корвен смотрел в сторону, избегая встречаться с кем бы то ни было взглядом. Латиша же глядела на Гермиону внимательно и напряжённо; на её лице не было ни насмешки, ни тайного удовлетворения. Напротив — в этом взгляде было что-то тревожное, будто она впервые ясно увидела, чем может обернуться судьба женщины в этом доме, и невольно примеряла её на себя. Чуть поодаль, словно не решаясь подойти ближе, стоял Северус. Он был бледен; глаза его покраснели от бессонной ночи, и весь его вид говорил о том напряжении, которое не находит себе выхода. Он смотрел на Гермиону, не отрываясь, как смотрят на человека, уходящего навсегда. Минерва помогла Гермионе подняться в паланкин. Усевшись на подушки, она на мгновение задержала руку на занавеске, едва коснувшись ткани кончиком пальца. Потом приподняла её и посмотрела на поместье в последний раз. Оно казалось таким же мрачным и неприветливым, как всегда, и всё же теперь в нём было заключено больше воспоминаний, чем она могла бы вынести. Паланкин качнулся и медленно тронулся. И тут Гермиона заметила, как к ней быстрым шагом, почти бегом, подбежал Северус. Он шёл рядом с паланкином, не обращая внимания на стражников. — Дождись меня, — сказал он, почти задыхаясь. — Через два года… в день, когда зацветут сливы, я приеду за тобой. Слышишь? Паланкин начал ускорять ход. Стражники окликнули Северуса и решительно оттеснили его в сторону. Он остановился, но взгляд его всё так же был прикован к движущейся повозке. Гермиона продолжала смотреть на него сквозь вуаль. Его фигура всё уменьшалась, оставалась позади, и вдруг — как это бывает в решающие мгновения — она ясно почувствовала, что именно этот образ она пронесёт с собой через все годы разлуки. Слёзы скользнули по её щекам, но она улыбнулась ему — тихо, почти незаметно. Она верила ему. И, прижавшись к подушкам, уже не глядя назад, знала, что будет ждать.

***

После того как имя Северуса было вычеркнуто из родовых свитков, он поднялся в покои своей матери. Здесь ничего не изменилось: узкое окно, низкий столик, потемневшие от времени стены. Казалось, сама тишина этого места была иной — более глубокой, почти благоговейной. Здесь когда-то жила Эйлин, и здесь он в детстве впервые узнал, что такое стыд, бедность и одиночество. Северус постоял немного, не прикасаясь ни к чему, словно боялся нарушить хрупкое равновесие памяти, а затем тихо вышел. Его ноги сами понесли его дальше — в те покои, где они жили вместе с Гермионой. Комната встретила его пустотой, в которой ещё теплилось недавнее присутствие. Всё было на своих местах: низкий стол, аккуратно сложенные свитки, чашка, которую она всегда ставила немного в стороне, чтобы не задеть рукавом. Воздух ещё хранил её присутствие — неуловимое, но ясное, как тепло, оставшееся после погасшего огня. На столе лежал гуцинь Эйлин. Тот самый, на котором Гермиона играла накануне вечером. Между струнами лежала записка. Северус развернул письмо. «Мой дорогой муж, Наш брак был коротким, но я благодарна вам за каждое мгновение, которое мы прожили вместе. За тишину вечеров и заботу, которую вы оказывали мне, даже тогда, когда это стоило вам больше, чем вы могли себе позволить. За жаровни, купленные на последние деньги. Я знаю, как вам было нелегко. И знаю также, что впереди вас ждёт жизнь ещё более тяжёлая. Когда я вошла в этот дом, отец, помимо приданого, дал мне с собой деньги, которыми я могла распоряжаться по собственной воле. Живя с вами, я не знала нужды и потому не потратила ни таэля. Теперь, когда наши пути расходятся, я хочу оставить их вам. Пусть так вам будет хоть немного легче встретить трудности, которые ждут вас впереди. Обо мне не тревожьтесь. В доме отца я не буду знать нужды. Берегите себя.» Северус опустил лист. Некоторое время он просто стоял, глядя на гуцинь, не видя его. Потом его взгляд упал на небольшой ларец, стоявший рядом. Он открыл его. Золото лежало аккуратно, ровно, как всё, к чему прикасалась Гермиона. Он медленно закрыл крышку. В груди его поднялось чувство, которому он не сразу нашёл имя: не унижение, не гордость, а что-то мучительно смешанное — благодарность, стыд и любовь, осознанная слишком поздно. Он медленно опустился на скамью у стола и долго сидел, не двигаясь, слушая тишину, в которой ещё жила вчерашняя музыка — их последнее прощание и их несбывшаяся жизнь. Теперь у него не было ни имени, ни дома, ни рода. Но было это письмо. И память о женщине, которая, уходя, думала не о себе, а о нём.

***

Когда Северус покидал поместье, день уже клонился к вечеру. Ворота были распахнуты, двор опустел, и только повозка с его немногочисленными пожитками ждала у дороги. Он шёл медленно, не оглядываясь, словно каждый шаг отмерял расстояние не столько от дома, сколько от прежней жизни. У самых ворот его окликнули. — Северус… Он обернулся. К нему быстрыми, неровными шагами шла Лили. Лицо её было бледно, движения резки, как у человека, которого толкает не разум, а страх. Она остановилась перед ним, судорожно сжимая руки, и голос её дрожал, сбиваясь, словно слова опережали дыхание. — Северус… — повторила она. — Джеймс… он собирается от меня отказаться. Родители убедили его, что в храме надо мной надругались… Что ребёнок не его… Она на мгновение замолчала, словно силясь удержать слёзы. — Я этого не переживу… — прошептала она. — Северус, прошу тебя… Если Джеймс разведётся со мной, возьми меня к себе. Пусть не женой… хоть наложницей. Я не вынесу позора. Он слушал её внимательно и спокойно. И в эту минуту с удивлением заметил, что сердце его молчит. Ни одно из тех чувств, которые прежде поднимались в нём при одном её взгляде, не отозвалось. Ни жалость, ни волнение, ни то сладкое томление, которое когда-то казалось ему любовью. Её красота, некогда ослеплявшая его, показалась ему теперь лишённой той правды, без которой всякое очарование — лишь игра света. В её словах, в её поспешной мольбе он чувствовал не любовь, а страх — страх быть отвергнутой, страх потерять положение, имя, уважение. — Скажи мне, Лили, — тихо сказал он после паузы, — сколько раз ты поклонилась на похоронах моей матери? Она растерянно моргнула. — Что?.. — переспросила она, не понимая. — Сколько благовоний ты зажгла у её поминальной таблички? — так же спокойно продолжал он. Лили растерянно хлопала глазами. Она не понимала, к чему он клонит. Эти слова казались ей нелепыми и жестокими — теперь, когда у неё такая беда. Она пришла к нему, почти унижаясь, а он говорил о вещах, которые, по её мнению, не имели сейчас никакого значения. — Тревожилась ли ты за меня, когда я не мог встать с постели после двадцати ударов палками? Тишина. — Этим всё и сказано, — спокойно произнёс он. Он смотрел на неё без гнева, без торжества — только с ясностью человека, который наконец понял. — Когда-то, — продолжил он, — я отдал бы всё, чтобы сделать тебя своей женой. А теперь… ты не нужна мне и даром. Он сделал шаг в сторону повозки. — Прощай, Лили, — добавил он без жестокости и без сожаления. — Не ищи любви там, где её нет. Он поднялся в повозку, сел рядом со своими скудными вещами и коротко велел кучеру трогаться. Колёса медленно заскрипели по камням. Лили осталась стоять у ворот. Она смотрела ему вслед, не в силах понять, как человек, который столько лет любил её молча и преданно, мог в одно мгновение стать для неё чужим — и равнодушным. А Северус, не оборачиваясь, смотрел вперёд — туда, где начиналась жизнь тяжёлая, но без прежних иллюзий.