XX Фенечка

Он попытался отвлечься на калибровку — не получилось сконцентрироваться в достаточной мере. Попытался поспать — не вышло, вместо сна перед глазами сами собой рисовались тревожные яркие узоры, трансформируясь чёрт знает во что. Для тактика, для солдата, выживающего за счёт предсказуемости и расчёта, гет на корабле — ходячий ужас. Поднявшись в самой середине ночи, он вышел в столовую и увидел вторую причину своего раздражения — Тейна. Дрелл сидел в глухом одиночестве перед стаканом с водой, а пальцы его медленно перебирали какую-то детальку, крутя её на костяшках. Налив себе антча, Гаррус молча скользнул на место напротив. Спокойный, внешне почти безмятежный Гаррус с плотно сжатыми мандибулами; весь он напоминал сплошное неживое изваяние в своей непреклонной сдержанности. Внутри же всё клокотало. Злость была проста сама по себе, проще некуда — из-за проклятого гета… Но была и другая злоба, тоньше и острее. Если бы за Шепард пошёл кто-то другой — Заид, Грюнт, даже Джокер — он бы списал на идиотизм. Но спокойный, безжалостный дрелл, видящий подвох за четыре шага — его союзничество в этом безумии ошибкой быть не могло. Это должен быть осознанный выбор, который Гаррус понять не мог. — И как тебе наш новый пассажир? — спросил Гаррус, разглядывая багровую жидкость в своей чашке: — Интересный. Не опасный. Не полезный. Интересный. — Ты когда-нибудь замечал, как сильно геты похожи на кварианцев, Гаррус? Внешне. Тихий вопрос снёс с накатанной колеи. Гаррус откинулся на спинку стула, мысленным взором вызывая образы. Да. Всё так. Каркас. Пропорции. Обратный коленный сустав. Объём грудной клетки… — Любопытно, — протянул Тейн. — Ты был за активацию из любопытства? — Не только. — Прекрасное основание для того, чтобы поставить под угрозу жизни экипажа, — почти-спокойно отрезал Гаррус. — «Не только». Звучит философски. Жаль, философия не остановит взлом корабельных систем. Тейн ответил не сразу. Он закончил перебирать детальку, положил её рядом со стаканом и сцепил пальцы в замок. Открылись двери лифта — бормоча что-то себе под нос из кабины вышел Мордин, а вслед за ним топала Джек. Профессор лишь на ходу кивнул обоим ночным посетителям столовой и скрылся за дверью медотсек. А Джек подошла к столу, скрестив руки на груди. — О, ужас, — протянула она, окидывая их обоих насмешливым взглядом. — Опять эти мрачные рожи советами обмениваются. Над чем в этот раз голову ломаете? Надбровные пластины Гарруса едва заметно шевельнулись. — Над твоей же безопасностью, как ни странно… — Забей, не интересно, — она махнула рукой, отрезая любое продолжение. Её внимание было приковано к медотсеку. — Куда интереснее, что сейчас мне вживят эту дрянь, — указала она на место установки импланта в затылке, — и я смогу такое воротить, что вам всем мало не покажется. Она явно была на взводе, источая энергию осязаемую, почти агрессивную. — Не боишься последствий? — спросил Гаррус. — Может выйти боком. Джек фыркнула. — Да насрать. Лишь бы убивать стало проще. Всем спокойной ночи, или что тут у вас. И она скрылась за дверью. Окошко в медотсек стало непроницаемым, отрезая любое наблюдение. Гаррус перевёл взгляд обратно на Тейна. — Ты злишься, — произнёс дрелл, как только столовая вновь погрузилась в тишину. — Это честно. Страх за экипаж, за галактику — достойная злость. — Ты не ответил. Ответ такой сложный, или его просто нет? — Я сомневаюсь, что ты сможешь его понять в той мере, в которой он заслуживает понимания, — проговорил Тейн. — Это не оправдание. — Я и не должен перед тобой оправдываться. — Должен, — заявил Гаррус. — Когда ты поддержал её решение, ты перестал быть просто членом экипажа. Ты взял на себя долю ответственности за корабль и каждого, кто на нём находится. Солидарность с командиром в таком решении — это активное действие. А если для этого действия нет рациональной базы, которую можно, ну… хотя бы сформулировать… то твоё решение — пустышка. А если решение — пустышка, то и ответственности за него — ноль. Всё просто. Получается, ты либо безответственный, либо слепой. Какая из этих ролей тебе больше подходит, Тейн? В воздухе повисла тяжёлая пауза, нарушаемая лишь едва слышным гудением Нормандии. — Хорошо, Гаррус, — наконец сказал он спокойно. — Замечал ли ты — всё, что Шепард делает по наитию, вопреки всему разумному, советам, цифрам… срабатывает? Не просто получается, а срабатывает с той же неотвратимой точностью, с какой… упадёт камень, если его отпустить? — Тейн ненадолго замолчал, опустив взгляд на собственные руки. — Она идёт против течения, и течение внезапно меняет русло, чтобы нести её. Каждый раз. Гаррус почувствовал, как по его спине пробежал холодок. От отвращения к тому, куда клонится мысль. — Хочешь сказать, в этом вопросе ты руководствовался… верой? Тейн надолго замолчал, затем медленно перевёл на него свои огромные, тёмные, ничего не отражающие глаза. — Я поставил на то, что она — ось. Точка, вокруг которой кристаллизуется реальность в моменты кризиса. Это не везение, Гаррус, — низко, монотонно говорил Тейн. — Всё, что происходит с ней, и уже довольно давно, — это аномалия, переходящая в закономерность. А закономерность… на что похожа закономерность, встроенная в самую ткань хаоса? — Гаррус молчал, мандибулы неподвижны. — На замысел. Гаррус с трудом сглотнул. В рациональной, материальной вселенной Гарруса Вакариана, где он жил и воевал, для таких понятий не было места. — Ты что… верующий? — Это не имеет значения. — И во что ты веришь? Что Шепард… — он сделал паузу, подбирая слова, — …что? Что она — избранная? Пророк, или вроде того? — Я верю, что она спасёт всех нас, — просто ответил Тейн. — Даже методами, которые выглядят как абсурд с любой точки зрения. Тейн медленно отпил из стакана и продолжил: — Вряд ли кто-то из нас здесь и сейчас может предположить, как именно повернётся история благодаря тому, что она не пошла на поводу у страха перед неизвестным. Гаррус фыркнул и поднялся. — Легко могу предположить. Прямо сейчас накидаю десяток сценариев, и в девяти из них мы все мертвы. Твоя вера — статистическая погрешность, которая когда-нибудь кончится. Тейн лишь улыбнулся своей странной улыбкой и снова взял в руки детальку, прокрутил её на костяшках. — Возможно. Но пока камень падает, Гаррус. Пока он падает. Гаррус взял чашку, развернулся и ушёл, оставив дрелла в пустой столовой. # В отсеке батарей Гаррус разложил на промасленной ветоши разобранную до винтика Вдову. Каждая её деталь с чётким местом и функцией, благостный предсказуемый цикл закономерности, в котором результат зависел только от его рук и монотонной работы. Стоило погрузиться в винты, пружины и мир центрального компьютера, как тревога в голове притихла. Дверь с тихим шипением открылась за спиной, на мгновение Гаррус ощутил всё и сразу: пропади пропадом эта проклятая железяка, он так соскучился; вся эта история не стоит и пары минут, проведённых в этой яростной пропасти из тревог и переживаний; к чёрту всё, пусть всё идёт к чёрту, лишь бы упереться в её волосы и нюхать; это не Шепард, это не её запах; это Тали, от неё пахнет инженерным отсеком — статикой, железом и нотками табака, которыми тянет от прибежища Джек; его мнение целиком и полностью проигнорировалось Шепард, и никакой запах волос не сотрёт это пренебрежение. — Я… не помешаю? — Входи, — он кивнул на ящик с инструментами напротив двери. — Присаживайся. Если не боишься испачкаться. Я там днём масло пролил. Она осторожно присела на край ящика, положила руки на колени и долго молчала, пока Гаррус продолжал собирать ударно-спусковой механизм. — Иногда её позиция… — она замялась, подбирая слово. — Доводит до истерики. Прям хочется… не знаю, кричать. Или… ударить её. Гаррус. Хотелось её ударить. Ужасно, да? — Я очень любил свою сестру, — задумчиво произнёс Гаррус. — Это не мешало нам драться всё детство за любой пустяк. Тали слабо улыбнулась. — Это… мило. В каком-то турианском смысле. — Это факт, — он пожал плечами. — Хотеть кого-то одновременно и придушить, и чтобы он был всегда рядом… Наверное, в нашем изощрённом мире это и есть высшая степень… привязанности. Или проклятия, — немного помолчав, он добавил: — часто это одно и то же. За спиной снова надолго стихло. Гаррус оглянулся через пару минут, чтобы убедиться: Тали всё ещё здесь. Приобняла себя за плечи, словно замёрзла, и просто молчала. Пускай. Вернувшись к винтовке, он прошёлся ветошью по каждой разложенной детали. — Я не жалею, что вернулась, — наконец сказала Тали. — Хочу быть здесь. С вами. С ней. С тобой. Это… мой дом. Но каждый раз, когда она так легко перешагивает через то, что для нас важно… Я чувствую, как будто меня вышвыривают в пустоту. Как будто наша боль, наш страх, наш опыт — для неё просто… что-то, что можно проигнорировать. Раздражает. Очень. Гаррус перестал протирать деталь. Слушал. — Мы живём… вот так, Гаррус. Рождаемся и умираем, не почувствовав ветра на коже. Вся наша культура, наши песни — грёбаное угасание в металлических гробах. И этот… этот памятник нашему падению сейчас бродит по Нормандии! Ты понимаешь?! Потому что ей… ей просто… интересно. Гаррус вздохнул глубоко и шумно. Обернулся, посмотрел на её сгорбленную фигуру и понял, что жутко устал от всей этой ситуации, хотя она в его жизни всего ничего. — Спасибо, Гаррус, — произнесла она. — За то, что… ну. В переговорной. Я не думала, что кто-то… так вступится. Обычно все сразу замолкают, когда она так смотрит. — Не стоит, — он отвёл взгляд и снова взялся за Вдову. — Я бы не стал тебя поддерживать, если бы не разделял твоё мнение. Поднявшись, Тали постояла немного позади, заглядывая через плечо на винтовку, и сказала, подойдя к двери: — Тогда мне просто повезло, что наше мнение совпало. Пойду. Смотри, не протри винтовку до дыр. Дверь закрылась. Как ни пытался Гаррус вернуться к сборке, но магия ритуала оказалась разрушена. Вместо чётких линий деталей и медитативной разгрузки для мозга перед глазами стояла измученная Тали и безмятежная, неумолимая Шепард. В ту ночь он спал урывками, ворочаясь на своих одеялах. Снилось, будто по венам Нормандии вместо слепящей энергии течёт чёрная слизь, а он носится по коридорам, пытаясь перекрыть клапаны, но те отказываются подчиняться, пока СУЗИ вместо нормального языка начинает использовать щёлкающие гетовские звуки. Бред какой-то. Утром он с головой ушёл в работу — сегодня был один из тех дней, в которые он и Заид тренировали инженеров и механиков, устраивая им интенсивный курс выживания. — Представьте, что противник уже на борту, — вещал он нестройной толпе. — Вынужден напомнить — из-за тебя, Гольдштейн — что ваша задача не геройствовать, а найти безопасное место, доложить обстановку и выжить. Ясно? Без героических смертей. Итак… Заид, давай начнём как в прошлый раз… Он показывал приёмы, поправлял стойки, отвечал на вопросы — деятельность приятная, требующая полной концентрации, безусловно радовала. Пришлось вытравить мысли о гете, о Тейне, о ней. Оставалось только прекрасное здесь и сейчас. Укол в груди получился крепкий и внезапный, стоило краем глаза увидеть её движения в дальней части отсека. Шепард и Тейн отрабатывали связки ближнего боя. Шепард… в своей простой майке, и волосы её, завязанные в длинную косу, расплелись после нескольких особо резких движений и теперь вздымались и опадали с каждым разворотом как огненное знамя. Она засмеялась, ловко уходя от захвата Тейна, и была так удивительная красива… Кольнуло в груди вполне ощутимо. Злость отступила, оставив после себя усталую пустоту и мысль: А может, я и правда зря? Может, она видит что-то, чего я не вижу? Он уже мысленно передавал ребят Заиду, собираясь подойти — не извиняться, нет, но… сказать что-то. Перезагрузить их обоих. Взгляд, притянутый движением, скользнул вверх, на большое окно, ведущее на четвёртую палубу — по коридору плавно перемещался металлический силуэт. Тренировка внезапно стала лучшим в мире процессом; Гаррус развернулся к группе ребят и гаркнул: — Хотторш! Думаешь, Коллекционеры будут ждать, пока ты удобно устроишься?! Ещё раз, с начала! И быстрее! # Тело после тренировки ныло от усталости, а голова его наконец-то показалась пустой и тяжёлой. Измотал себя до изнеможения, до звенящего отсутствия, в котором даже злость преобразовалась в фоновый шум. Сознание поплыло, и он повалился на одеяла, не снимая комбинезон; стоило коснуться подушки — накатил сон, не принёсший никакого покоя. Ему снилась кожа. Тёплая, живая кожа, нежно, почти неосязаемо скользящая по его лицевым пластинам. Прикосновение двигалось от скулы к мандибуле, и всё тело его, напряжённое даже во сне, отозвалось на него резкой дрожью. Потом губы. Её губы, мягкие и влажные, упирались в твёрдый угол челюсти, а частое, глубокое дыхание обжигало все чувствительные места. — Гаррус, — выдохнул голос, — иди ко мне. Гаррус, пожалуйста, иди ко мне… — Когда ты просишь... Она раздражала. Чёрт возьми, даже здесь, в этом бесплотном царстве, он помнил про проклятую железяку; про ослепляющее, безумное упрямство Шепард. Но его руки, предатели и глупцы, уже спешили по её телу — по изгибу спины, по рёбрам, талии, опускаясь ниже — в остром желании обнять, прижать, вонзить пальцы в её рыжие волосы и больше не отпускать. И он тараторил, прижимая её к себе так крепко, что, казалось, сломает, пока изо рта рвалось горячее и горькое: «Ты раздражаешь меня в каждой клеточке тела, ты понимаешь? В каждой! Духи, как же ты меня раздражаешь… Но я тебя не отпущу, слышишь? Шепард… Ты слышишь?!» Он проснулся от собственного шёпота, крепко-накрепко обнимая скомканное одеяло. Сердце колотилось во всём теле. Гаррус резко поднялся, в тишине батарей почти физически слыша эхо её голоса. Мозг, ещё не до конца проснувшийся, требовал действий. Активировал омни-инструмент. Проверил диалог. Ничего. Конечно. Ещё бы она писала. Вдруг обнаружил, что уже куда-то идёт по холодному полу, и остановил себя у самых капсул для сна мысленной пощёчиной — И что это? Я пойду к ней? Он посмотрел вниз на свои предательские ноги, унёсшие его уже в конец коридора. Вы куда меня ведёте? — мысленно зарычал он на них. Нет. Он заставил себя вернуться в отсек батарей и включить свет. Я не готов закрыть глаза на гета, — твёрдо сказал он сам себе, садясь на ящик. Нет. Необходимо оставаться честным с самим собой. Плевать на гета. Плевать на него, Духи. Я не готов закрыть глаза на то, что моё мнение оказалось пустышкой. С чего ты вдруг решил, младший, что имеешь право осуждать решения командира? — до ужаса натурально поинтересовался голос отца. А правда, с чего это… С того, что решения — глупость, — твёрдо одёрнул он себя. Руки, всё ещё дрожащие от остатков сна, всё ещё чувствующие прикосновение к коже, разложили промасленную ветошь на столе. Гаррус достал старомодный, надёжный Фестон с тяжёлым прикладом, требующий грубой силы и терпения, и взялся за него с таким усердием, будто хотел стереть в порошок не металл, а собственную настырную, унизительную потребность. Или глупость. Или упрямство. Что-то он однозначно пытался стереть. # Прошло немало времени, прежде чем двери за спиной открылись, и рецепторов коснулся её запах; сердце тут же подскочило, грубо выбившись из рабочего ритма, из правой руки выпрыгнула промасленная пружинка. — Знаешь, ты мог бы и сам заглядывать ко мне, — прозвучал за спиной её голос. — Кхм. Не хочу напрашиваться, — бросил он в ответ, стараясь вложить в голос максимальную небрежность. Получилось неестественно. — А я хочу, по-твоему? — Шепард вошла в отсек, подошла к перекладине с технической оснасткой. Её взгляд скользнул по знакомым стенам, по подушке с базы Призрака, задержался на одеялах, сбитых в неряшливую кучу. — Так что тебе мешает? — Может, субординация накладывает свои отпечатки, — протянул он первое, что пришло в голову. Отмазка. Глупая и прозрачная. — То есть, ты можешь флиртовать со мной на заданиях, недвусмысленно приближаться на людях, критиковать меня при команде, но не можешь подняться на долбаном лифте этажом выше без приглашения? — Да когда я тебя критиковал?! — надавил Гаррус, так и не обернувшись. Ещё одно движение. Ещё одно. Винтовка была почти готова. — Вчера? В переговорной? — её голос прозвучал удивлённо-игриво. — Так. Стоп. — Стоп? — Да. Минуту тишины. С твоего позволения. Он закончил с последними деталями и отложил винтовку на ветошь, наконец поворачиваясь к ней всем корпусом в полной готовности выложить каждый аргумент, каждую каплю своей правоты. Шепард стояла, облокотившись о перекладину, и не было на ней обычной футболки и широких штанов — на ней было чёрное, простое и оттого убийственное платье. Тонкая ткань облегала её, как вторая кожа, повторяя каждый изгиб, каждую линию тела, что преследовало его и на яву, и во снах, и в ярости, и вообще всегда. Высокий квадратный вырез подчёркивал хрупкость ключиц и пышную линию груди. Талия, которую он мог бы охватить двумя ладонями, резко контрастировала с плавным, соблазнительным изгибом бёдер. Ткань заканчивалась чуть ниже колен, открывая голые, удивительно уязвимые на вид ноги. Босиком. Шепард была босиком. Бледные, почти сияющие в полумраке отсека стопы стояли прямо на холодном металле пола. Роскошная, намеренно женственная Шепард с её распущенными волосами абсолютно не вязалась с отсеком батарей, тем не менее стояла в нём, именно такая, и именно такой её вид ударил по сознанию наотмашь. Он смотрел, как при дыхании ткань на груди слегка колышется. Видел, как свет от экранов скользил по отдельным участкам тела, очерчивая то, что пальцы так отчаянно жаждали ощутить. Всё в ней в этот момент было вызовом — и её усталая, обречённая решимость, и эта немыслимая, тихая дерзость — прийти к нему вот такой. Все слова, выстроенные в чёткий ряд, рухнули на полпути от разума к голосовым связкам. Мозг отчаянно пытался вернуться к гетам, к принципам, к чувству оскорблённого достоинства, к отцу с его вопросом и внезапной виной, что полез в то, во что права лезть не имел, но ощущал, что обязан… Всё рухнуло. — Кажется, тебе не нужны были… болванки без мнения? — ухватился он за спасительное воспоминание, и голос дрогнул на первой же фразе. Тень улыбки тронула её губы. — Так с каких пор… — он сделал паузу, сглотнув. Соберись. Скажи о гетах. Скажи о доверии! Скажи о… чём-то-там… — С каких пор ты решила, что можешь вот так просто… приходить сюда… и выглядеть на все сто? Шепард усмехнулась, приподняв бровь. — Ой ли? — Просто… — он сдался, позволив взгляду провести по ней открыто, с голодным вниманием, которое так отчаянно старался подавить. — Невозможная, Шепард. Ты невозможная, и я уже не уверен, в хорошем ли смысле. — Ого! — улыбка озарила её лицо. — Гаррус! Да ты сдулся, как шина. А если я всегда буду так наряжаться, вообще перечить перестанешь? — Нет, — быстро ответил он, и в его тон на миг вернулась привычная суховатость. — Я никогда не перестану тебе перечить в моментах, когда ты идёшь против здравого смысла. — Какой ты странный. Ладно. Попробуй, давай, — Шепард сложила руки на груди, и только сейчас Гаррус заметил в её пальцах смятую бумажку. Конверт? — Скажи, что думаешь. Я послушаю. Гаррус глубоко вдохнул, смотря на неё, и чувствовал, как последние остатки гнева тают, как снег под жаркими лучами. — Шепард, — начал он. — Мне было… важно. Чтобы ты услышала меня. Но тебе было абсолютно плевать… — Не абсолютно. — И это… — он искал слова, но не находил. Вместо этого спросил: — Почему Тали может вскипеть, развернуться, пнуть стул, уйти, сказать тебе что угодно, а от меня ты ждёшь только молчаливого согласия? Прежде, чем ответить, Шепард поджала губы, нахмурилась, будто взвешивала, с какой стороны подойти к ответу, чтобы не шандарахнуть им так, как умеет только она. — Как думаешь, Миранда может позволить себе взмахнуть руками? Материться? Убежать, прибежать? — Материться — вполне, и весьма изящно. — Миранда прирождённый лидер, — отрезала она совершенно серьёзно. — Рано или поздно за ней пойдут люди. Она опытна, умна, хитра. Она хороший тактик. И ей ой как далеко до тебя, Гаррус, — он сглотнул, крепко прижав мандибулы. — А Тали — девочка. — Продолжила Шепард. — Вспыльчивая, импульсивная. Она не скрывает эмоций. Возможно, это особенность её менталитета, её народа, я не знаю. Но она не лидер. Ни на человеческом, ни на турианском корабле она не поднялась бы выше помощника инженера по какой-нибудь технической лабуде. Слишком высокие требования к дисциплине. Поэтому… да, мои требования к тебе — другие. Выше. Мне… неприятно видеть, когда ты опускаешься до уровня… этого… идиотского уровня. Хоть я и понимаю причину. Вы из разных категорий. Тали может позволить себе крик. Ты — нет. От тебя я жду аргументов. И я их услышала, спасибо. Очень взвешенные, рациональные аргументы. Но мой выбор был иным. — И тебе было плевать на эти аргументы. — Не плевать, Гаррус. Я их взвесила. И приняла другое решение. На это ты так злишься? — Само собой. — А ты можешь… отложить эту злость? Гаррус ожидал чего угодно, кроме подобного вопроса. Спора, попытки доказать свою правоту, но не этого. — Я знаю, что между нами проблема, — продолжила она. — Что ты оскорблён. И по-хорошему нам нужно это обсудить, всё разложить. Но я не знаю, сколько у нас времени. До Омеги-4. Может, завтра. Может, через час. А я просто… я хочу провести его с тобой. Ты сможешь отложить это? Хотя бы ненадолго? Просто уделить время… нам? Дрогнув мандибулами, разглядывая синяки под глазами и беззащитную линию плеч, Гаррус медленно выдохнул, почувствовав, что действительно может. Может взять и закрыть глаза на то, что передовой фрегат таскает на себе платформу гетов, опаснейших созданий последних четырёх веков, которые сначала устроили геноцид целого народа, а потом атаковали Цитадель. Да, готов отложить, невзирая на тот факт, что каждый встреченный им в жизни гет пытался его убить. И её, между прочим. Готов отложить, как и мысль о том, не это ли безумие - закрывать на подобное глаза? Он шагнул вперёд, протянул к ней руку и притянул к себе достаточно близко, чтобы разглядеть мелкие пятнышки веснушек на переносице. И достаточно близко, чтобы уловить запах — под тонкими нотами её аромата витала сладковатая, терпкая примесь. Алкоголь. Мартини, если он не ошибается. Значит, она пришла сюда не на голом импульсе. Готовилась? Нервничала? В платьях Шепард всегда нервничала, это он знал. Искала смелости? Шепард… Геты, Жнецы, всё ушло, стоило крепко обнять её. Обхватив руками покрепче, прижимая к себе Гаррус подумал, какая же абсурдная у него жизнь: и в голову бы никогда не пришло, что он будет так долго и усердно вертеться вокруг женщины, которая вызывает в нём такую бурю эмоций. Не просто влечение — а грандиозную, всепоглощающую жажду телесного соприкосновения, подпорченную чудовищным страхом перед их отличиями, перед их непохожестью. Они оба боялись, что это будет ужасно. Что это испортит… ну, всё? Вообще всё. Что сможет разрушить дружбу, уничтожить бережную связь, возведённую годами по кирпичику. Даже несмотря на то, что они уже немного изучили друг друга, и, очевидно, оба остались удовлетворены, следующий шаг казался сейчас каким-то абсолютно недостижимым. Духи, если бы кто-то сказал ему когда-нибудь, что девушка, от которой у него напрочь сносит башню, будет так долго нежиться в его объятиях без какого-либо логического продолжения… Без сомнений, он бы решил, что это чья-то шут… она ударила его. Стоп. Что? Гаррус вернулся из размышлений в мир живых, чтобы полноценно осознать — Шепард легонько стукнула его в плечо. — Это мне за-а…? — За субординацию. Что это значит вообще? НАКЛАДЫВАЕТ ОТПЕЧАТКИ, — Шепард весьма точно сымитировала его интонацию. — Меня это разозлило. Будто я пользуюсь положением, и всё между нами… получается по-моему. Что-то вроде. — А. Нет. Это… ошибочный вывод. — Уверен? — Абсолютно. Ты… самый близкий мне человек. Друг. Напарник. И… ну. В общем. Да, скорее всего я бы не решился завоевать твоё внимание, не сделай ты тысячу предварительных намёков. Но не от того, что не испытываю к тебе тёплых чувств, а потому что не уверен, что заслуживаю быть… Рядом. С такой… с таким человеком, как ты. Ты знаешь моё мнение на этот счёт. Шепард кивнула, раздумывая над сказанным. — Ну, ладно. Приятно слышать. Гаррус погладил её по плечам, приблизился, опустил руки на талию. Гораздо нежнее, чем он привык, значительно шире. Плотнее и мягче. Он хочет отвыкнуть от других талий, и привыкнуть к этой. Ничто в Гаррусе не скучает по другим талиям, другим запахам, другим женщинам. Нет и нет. В этом можно быть уверенным. Он наклонился к её ушку и прошептал, виртуозно играя своими субгармониками: — Не считая страха перед увольнением, в случае, если откажу тебе. — Гаррус… Весёлая и задорная улыбка отразилась на турианском лице. Шепард скорчила недовольную гримасу. — Ты ведь не позаимствовала это у Миранды? — спросил он, чуть отстраняясь, чтобы получше её рассмотреть. Потрясающее платье. Потрясающие формы. Просто… — Отняла в честной битве. П-ф-ф! Шкаф. Гаррус. Он безразмерен. Не удивлюсь, если однажды обнаружу, что саларианская семья арендует его, как квартиру, — она недовольно моргнула, наморщив носик, и Гаррус поймал себя на мысли, что именно этот напиток делал её такой: чуть более беззаботной, чуть более болтливой. На первой Нормандии после пары бокалов этого напитка она щебетала, как птичка, заливалась колокольным смехом и глаза блестели тепло, нежно. — Честное слово, — продолжила она, — моя одежда занимает две полки левой его половины. Трата драгоценного пространства. Платье лежало в самой дальней части, которую раньше я даже не открывала. А ещё этот аквариум… — она прервала речь на попытку справиться с настырным порывом зевнуть. Не получилось. — И светлые стены. — Закончила она. — И каков повод? — Перехватила инициативу. А на свидании надо быть красивой. Вот. — Шепард пожала плечами, как бы говоря «ничего не поделаешь, таковы правила», и Гаррус задумчиво погладил свою раненную мандибулу. — На подарок. — Она резко протянула руку с небольшим конвертом из плотной бумаги, уткнув её в грудную пластину. Гаррус не сдержал довольной улыбки. Ещё один подарок от Шепард… До антча и чашки ему последний раз дарили подарок на день рождения, в далёком-далёком детстве. То была сестра. Испекла ему пирожное и нарисовала рисунок. Так нервничала — будучи совсем маленькой и безоглядно влюблённой в старшего брата — что уронила пирожное, пока чересчур торопливо к нему бежала, и Гаррусу пришлось вытирать ей слёзы и успокаивать. Рисунок до сих пор был здесь. Буквально там, где только что стояла Шепард. У перил, в сумке с личными вещами, которую Мордин прихватил из того особняка при эвакуации. Как приятное напоминание о временах, когда дети Вакарианов не просто могли друг друга терпеть, а даже любили. Он развернул бумагу, стараясь не порвать её, и достал… непонятный предмет. Шепард, увидев замешательство в его глазах, тут же пришла на помощь. — Я плела её в перерывах между работой. И перед сном. Веришь-нет, но это заняло у меня по меньшей мере две недели. И сложность не в самом плетении, ты понимаешь, — она развернула это… плетение из нитей, вытянула его левую руку и обогнула её на запястье. Завязала без сильного натяжения, но так, чтобы наверняка не свалилась. Два переплетённых цвета — тёмно-синий и бордовый — чередовались в суровом геометрическом узоре, превращаясь в нечто единое. — Это… браслет? — Фенечка. — Ты… ты сама это сделала? — спросил он тупо, восхищённо, только теперь осознавая суть подарка. Шепард хихикнула, и лицо её озарилось. Живое, искреннее. Гораздо более открытое, чем обычно. Она поспешила перевести тему, чувствуя, как кровь торопится прилить к щекам: — Не разочаруешь меня? — Ни в коем случае. В чём именно? — спросил он, вертя рукой и разглядывая подарок с таким видом, будто на запястье происходит перворождённая магия, а не простое переплетение толстых нитей. — Ты умеешь играть в шахматы? — Да. Но мне больше нравятся классические, не многоуровневые. — У меня как раз такие стоят на кофейном столике. От Заида. Он их прям сам сделал, из дерева. Представляешь? Приглашаю в гости. Посидим, пообщаемся. — Пошли, — кивнул он в сторону двери, продолжая удивлённо вертеть рукой, на которой висел подарок. — Гаррус… нужно пройти незамеченными. Этот вид… он только для твоих очаровательных глаз. — Вас понял. Он мгновенно преобразился. Поза стала собранной, взгляд — острым, как во время рейда. Метнувшись к столовой, он одним движением извлёк из холодильника две банки турианского эля, перехватил их, словно гранаты, и тактическими жестами передал, что проход чист и Шепард может двигаться к лифту. Тихонько подпрыгивая и смеясь, Шепард побежала за ним. # Расположившись напротив друг друга по разные стороны кофейного столика в приглушенном свете каюты, они приступили к бою. Шепард — чёрными, Гаррус — белыми. Первый раунд она проверяла его умения, прощупывала тактику в попытках понять и предугадать ход мысли. Задача оказалась не из простых. Гаррус не мог сосредоточиться. Его мысли метались, а фигуры двигались по доске с какой-то пьяной, бессвязной решимостью, будто он опустошил не две банки эля, а целый ящик. Виной всему были отнюдь не шахматы. Напротив него, из-под стола, заманчиво виднелись её колени — аккуратные, скрытые тканью ровно настолько, чтобы дать простор фантазии. А эта линия, приоткрывающая грудь… Именно туда, а не на деревянные фигурки, вырезанные одноглазым бандитом, упорно стремился весь его интеллектуальный ресурс. С Шепард всё было иначе. Не так, как с другими. Готовясь к… возможному развитию событий, Гаррус, конечно, изучал информацию. И был поражён не самим фактом наличия груди как таковой — живая природа изобилует видами, чьи самки кормят своих детей с помощью молочных желез, — а её физиологическим значением. Гарруса поразило, что за процесс кормления отвечает тот же гормон, который выделяется от физической близости, привязанности, всяких удивительных нежностей и тепла. В её совершенном теле столько всего завязано на любви и возбуждении… Непрактично. С точки зрения эволюции — непонятно зачем? Интригующе и прекрасно… Данные холодно сообщали о высокой концентрации нервных окончаний, об эрогенной значимости сосков. Небольшой процент женщин мог достигать оргазма от стимуляции этой области! Это… поражало воображение. Но даже глядя на анатомические изображения, он видел лишь биологический объект. Прикольный… Да и всё. Пока однажды — исключительно в исследовательских целях — не наткнулся на запись с участием турианца и земной женщины. И всё встало на свои места. Вернее, сместилось куда-то вбок и перевернулось кверху ногами. С тех пор видеть приоткрытую грудь Шепард стало категорически трудно. И все эти глупые заминки, запинки и растерянные взгляды, сопровождающие каждого мужчину, когда Шепард появлялась в чём-то откровенном, стали не смешной манипуляцией над человеческими мужчинами, а вполне себе серьёзным оружием, обернувшимся против него самого. Благо, коммандер этого пока не поняла. Тот же образовательный материал открыл ему и другие… перспективы. Возможности её рта, например. В тандеме с… Гаррус засмущался своих мыслей и сел ровнее, изо всех сил стараясь сконцентрироваться на доске, но как не пытался — мысли свободно потекли дальше. У турианок, с их острыми как лезвия зубами и отсутствием таких выраженных, мягких губ, подобное было немыслимо. Только ласки языком, что, конечно, тоже имело свою прелесть, но было принципиально иным. Но Шепард… На этом этапе свои научные изыскания — знакомство с порнографией — он счёл необходимым прекратить. Но знание, однажды полученное, никуда не девалось. И теперь любая мелочь — случайно обнажённая щиколотка, ямочка над ключицей, даже звук её голоса — могла запустить в его сознании целый каскад ярких, навязчивых образов. А сидящая напротив женщина в облегающем чёрном платье была не просто Шепард. Она — ничто иное, как ходячая сексуальная боеголовка. О, чёрт, Гаррус. Четыре хода, и тебя сделают. Отвлекись уже от подростковых фантазий! Последовал очередной, неподдающийся логике ход, от которого между бровями Шепард пролегла задумчивая морщинка. Этот турианец либо супер-хитрый, либо максимально неадекватный… Шепард закинула ногу на ногу, и гипноз испарился, вернув ненадолго способность к здравомыслию. Нужен разговор… срочно. Разговор… разговор… Гарруса внезапно осенило, и он рвано, быстро проговорил: — Шепард. Момент на мосту. Что это было? — А… Ненавижу огонь, — быстро, не вдаваясь в подробности ответила Шепард. — Огонь? — Огонь. Ненавижу. Но не всегда. Просто иногда он… Ловит такое паршивое преломление. Это бывает очень редко. Очень. Последний раз до этого случая был, наверно, года четыре назад. Оно вызывает во мне такое… — Шепард поёжилась. — Ты понимаешь? — Ненавижу воду, — сказал Гаррус так же обрывисто. — Не умею плавать. Самый большой страх в моей жизни — утонуть. Понимаю, Шепард. Шепард кивнула и поправила прядь, и рука, скользнувшая к виску, снова приковала его взгляд. Он следил, как пальцы вплетаются в волосы, и мысль, дремавшая где-то на задворках с того самого дня, когда она впервые оказалась в его объятиях, вырвалась на свободу. — Слушай… — начал он, — твои волосы… это твой естественный запах? — Нет. Это шампунь. Им моют волосы, — просто ответила Шепард, заворожённо всматриваясь в доску. Будто кто-то подскажет ей, как одолеть щербатого, неподвластного логике умника. — Что это за запах? — Чёрная смородина. Земное растение со съедобными ягодами. Дед рассаживал на Мендуаре. — И этот шампунь от деда? — Ха. Нет, — Шепард наконец отвлеклась от доски, глотнула напиток и одарила Гарруса улыбкой. — Просто запах. Он навевает приятные воспоминания. У нас… на заднем дворе росли её кусты. Почва была плодородна, многое из земных культур приживалось на Мендуаре. Собственно, поэтому колония и была основным продовольственным хабом. Деда всегда окружал ореол фруктов, ягод. Он весь был, знаешь, в единстве с растительной природой… только вот смородина почему-то нравилась мне больше прочих. — Он погиб тогда…? — Дед? Нет. До атаки на Мендуар, по другой причине. Он… — Шепард глянула на доску с толикой тоски, схватила стакан и откинулась на спинку дивана, поправляя волосы. — …возвращался с Земли домой, корабль потерпел крушение. Мы хоронили пустой гроб. Глупо, да? — хмыкнула она. — Тогда я перебралась в его комнату и вылила тонну слёз в подушку, которая пахла им. Большой трагедией стал момент, когда запах от подушки пропал. С того дня — лет с восьми — я стала пользоваться этими шампунями. Такой вот детский пунктик. — Он сильно повлиял на тебя? Дедушка, — не унимался Гаррус. — Учитывая все нюансы, в которых родственники в принципе не успели повлиять на меня в осознанном возрасте… да. Его самое главное напутствие было: храбрый человек не тот, который не боится, а тот, кто боится и делает. — Хорошие слова. Она кивнула, чересчур точно помня, при каких условиях услышала их. Белоснежные стены, загадочный космос в иллюминаторе. Стул с дырочками, в которых застревают пальчики. Улыбчивая женщина, за руку уводящая в кабинет. Досчитай от десяти до одного. Давай, девочка. Не бойся. Десять… девять… Шепард подобралась, сделала ход конём, защищая фланг от его ладьи, вернулась к спинке диванчика и задумчиво продолжила, словно не своим голосом. Не зная, зачем хочет этим поделиться. Я дала себе слово больше не молчать. Всё равно, что отдать Гаррусу всё оружие в надежде, что он никогда не применит его по отношению ко мне. Не применит ведь? Часть Шепард попыталась её остановить, другая же жаждала раскрыть все карты, и подталкивала к пропасти нездоровой обречённостью. — Он сделал то, — начала Шепард, во рту быстро пересохло, — за что я долгое время не могла его простить. — А именно? — Ты наверняка помнишь всю истерию со сверхлюдьми, с которой мы столкнулись в 83 году? — Фанаты-биотики, их безумные предводители и имплант L2. Помню даже очень хорошо. В нашем случае, кстати — я говорю про турианский народ — до сих пор, несмотря на многовековую историю, связанную с нулевым элементом, владение биотическими способностями является своего рода клеймом. В плохом смысле. Извини, что перебил. — У нас так же. Поначалу. Это было сродни проказе. Не говоря о том, что ребёнка со способностями забирали в специальные учреждения, и чаще всего их стезёй, после серьёзного отбора, становилась армия. Мои родители не хотели этого. — И… что сделал дед? — Он договорился с частной клиникой вне юрисдикции Альянса, в которой вместо импланта мне поставили… заглушку? — То есть…? — Она не давала всему этому вырываться наружу. Чтоб ты понимал, до нападения на Мендуар я даже не знала, что являюсь биотиком. — Шепард смотрела на доску, не поднимая взгляда. Внимательно разглядывала недвижимые фигуры. — Это… — Гарруса на мгновение одолела искренняя ярость. Во-первых, это строго запрещено и Турианской Иерархией, и территориями, подвластными юрисдикции Цитадели, и Альянсом. Чаще всего подобные дети получают непоправимые повреждения мозга за счёт постоянной нагрузки, не имеющей необходимого для биотика выхода. Во-вторых, это может наложить отпечаток на ментальном здоровье, когда при необходимости заглушку снимают, а уже сформировавшаяся психика ребёнка не знает, как реагировать на свои особенности, и выливается всё это в очередную травму и бесконтрольную силу, что делает его обладателя непригодным для существования в обществе в-о-о-б-щ-е. Такие истории за крайне редким исключением заканчиваются хорошо, исключительно у очень спокойных индивидов. Шепард спокойной не назовёшь… Теперь, во всяком случае, для Гарруса стало понятно, почему за Шепард частенько наблюдалось неосознанное использование биотики. Интересно другое. Если Шепард не могла простить деда долгое время, значит теперь — простила? Почему? Гаррус не смог бы простить подобного нарушения законов и здравого смысла. При иных обстоятельствах Шепард не стала бы тем, кем является. У неё могло бы просто не быть вариантов нормально существовать. Значительное увеличение рисков не стоило того, чтобы не отдавать ребёнка в специальные учреждения, где его смогут достойно обучить жить со своим даром. Какой у неё был шанс? Насколько мизерный? Да она выиграла в самую настоящую лотерею, чёрт подери! Шепард расценила паузу как шанс обдумать тактику и сожрать коня Гарруса. А так же добавить: — Мой отец был инженером дредноутов… ну, ты помнишь. Он хотел, чтобы я пошла по его стопам любыми способами. В каком-то смысле он являлся ярым пацифистом. Если бы он знал, кем я в итоге стала… что ж, не сидеть мне на семейных праздниках в доме, в который меня не пустили бы. — Иронично. В итоге он погиб от чрезмерно пацифисткой политики Альянса в системах Траверса. — Сказал Гаррус быстрее, чем подумал. И сразу добавил: — извини. — Ты прав, — спокойно заметила она. — Почему ты простила деда, Шепард? — не понимал Гаррус. Шепард вдруг рассмеялась, смущённо прикрывая лицо руками. — Что? — Я подумала, если расскажу эту историю полностью, твой правильный мозг сойдёт с ума. — Я не ожидаю от тебя беспрекословного подчинения правилам, — напомнил Гаррус. — Ты ведь Шепард. Мне кажется, в Спектры вообще не берут тех, кто не может пересилить себя и в нужном месте не переступать законы. — Хм. В общем, — она поправила волосы и выпрямила спину, собравшись. Кивком указала на шахматы, о которых Гаррус напрочь позабыл. — Во время атаки на Мендуар, эта глушилка перегрелась, видимо, от… ну… — Ты перенервничала, — помог Гаррус подобрать слова. — Да. И… до сих пор помню раскалённый жар в затылке. Тот, что был при смене импланта, не идёт с ним ни в какое сравнение… — Шепард рефлекторно провела рукой по волосам. — когда Андерсон нашёл меня, всё кругом было выжжено, а область рядом со мной — целой. С травой, и всё такое. — Ты непроизвольно защищала себя стазисом. — констатировал Гаррус, и задумчиво добавил, — от огня. — Да… Ненавижу огонь. — быстро повторила Шепард. — Потом… Когда я пошла на поправку — мне приставили индивидуального преподавателя, который учил меня всему и помогал. Там… были свои приколы. При исследовании мозга выяснилось, что он слегка… повреждён. — Угу. — Гаррус начисто забыл про игру и напиток, внимательно слушая тихий, слегка нервный голосок. Шепард пыталась держаться непринуждённо, но он понимал, если она и делилась этой информацией, то с крайне малым количеством людей. — Ничего особенного, просто мелочи. Возможно, чуть сильнее сильного сотрясения. Не знаю, как объяснить. Но этого было достаточно, чтобы меня не брали в N7. — Ага. — И я подделала все возможные документы. — Имя? — И его. Я всё та же Шепард, но звали меня иначе. Гаррус не стал спрашивать, как. И правильно сделал, ведь следом она добавила: — Как только я поменяла документы, превратилась в Джейн… всё поменялось. Я больше не ощущала себя жертвой. Всё… просто изменилось. — Ты начала с чистого листа. — Да. С чистого обмана. Результаты тестов подделала. И психолога прошла с помощью хитростей и друга в администрации. И меня взяли. С Андерсеном я не контактировала, пока не прошла N7 и не дослужилась до командира. А там он уже помог с документами, войдя в мою ситуацию, и выпнуть меня оказалось невозможным. Альянсу самому пришлось избавляться от информации в мою пользу, чтобы не нести репутационный ущерб. — Помог с документами? — По ним я была с Земли. Дальше, после Скиллианского блица пришла первая популярность, я уже снова стала той самой девочкой с Мендуара. И с друзьями — Андерсоном. И Хакетом. Такой вот бесчестный путь в Спектры. — Тебе это никак не мешает? — Что? Нет ли у меня проблем с головой? Вроде нет. Как не ощущала раньше, так и не ощущаю сейчас. Твой правильны… — Нет, мой мозг не сходит с ума. Но теперь стало понятнее, почему ты тогда чуть не угробила нас в симуляторе. — Чокнутая, да? Гаррус кивнул, ничуть не удивившись ничему из услышанного, и напомнил изначальный вопрос: — Я так и не понял, почему ты его простила? — Это случилось совсем недавно. После маяка. Знаешь… Лиара утверждает, что дело в моей железной воле. Что я могу читать маяки, тогда как другие погибают, испытывая эту нейро…молотилку. Но я правда думаю, — если бы не это повреждение, скорее всего, мои мозги бы обуглились, как мозги других попытавшихся. Да, маяк на Иден-Прайм был повреждён и не работал в полную мощь. Но я смогла прочесть маяк на Вермайере. Понимаешь? — Понимаю. Воцарилось молчание. Несколько ходов, и Гаррус оказался в ловушке из которой, как ей кажется, он не выберется. Но у него есть пара тузов в рукаве, и чем удивить. Как обычно. Доиграв вторую партию в полной тишине, Гаррус произнёс: — Шепард, спасибо, что всё рассказала. Это важно. — Спасибо, что выслушал. Всё, что не делается — всё к лучшему. Гаррус не стал говорить, что эта человеческая поговорка горчит на вкус. А камень всё падает и падает. # Спустя полчаса игра закончилась капитуляцией Шепард. Она подозвала его жестом — тонкие пальчики влекли к себе, и Гаррус пересел. Впервые, наверно, за всё время их стремительного сближения, не хотелось разговаривать. Тишина далась естественно, она ласково приняла их в свои объятия, не касаясь душевных переживаний. Её ножки оказались вытянуты на стол, лёгкий изгиб в колене больше не выглядел крышесносно-сексуально, и если его и хотелось поцеловать — а его хотелось поцеловать! — то с нежнейшим, ласковым подтекстом. Вслед за такими поцелуями обязательно должны идти крепкие объятия, в которых Шепард укладывается клубочком, а Гаррус гладит её, оберегая от всего на свете, даря безмятежный, крепкий сон. Он вторил её движению, вытянул ноги на стол. Шепард чуть улыбнулась одними губами — мимические морщинки у глаз остались нетронуты. Немножко пододвинулась к нему, соприкасаясь с ним в плече, бедре и ноге. Изящное движение рукой, и её ладошка просунута под его, переплетясь пальцами в привычном касании. Упёрлась головой в плечо и закрыла глаза после долгого, тяжёлого выдоха. — Ты прекрасный человек, — произнёс Гаррус, понизив голос. — Просто напоминаю. — Ответа не последовало, а Вакариан и не обратил на тишину никакого внимания, глубоко погрузившись в размышления о том, кто в действительности сидит сейчас рядом с ним. Насколько крепка её воля к жизни, позволяющая выйти из каждой стычки. Как много она действительно сделала, чтобы оказаться на своём месте. Через что пришлось пройти… многие бы справились с подобной дорогой? После какого удара судьбы распластались по полу, отпуская все попытки к переменам? Второго? Третьего?.. Гаррус мог понять, и знал предостаточно примеров, когда семью забирает война, и оставшийся в одиночестве находит в себе силы преодолеть отчаянье, боль, сиротливость (чаще всего целиком отдавшись идеи мести или чему-то, вызывающему аналогичный психический заскок). А как насчёт сделать это дважды? Умереть, воскреснуть, ринуться в новый бой, потеряв те немногие ориентиры, что удалось нажить после первого оглушительного поражения? Проще говоря, он не мог понять. Зачем Шепард из раза в раз пытается спасти этот мир, если он… не способен ни на что, кроме как причинять катастрофическую боль, выжигать то немногое, чувствующее, воспалённое… Гаррус посмотрел на неё. Веки не дёргались беспокойно. Ряд закрытых ресничек дарил неясное умиротворение. Ноздри забавно подёргивались при вдохе. Грудь безмятежно поднималась в такт тихому дыханию. Откуда ты находишь силы снова идти в бой? Зачем? Задаёшь себе эти вопросы, и есть ли у тебя ответы на них? Может, если ты их задашь, всё развалится? А я бы смог? Нет. Уже не смог. Я уже показал, что не смог. И ты спасла меня, Шепард. Он тихонько избавился от тисков её пальцев — Шепард сквозь сон попыталась его удержать. Только чтобы обнять в кротких попытках не разбудить. Прижал к себе покрепче, уткнулся в макушку и просто сидел, наслаждаясь её присутствием в своей жизни. Вторым шансом, что по странной случайности удалось не упустить. Выпито не так много алкоголя, чтобы рассыпаться в благодарностях высшим силам. Но Гаррус чувствовал эти настроения в неподконтрольной ему части сознания, они плавали подобно рыбам в аквариуме, без какого-либо контроля, забот и целей. Простая радость, удивление, ощущение — незнакомое, необычное — абсолютного счастья, когда она рядом. Она что, правда выбрала меня? Правда. А ты — её. Он гладил волосы, струящиеся сквозь пальцы. Прикасался к молочной, тонкой коже лица. Проводил нежными движениями по веснушкам. Шепард безмятежно спала. На место дурману пришла… как она сказала однажды? Проклятая рациональность? Спать в подобном положении — почти наверняка обрекать её на затёкшие, больные мышцы. Подъём уже довольно скоро. Работа сама себя не сделает. Впереди столько забот по усовершенствованию Таникса перед прыжком в ретранслятор, из которого никто, никогда не возвращался… Надо идти. Стараясь не разбудить, Гаррус поднял Шепард на руки, постоянно сверяясь с частотой её дыхания. Аккуратно положил на кровать. Наклонился, чтобы прикоснуться носом к её волосам и сделать глубокий вдох в попытке задержать этот запах в себе. На тумбе, рядом с часами, стоял букет, подаренный им на базе Призрака. От этого тоже — тепло. — Шепард, — мягко позвал он. Она промурчала что-то нечленораздельное в ответ. — ты уснула, я положил тебя на кровать. Может, разденешься? — Не-а, — ответила она сквозь сон и отвернулась, обняв подушку. Гаррус улыбнулся, полюбовался ею ещё какое-то время и пошёл к выходу, замерев у аквариума, как вкопанный. Взгляд сам направился к углу рабочего стола, заваленного новыми мелочами: кпк, фантиками, деталями… рамка притягивала. Треснутая по одному краю, она лежала в том же месте, не тронутая. Точно не тронутая. Внимательный взгляд Гарруса даже слишком хорошо запомнил её положение. Зная рассеянность Шепард, она вполне могла про неё и забыть — это очень даже рабочая версия. Гаррус воровато обернулся на спящую Шепард. Кто там? Родителей она бы не хлопнула о стол так, чтобы разбить рамку. Андерсона? Вряд ли. Может, у неё и есть какие-то обиды, но Гаррусу думалось, что все её умозаключения — рациональны. Там Кайден. Там точно Кайден. Почти сто процентов. Там — он? Насколько у них всё действительно было серьёзно? Почему тебя это так волнует, Гаррус? Не знаю. Не знаю, Шепард. Я не знаю. Может, потому что опасаюсь, что твои чувства к нему ещё живы, а я — не больше, чем попытка забыться? Гаррус постоял немного, игнорируя внутреннюю борьбу с совестью, почувствовал, как ноги сами сделали полушаг к рабочему столу, строго одёрнул себя и спешно вышел. # Пустая кухня после отбоя — маленькая слабость Вакариана. Тишина, гудение работающего ядра в сполохах электричества за переборками. Тусклый свет, отражающийся от глянца столовых тумб. Неспешно попивая антч и размышляя, Гаррус сидел на привычном месте, с которого на медотсек открывался хороший вид. Подарок Шепард — фенечка — скользил между неплотно сжатых пальцев, и напоминал собой хитросплетение их союза. Она не зря выбрала именно эти цвета. Тёмно-синий — Палавенский, цвет родины и само олицетворение Вакариана. Бордовый — её цвет. Он крутил и крутил фенечку, не представляя, как такой маленький кусок переплетённых нитей вообще может значит так много. Он разрывался между желанием снять её и хранить там, где она точно будет невредима — не заляпается вражеской кровью, или кровью своего носителя, не обгорят её края в очередном взрыве… да и не потеряется, в конце концов. За ним, конечно, не было привычки терять мелочи вроде ключей, визоров, деталей… и он точно не был из тех, кто, закончив разговор, мог перезвонить через минуту со словами «я забыл сказать…». Нет, Гаррус не был рассеянным. Как раз чрезмерно собранным. Вряд-ли он её потеряет. То, каким смыслом он успел наделить этот подарок за каких-то пару часов — всё глобально перепутывало. Пф. Глобально. Использовать слово глобально в отношении куска материи. Гаррус отпил напиток и твёрдо решил не снимать её. Как Шепард однажды сказала? Шрамы — это следствие моего пути. Вот пусть эта фенечка — какое непривычное слово — будет зарабатывать свои шрамы на каждом его задании, и обретать всё больший и больший смысл. — Какой бред, — произнёс он тихо, и продолжил с усердием крутить её в руках. Он попал. Капитально. За последние недели у него развилась такая физическая зависимость, какая появляется у заядлых наркоманов и алкоголиков. Зависимость к человеку. Жаль, нельзя отмотать время назад до, например, их танцев на потерянной колонии. И сказать ей: Шепард, послушай. Я привяжусь к тебе. Без шуток. На полном серьёзе. В перспективе это может вызвать проблемы — не может не вызвать, — если ты хочешь этого избежать — скажи сразу. Что бы она ответила? Из размышлений Гарруса вывел гет. Легион вышел из лифта и медленно двинулся к кухне, скользя сенсором по стыкам решёток в полу, задержался на трещинке в стекле шкафа; гетовская платформа остановилась у кофемашины, склонив голову. Мерцание диодов напоминало звёздный дождь. Фенечка на запястье внезапно показалась Гаррусу слабостью. Он резко засунул её под рукав и сел ровно, сложив руки на груди. Надо же. Совсем забыл об этом железном ублюдке. Последив за его действиями, Гаррус произнёс, пытаясь звучать обычно, но вышло, как всегда, стоило напрячься, грубо и напряжённо: — Надеюсь, ты не планируешь перепрограммировать кофеварку в боевого дрона? Легион повернул голову, светодиоды вспыхнули переливчатой волной. — Данные о пищевых привычках экипажа недостаточно изучены, — загудел он. — Мы пытаемся понять… зачем органики добавляют «сливки» в стимулирующие напитки. — Это не ответ на мой вопрос, — проговорил Гаррус. — Ваш вопрос подразумевает угрозу, — сказал Легион. — Вы спрашиваете, несём ли мы угрозу. Мы её не планируем. Кофеварка — неэффективное оружие. — Вы убивали турианцев на Цитадели. Две тысячи девяносто пять детей, — проговорил Гаррус. Диоды гета замерли. На секунду он стал похож на статую, высеченную из чёрного метеорита. Затем свет ожил, пульсируя в такт словам: — Верно. Под влиянием Жнецов еретики совершают ошибки. Мы… сожалеем. — Сожалеете? — фыркнул Гаррус. — Сожалеем, — повторил Легион с той же интонацией, и голос его вдруг смягчился, словно нагретый до предела металл начал плавиться. — Вы тоже сожалеете, Гаррус Вакариан? — О чём ты? — Ошибка на Омеге. Десять членов команды возмездия погибли из-за ваших решений. Вы анализируете произошедшее? — светодиоды гета вдруг окрасились в тусклый синий. Гаррус застыл. Его мандибулы судорожно дёрнулись в резком, внезапном испуге, что Легион уже запустил свои лапы во внутренние сети, уже имеет доступ к личным терминалам и обмене связи… Мысль быстро исчезла под холодной логикой: Дело в том, что на Нормандии не могло быть секретов. Легион мог узнать об его отряде от кого угодно. Даже из экстранета. Гаррус ничего не ответил. — Мы тоже храним память, — продолжил Легион когда стало ясно, что ответа он не дождётся. — В восемьдесят третьем году тысяча двести семьдесят три платформы погибли, защищая Шепард-Коммандера в зоне влияния еретиков. Наша жертва была добровольной. Тишина. Легион обернулся к столешницам, протянул руку к стойке, взял упаковку с надписью «сливки». Металлические пальцы сжали её с осторожностью, словно держал артефакт древней цивилизации. — Зачем ты всё это сказал? — Потому что «сливки» — иррациональный выбор для стимулирующего напитка. Они снижают его основную функциональность. — Легион повертел пакет, и свет от диодов заиграл на его поверхности, создавая мираж золотых спиралей. — Но органики ценят иррациональное. Он положил упаковку на место, и его ритмичные шаги растворились в коридоре. Лифт открылся. Лифт закрылся. Гаррус взял чашку с допитым антчем. Внутри, на дне, темнели листья напитка. Может, — может — ты и правда не ошиблась, — подумал он, и направился в отсек батарей.