Часть 16. Человек в чёрном.

Несмотря на то, что Северус не видел отца многие годы, он узнал его сразу. Лицо постарело, осунулось, но не изменилось: та же небритость, те же мутные глаза, в которых всегда таилось что-то ускользающее и неприятное; те же сутулые плечи и тяжёлая, неуверенная походка человека, давно утратившего достоинство, но не смирившегося с этим. Запах дешёвого табака и застарелого алкоголя ударил Северусу в нос, и вместе с ним поднялось всё то, что, как ему казалось, он давно оставил позади. — Что тебе нужно? — спросил он сухо, почти зло. Тобиас попытался усмехнуться — старая, знакомая гримаса, некогда пугавшая его в детстве. — Разве так встречают отца? Но, заметив выражение лица сына, он поспешно изменил тон. — Я слышал, ты сдал экзамен. Лекарем стал… — сказал он уже почти заискивающе. — Вот и пришёл поздравить. Северус медленно выдохнул, словно удерживая в себе вспышку раздражения. — Чушь собачья, — резко ответил он. — Говори сразу, зачем пришёл. — Я что, не могу просто увидеть собственного сына? — раздражённо бросил Тобиас. Северус усмехнулся — коротко и безрадостно. — Тебе не было дела до меня тогда, — сказал он. — И ты всерьёз полагаешь, что я поверю, будто тебе есть до меня дело теперь? Он говорил тихо, но каждое слово ложилось точно и неумолимо. — Я знаю тебя слишком хорошо, — продолжал он. — Знаю даже изнанку твоей гнилой душонки. — Он посмотрел прямо в глаза отцу. — Ты явился сюда, потому что тебе нужны деньги. Сколько ты должен на этот раз? Тобиас замялся, опустил взгляд, и это молчание сказало больше любых слов. Северус с презрением усмехнулся. — Ты совсем не изменился, — произнёс он. — Убирайся. И больше сюда не приходи. Он уже собирался отвернуться, когда почувствовал, как чья-то рука судорожно схватила его за рукав. — Подожди… — голос Тобиаса дрогнул. — Это опасные люди. Они не шутят. Если я не верну долг, они меня убьют. Когда-то, в детстве, этот человек внушал ему страх. Теперь же он вызывал лишь глухое, холодное отвращение. Северус спокойно высвободил рукав. — А мне какое до этого дело? — сказал он равнодушно. — Надеюсь, ты испытаешь хотя бы часть того, что пришлось вынести моей матери. В глазах Тобиаса мелькнула боль — настоящая или притворная, Северус не знал и знать не хотел. — Эйлин… — тихо спросил он. — Как она? Северус на мгновение замер, затем отвернулся. — Катись к чёрту, — сказал он. И, не оглядываясь, пошёл прочь.

***

Гермиона вышла из лавки, не оглядываясь. На улице её уже ждала Минерва. Не сказав ни слова, они быстро смешались с людским потоком главной улицы, где шум, голоса и скрип повозок сливались в одно глухое, утомительное движение. — Госпожа… вы не останетесь? — спросила Минерва, едва поспевая за ней и заглядывая ей в лицо. — Это ни к чему, — ответила Гермиона поспешно, стараясь придать голосу равнодушие. Но Минерва слишком давно служила ей, чтобы не уловить в этих словах сдержанную печаль. — Я буду только мешать. Где Миртл? Разве она не была с тобой? — Снова болтает с тем лавочником, — с досадой и даже упрёком сказала Минерва и кивнула в сторону небольшого прилавка с булочками. За прилавком стоял молодой человек — высокий, худой, почти угловатый, и оттого выглядевший неуклюжим. В его облике было что-то добродушное и простое, хотя большие, неровно посаженные зубы портили общее впечатление. Но Миртл, казалось, вовсе этого не замечала. Она говорила оживлённо, смеялась слишком громко и то и дело вертелась на месте. Любому стороннему наблюдателю было ясно: она кокетничала — и делала это без малейшего стыда, что для девушки из знатной семьи было почти неприличием. — Сестра, мы уходим, — коротко сказала Гермиона, подойдя к ней. И, не дожидаясь ответа, она повернулась и быстро села в паланкин, стоявший у обочины. — А? — растерянно воскликнула Миртл, оборачиваясь. — Так скоро? Но я ещё… — Госпожа, — строго произнесла Минерва. Миртл нахмурилась, но возражать не стала. Иногда Минерва умела смотреть так, что от одного её взгляда становилось не по себе. Забравшись в паланкин, Миртл уселась напротив Гермионы и, взглянув на её замкнутое, словно окаменевшее лицо, сразу поняла: в лавке что-то случилось. Лёгкая, почти детская радость, с которой она только что болтала у прилавка, рассеялась без следа. — Что случилось, сестрица? — тревожно спросила она. — Поедем домой, — тихо ответила Гермиона. По тону её голоса Миртл поняла: расспрашивать сейчас было бесполезно.

***

Несмотря на то, что Гермиона была значительно младше Миртл, как только они вернулись в поместье и остались одни, она не удержалась. — Сестра, — начала она с усилием, словно каждое слово давалось ей нелегко, — ваше поведение сегодня… неприлично. Заигрывать с тем лавочником… это бросает тень не только на вас, но и на всю семью. Если слухи дойдут до вашей матери, до старого лорда… — Мне нет до этого никакого дела, — спокойно, почти устало отозвалась Миртл. Гермиона замерла. В ней поднялось горячее, неприятное чувство — досада, смешанная с гневом. Как можно быть такой беспечной? Такой легкомысленной — и в то же время так жестоко равнодушной к последствиям? — Если вы продолжите это общение… — начала она, но не договорила. — Продолжу, — с вызовом перебила Миртл. — Продолжу, потому что впервые в жизни я счастлива. Впервые кто-то посмотрел на меня без презрения, заговорил без насмешки. Тебе этого не понять. Ты красивая. Даже под вуалью мужчины смотрят тебе вслед. — Миртл… — тихо сказала Гермиона. — Я знаю, что ты скажешь, — поспешно продолжила та, словно защищаясь. — Что он простой торговец, что мы не подходим друг другу, что всё это глупо. Гермиона шагнула к ней и взяла её за руки. — Я лишь хочу уберечь вас от ошибки, — взволнованно произнесла она. — Он может обмануть вас… так же, как когда-то обманули госпожу Эйлин… Имя вырвалось само собой. Губы Гермионы дрогнули, и глаза наполнились слезами. Образ Эйлин — одинокой, сломленной, обречённой — встал перед ней с пугающей ясностью. — Вам просто одиноко, — продолжила она уже тише. — Вот вы и запутались… — Всё не так, Гермиона, — мягко перебила её Миртл. Она осторожно усадила её за чайный столик и села рядом — так близко, что их колени почти соприкоснулись. В этом движении не было ни вызова, ни резкости — лишь спокойная решимость. — Мне давно не шестнадцать, — сказала она. — И даже не двадцать, чтобы идеализировать жизнь. Конечно, я думала о том, что Рори может быть неискренен. Но… взять с меня нечего. Гермиона посмотрела на неё с недоумением. — Мы разорены, — просто пояснила Миртл. — С тех пор как в нашем доме не осталось мужчин, мы едва сводим концы с концами. Поместье приходит в упадок, у ворот каждый день стоят кредиторы. Моя мать — умная женщина, но ей не позволят вести дела семьи. Она на мгновение замолчала, словно собираясь с силами. — Сначала я думала, что она так отчаялась, что решила отдать меня в наложницы Корвену. Но оказалось иначе. Она хочет отправить меня вместе с вами в храм… Думает, что там я буду в безопасности. Что так меня не поймают и не продадут в рабство за долги. Гермиона слушала, не находя слов. Всё, что она собиралась сказать, рассыпалось, потеряло смысл. — Поэтому я не боюсь, что Рори может меня обмануть, — продолжила Миртл. — Даже если это случится, я не пожалею. Потому что он дал мне почувствовать то, на что я никогда не рассчитывала… любовь. Гермиона словно окаменела. Слова Миртл отзывались в ней тревогой и странным, почти запретным восхищением. Это было безрассудно. Опасно. Почти гибельно. И вместе с тем — удивительно смело. — Больше я тебе ничего не скажу, — добавила Миртл, поднимаясь. — Не хочу, чтобы тебя терзало чувство вины. Я лишь надеюсь, что и ты однажды найдёшь своё счастье. Гермиона осталась сидеть у стола, глядя перед собой. Она чувствовала, что только что прикоснулась к чужой правде — страшной, хрупкой и по-своему прекрасной. И от этого на сердце стало ещё тяжелее.

***

Северус вернулся домой поздно. После встречи с отцом он долго не решался идти прямо в поместье и зашёл в чайную, где шум и запахи крепкого настоя, казалось, могли заглушить в нём всё остальное. Ему хотелось напиться до беспамятства — не из веселья, а из той тяжёлой усталости, что приходит, когда рушится долго ожидаемое спокойствие. И надо же было Тобиасу явиться именно сегодня — в день, к которому он шёл так долго и с таким напряжением. Как у него хватило совести прийти? После стольких лет молчания — прийти и заговорить о деньгах. Нет, он ничуть не изменился. Когда-то, ещё мальчиком, Северус пытался понять, почему отец ушёл. Он искал причину в себе, как это часто делают дети, стараясь спасти в своих глазах образ родителя. Может быть, он был слишком трудным, слишком молчаливым, слишком похожим на мать… Но с годами это желание оправдывать исчезло. Теперь он ясно видел: Тобиас был просто слабым человеком — и всегда им оставался. И тут мысль, внезапная и почти непереносимая, заставила его замереть. Он подумал о Гермионе. Разве он сам не собирался оставить её? Разве не убеждал себя, что так будет лучше — для неё? Неужели и отец когда-то думал так же? От этой мысли стало по-настоящему страшно. Когда Северус вошёл в их покои, было темно. Свечи давно догорели, и лишь холодный лунный свет скользил по комнате, выхватывая из полумрака очертания мебели. У стены стояли аккуратно сложенные сундуки — приготовленные к поездке. Через несколько дней она должна была отправиться в храм вместе с Латишей, и этот молчаливый порядок вдруг болезненно напомнил ему о времени, которое неумолимо уходило. На столе всё ещё стоял ужин. Северус остановился, и горечь подступила к горлу: она, должно быть, ждала его весь вечер и, не дождавшись, легла спать. Он увидел её под одеялом — маленькую, хрупкую фигуру, едва различимую в сумраке. Она спала крепко, и дыхание её было ровным. Северус осторожно подошёл, сел на край кровати и долго смотрел на её лицо — спокойное, почти детское в этом лунном свете. Приоткрытые губы казались особенно мягкими и беззащитными. — Спасибо, что пришла сегодня утром… — прошептал он, едва слышно. — Без тебя… я бы не справился. Он наклонился, словно собираясь сказать ещё что-то, но остановился, не решаясь нарушить её сон. Потом легко, почти невесомо коснулся губами её лба, поднялся и так же тихо вышел. И только когда дверь за ним осторожно скрипнула, Гермиона открыла глаза. Сердце её тяжело билось о грудь.

***

Наступил день отъезда. Госпожа Пинс, с присущей ей решительностью, настояла на том, чтобы Миртл отправилась в храм вместе с Латишей и Гермионой. Но их путь не был исключением: примеру главного генерала последовали и другие знатные семьи. Со всех сторон к столице стекались паланкины, повозки, всадники — отцы и матери отправляли дочерей молиться Будде, словно надеясь в общей покорности судьбе найти для себя утешение и оправдание. Гермиона сидела в паланкине, почти не ощущая тряски дороги. Мысли её были сосредоточены на одном. Сквозь лёгкую ткань занавески она иногда украдкой смотрела наружу. Северус ехал рядом, на коне, провожая её до городских ворот. Раньше ей не доводилось видеть его верхом. Он держался прямо и уверенно, и в этой сдержанной, почти суровой осанке было что-то неожиданно цельное и спокойное. Она невольно улыбнулась, заметив, что на нём были те самые сапоги, которые она вышивала для него долгими вечерами. Когда показались ворота, он проехал рядом ещё несколько шагов, затем слегка постучал по борту паланкина. Повозка остановилась. Гермиона приподняла занавеску рукой. Он посмотрел на неё прямо, без обычной отстранённости, и произнёс просто: — Хорошей дороги. Она ответила ему слабой улыбкой, но слов не нашлось. Да и что можно было сказать? К тому времени, когда она вернётся из храма, его уже не будет в доме Принцев. Всё, что ещё связывало их, умещалось в этом коротком мгновении — во взгляде, в неловкой паузе, в том, что осталось несказанным. Паланкин тронулся. Северус остался у ворот, глядя вслед уходящей повозке, а Гермиона, опустив занавеску, вдруг ясно почувствовала: они простились навсегда.

***

До храма женской добродетели было несколько дней пути. Весна уже вступила в свои права по календарю, но в действительности ещё не отвоевала их у зимы: по утрам земля была жёсткой от ночного холода, дыхание стлалось белым паром, а сырой ветер пробирался под одежды, словно нарочно напоминая путникам, что путь их не будет лёгким. Гермиона сидела в паланкине, зябко прижав ладони к небольшой жаровне. Тонкое тепло углей едва доходило до пальцев. Минерва, укутанная в плотную накидку с меховым воротником, тоже время от времени вздрагивала, хотя старалась держаться прямо и спокойно, как подобало женщине, привыкшей заботиться о других и забывать о себе. — Вот, — сказала она наконец, доставая из дорожного мешочка небольшую керамическую баночку. — Господин Северус приготовил вам мазь от обморожения. Нанесите на руки. При его имени сердце Гермионы едва заметно сжалось. — Не печальтесь, госпожа, — тихо добавила Минерва и мягко сжала её руки. — Я написала вашему отцу. Гермиона вскинула на неё удивлённый взгляд. — Как только до стен храма дойдут вести о том, что Северус отрёкся от семьи, он приедет за вами и заберёт вас домой. Слова эти прозвучали как удар. — Ах… зачем? — с испугом проговорила Гермиона. — Зачем ты это сделала? — Я не позволю вам вернуться в поместье Принцев, — ответила Минерва твёрдо, не отводя взгляда. — Старый лорд обманул вас, муж предал. Какая жизнь ждёт вас там? — Если я не вернусь, — возразила Гермиона, и голос её задрожал, — старый лорд поднимет войска. — Рано или поздно ваш отец всё равно узнает, что Северус отрёкся от семьи, — спокойно сказала Минерва. — И тогда он тоже поднимет войска. Боюсь, этот союз с самого начала был обречён. Гермиона опустила глаза. Она знала, что в словах Минервы есть суровая правда, но сердце не принимало её так легко, как разум. Вдруг паланкин резко остановился. От неожиданности Гермиона ухватилась за край сиденья и приподняла занавеску. Впереди теснились другие паланкины, люди переговаривались, но разобрать что-либо было невозможно. — Пойди, разузнай, что случилось, — попросила она. Минерва вышла и вернулась лишь через несколько минут, стряхивая с одежды холодный воздух. — Впереди завал, — сказала она. — Его не расчистить. Придётся ехать в обход. — Разве это не займёт ещё один день? — спросила Гермиона. — Боюсь, что да, — ответила Минерва после короткой паузы. — Я согрею воды и сделаю нам чаю, пока есть время. — Позови Миртл, — попросила Гермиона, чуть помедлив. — Пусть старшая сестра посидит с нами, согреется. Минерва кивнула и выбралась из паланкина. Гермиона проводила её взглядом и снова опустилась на подушки. Ветер за стенками покачивал лёгкие ткани, и паланкин едва заметно поскрипывал, словно убаюкивая. Сначала Гермиона не придавала её отсутствию значения; она смотрела на сизые склоны гор, терявшиеся в туманной дали, и думала о том, как странно быстро человек привыкает к дороге — будто бы именно она и есть его настоящее место. Но минуты шли, а Минерва всё не возвращалась. Тогда в груди Гермионы шевельнулось смутное беспокойство — ещё не страх, но то лёгкое, тянущее чувство, которое предшествует ему, как прохладный ветерок перед дождём. Когда Минерва наконец появилась, Гермиона сразу поняла: случилось нечто недоброе. Лицо её было бледно, дыхание сбивалось, а в глазах стояло выражение растерянности, почти испуга. — Её паланкина нигде нет, — сказала она торопливо. — Я расспросила всех, кого могла, но никто не видел, где они свернули. Может быть, отстали в пути… Надо бы послать кого-нибудь на поиски… — Не стоит, — тихо перебила её Гермиона. Минерва удивлённо взглянула на неё. — С ней всё в порядке, — продолжила Гермиона спокойно. — Просто она выбрала другую дорогу. — Другую дорогу? — переспросила Минерва, не понимая. — Но здесь только две дороги, что ведут к храму… Она осеклась, встретившись с взглядом Гермионы. Что-то в её лице — в её странно ясном, почти светлом выражении — остановило её. Минерва вдруг поняла: речь шла не о дороге, отмеченной на карте. — Госпожа… — прошептала она. — Что вы скрываете? Гермиона покачала головой. — Ничего. Я правда ничего не знаю. Она откинулась на спинку сиденья и едва заметно улыбнулась — не губами даже, а каким-то внутренним движением души. Миртл ничего ей не сказала. И всё же Гермиона чувствовала: так и должно было быть. Мысли её разбрелись, как тропинки в горах. Куда они направились? Что ждёт их впереди? Будет ли Миртл сожалеть — или, быть может, впервые вздохнёт свободно? Ответов не было, и в этой неопределённости таилась не тревога, а странная, почти сладкая тишина. Она вдруг представила себя на месте Миртл — свободную, счастливую. Просто идущую вперёд, куда зовёт сердце. И на краткий, ускользающий миг жизнь показалась ей удивительно ясной и прекрасной. — Будь счастлива, сестра, — прошептала она, глядя сквозь занавеску на бескрайние горы и тёмные полосы лесов, уходящие вдаль. Где-то там, за этими перевалами, начиналась другая история. Не её — но всё же такая близкая, что от этого на душе становилось теплее.

***

Паланкины тронулись вновь и шли без остановки до самого вечера. Дорога оказалась тяжёлой и изнурительной. Холод, несмотря на весенний месяц, пронизывал до костей; тело ломило так, будто каждая неровность пути отзывалась в нём отдельной болью. Гермиона с удивлением подумала, что даже долгая дорога из отчего дома в поместье Принцев, когда сердце её было полно тревоги и неопределённости, не казалась ей столь мучительной, как этот путь — к богом забытым горам и храму, скрытому от мира. Страдание, долго сдерживаемое, делало её раздражительной, хотя внешне она оставалась спокойной и сдержанной. Она почти не говорила, отвечала коротко и лишь иногда закрывала глаза, надеясь, что это облегчит усталость. Но вот, наконец, паланкины остановились. Стражники развели костёр неподалёку от дороги; кто-то принёс дичь, пойманную по пути, и вскоре воздух наполнился тяжёлым запахом дыма, сырого мяса и лошадей. Вечер опускался быстро, и красноватый свет огня выхватывал из темноты лица, оружие, клочья пара, поднимающиеся от горячей пищи. Минерва помогла Гермионе спуститься с повозки. Та повела плечами, стараясь размять затёкшую спину, и на мгновение закрыла глаза, прислушиваясь к собственному телу, как человек, вернувшийся из долгого и утомительного пути. В этот миг к ним подошла молодая женщина с рыжими волосами, и Гермиона сразу узнала её. — Я слышала, вы искали свою родственницу, — начала она неуверенно. — Лицо вашей служанки показалось мне знакомым, вот я и решила узнать, всё ли у вас в порядке. Вы ведь жена Северуса… Мы как-то виделись в лавке господина Слагхорна. Меня зовут Лили. — Да, я вас помню, — ответила Гермиона. — Простите, что тогда нас не представили как следует. Меня зовут Гермиона. Голос её неожиданно дрогнул, и она сама удивилась этому. Несколько мгновений она смотрела на Лили — красивую, свежую, с живыми глазами и тем особым спокойствием, которое бывает у людей, уверенных в завтрашнем дне. Чувства, поднявшиеся в ней, были смутны и противоречивы; она не успела их разобрать, как тут же вспомнила о приличиях и предложила: — Поднимайтесь в паланкин, выпейте с нами чаю. Я не знала, что вы тоже направляетесь в храм. Когда они расселись, Лили с благодарностью приняла чашку из рук Минервы. Манеры её были мягкими, почти безупречными, и всё же присутствие этой женщины странным образом стесняло Гермиону. Каждый её жест, каждое слово отзывались внутри не сочувствием, а тихим, упрямым раздражением, которому она не находила объяснения. — Видите ли… — начала Лили и смущённо опустила глаза. — Дело в том, что я беременна. Произнеся это, она глубоко и радостно вздохнула, словно делилась тайной. — У нас с мужем долго не было детей, — продолжала она. — Поэтому я еду в храм, чтобы воздать Будде благодарность. — Это действительно радостная весть, — сказала Гермиона, стараясь говорить ровно и приветливо. — Но не скажется ли дорога на вашем положении? Вам следовало бы поберечь себя. — Вы очень добры, — ответила Лили с мягкой улыбкой. — Но я сама настояла на этом путешествии. Радость моя была слишком велика. Лили говорила ещё, но Гермиона слушала уже вполуха. Усталость, холод, мысли о Миртл, о доме, о будущем, которое терялось где-то за горами, сделали её душу глухой к чужому счастью. Слова Лили проходили мимо, не оставляя следа, и лишь иногда отзывались внутри смутным, почти болезненным раздражением — не направленным против самой Лили, но против жизни, которая так щедро раздавала одним и так скупо — другим. Она молчала и думала о том, как странно переплетаются человеческие пути: кто-то едет в храм с благодарностью, кто-то — с надеждой, а кто-то — лишь потому, что иного пути ему не оставили. Но вдруг в самом воздухе что-то переменилось. Это было трудно определить словом: не звук ещё, не движение, а скорее внезапное, почти телесное чувство тревоги, от которого сжалось сердце. Гермиона насторожилась. Снаружи послышался странный шорох — не тот обычный, дорожный, к которому она уже успела привыкнуть за день пути, а какой-то рваный, беспокойный, словно лес вокруг внезапно ожил. Она приподняла занавеску — и в тот же миг о борт паланкина с глухим ударом стукнулось человеческое тело. Это был стражник. Стрела, вонзившаяся ему в грудь, ещё дрожала. Глаза его были широко раскрыты, но в них уже не было жизни. Раздался крик. Потом ещё один — и сразу десятки голосов, женских, пронзительных, сорвавшихся от ужаса. Девушки бросились врассыпную, кто куда, но бегство оказалось невозможным: из темноты выныривали люди с лицами, перевязанными чёрными платками, хватали их за руки, за волосы, грубо валили на землю. Гермиона резко отпрянула от окна, не успев даже осознать, что произошло. Сердце колотилось так, что, казалось, его слышно всем. Она хотела закричать — но не смогла выдавить ни звука. В следующее мгновение в паланкин ворвались несколько мужчин. Их движения были быстрыми и увереными, словно они давно привыкли к такому делу. Её схватили, потянули наружу; ткань платья рвалась, плечо обожгло болью. Она смутно слышала, как её зовёт Минерва, слышала крики Лили. Всё смешалось, поплыло перед глазами: огонь костра, тени, лица, чьи-то руки. Мир сузился до резких толчков и страха, не имевшего уже формы. — Это все, — резко сказал чей-то голос. Девушек выстроили в ряд. Они жались друг к другу, дрожа от холода и ужаса. Кто-то плакал навзрыд, кто-то стоял неподвижно, словно лишившись чувств. Одна из девушек осела на землю, и никто не обратил на это внимания. Гермиона мельком увидела Латишу. Та вдруг выпрямилась и с отчаянной дерзостью выкрикнула: — Да вы хоть знаете, кто я такая? Я дочь министра! Ответ последовал мгновенно. Пощёчина была такой сильной, что Латиша упала на колени. Раздался сухой, почти безразличный голос: — Ещё одно слово — и я вырву тебе язык. Поняла? Латиша торопливо закивала, прижимая руку к щеке. Её дёрнули вверх, и она, шатаясь, встала на ноги. — Так ты дочь министра Шеня? — спросил кто-то. Из глубины леса вышел человек в чёрном. Он шёл медленно, не торопясь, словно знал, что здесь всё уже принадлежит ему. Подойдя к Латише, он взял её за подбородок и, небрежно повернув лицо из стороны в сторону, всмотрелся. Латиша судорожно сглотнула и кивнула. — Невестка старика Принца, — продолжил он. — А это значит, что здесь есть и вторая. Латиша молчала, но глаза её скосились в сторону. Человек в чёрном проследил за её взглядом. Когда его тёмные, неподвижные глаза остановились на Гермионе, колени у неё подкосились. Она едва удержалась на ногах. — Нашёл тебя, — прохрипел он и хищно оскалился. Он подошёл ближе, заслонив собой свет костра, и Гермиона вдруг ясно поняла, что никогда прежде не знала такого страха — не резкого, не панического, а глубокого, вязкого, лишающего воли. Он опустил маску. Лицо его было страшно не уродством, а выражением — холодным, цепким, змеиным. — Что прикажете делать, господин? — почтительно спросил один из его приспешников. Человек в чёрном помолчал, словно наслаждаясь этим мгновением, впитывая в себя их ужас. Потом лениво произнёс: — Этих двоих оставь. Остальных — можете продать. Среди девушек раздался отчаянный плач, перешедший в стон. — Хотя нет, — вдруг громогласно добавил он, и тишина мгновенно сомкнулась. — Они ведь направлялись в храм женской добродетели, просить Будду о потомстве. Будем считать, что боги услышали их молитвы. Он рассмеялся — низким, страшным смехом. Его подхватили другие. Смех смешался с криками отчаяния и плачем, и в этом звуке Гермионе почудилась сама преисподняя.