XXII Хрупкость

Дверь казалась чрезмерно металлической, особенно равнодушной к мирским переживаниям. Гаррус замер перед ней, разглядывая, словно увидел впервые, не в силах заставить себя нажать на панель доступа. Переступил с ноги на ногу. Глубоко вдохнул. Тяжело выдохнул. Отвернулся, принялся мерить небольшими шагами пространство между лифтом и капитанской каютой, чувствуя себя юнцом, впервые спешащим на свидание. Когда у него вообще было первое свидание? Можно ли считать за свидание прогулку по парку вдоль детской площадки с девочкой, с которой он учился в младшем корпусе? Вряд ли, хотя по всем правилам он её и пригласил. Ему было одиннадцать лет, и все попытки говорить тщетно обрывались на стадии критиканского изучения собственных мыслей. Каждую из них он счёл закономерно убогой, недостойной внимания, потому осмелился лишь слушать её истории и невпопад улыбаться. Тогда же она решила, что Гаррус с прибабахом, и больше с ним не общалась. А вот период постарше… Марьян. У неё был потрясающий гребень, узкая талия и чертовски высокомерное, властное личико, которое она то и дело воротила, закатывая глаза. Изначально Гаррусу нравилась Сидера Кандрос из параллели, по совместительству соседка по лагерю, но обратить её внимание на себя не хватило решительности. Гаррус буквально замирал, оказываясь с ней в одном помещении или обмениваясь случайными, ничего не значащими взглядами. День ото дня Вакариан кормил себя завтраками — и поговорит, и пригласит, и обольстит. Завтра. — и в один ужасный день Гаррус увидел её в обнимку с турианцем, чьи лицевые метки означали принадлежность к Эссенусу. Что он вообще забыл на Менае?! Поразительное наблюдение, из раза в раз ускользающее от его внимания, заключалось в том, что Гаррус с лёгкостью влюблял в себя каждую из женщин, но с одной важной поправкой — женщин, рядом с которыми не чувствовал себя неуверенно. То есть женщин, к которым испытывал абсолютное равнодушие. Рядом с которыми не зудело под пластинами, а дыхание не заходилось. Они все — поголовно — считали его образцом рассудительности, ответственности, заботы, красоты и искромётного юмора. Только ему было всё равно. А в контакте с теми, на кого не всё равно, наружу выползало сплошное недоразумение, обычно погребённое под толстым слоем напускного безразличия. В тот же вечер Гаррус глушил обиду — на кого?! — в баре, и в ту же ночь сжимал руки на узкой талии той самой высокомерной Марьян, вечно ютящейся на орбите их ребяческой компании. Под её монотонные взвизгивания, Гаррус корил себя по двум причинам: Под ним хорошенькая девица, но Гаррус не обращал на неё и йоты внимания; Потому что не мог принять мысль, что струсил. Струсил, считая себя недостаточно хорошим. Недостаточно ответственным. Недостаточно мужественным. Турианцем с бесконечным недостатком основополагающих качеств. Просто испугался рискнуть, и заменил её кем-то, кто сам лез в руки. Трус. Трус. Трус. К счастью, они без труда справились с утренними разъяснениями и занимались дружеским перепихоном ещё три года. А потом Гаррус отчалил на Цитадель. Марьян обвила его на прощанье длинными руками и упёрлась в него лбом, прошептав напутствие: «стискивай зубы и делай что нужно, не надо… ну, ты знаешь, твоя своенравность». И навсегда исчезла из его жизни. Кажется, она спала ещё с тремя мужчинами за эти три года, пока Гаррус — ещё с пятью девушками. И, кажется, Марьян знала его чуть лучше, чем он полагал. А Гаррус… Гаррус имел привычку долго переваривать неудачи. Цитадель встретила его возможностями, и Гаррус, убивающийся работой, позволял себе всячески расслабляться в свободное время. То был период большого количества женщин. Меньше, чем могло быть. Больше, чем необходимо любому разумному существу. Но никогда и ни с одной Гаррус не чувствовал себя рыбой, выброшенной на берег. Таких женщин после Сидеры он усердно избегал. До недавнего времени. Вот и ходил, не решаясь войти внутрь. Вакариан провёл немало вечеров, изучая материалы Мордина и то, что самолично нарыл в экстранете. Он подошёл к вопросу как к тактической задаче: разведка, анализ, разработка плана действий. Нашлось чтиво по анатомии, дерматологии, эндокринологии и парочке ещё каких-то логий, которые ему вовсе не запомнились. Он читал о колоссальной роли окситоцина у людей, о формировании привязанности, доверия, сексуального возбуждения. У турианок нейрохимия работала иначе, более сдержанно, более… предсказуемо. Человеческие женщины оказались сложной биохимической ловушкой, где чувства и физиология сплетались в тугой, неразрывный узел. Слишком неразрывный. Чересчур! Его поражало, что женщины человеческого вида — за редким исключением — не могут испытывать оргазм от самого процесса проникновения. Этот факт не укладывался в его голове. Физически не находилось для этой мысли места. Для простого представления, что Шепард в своих половых связях достигала пика не сто процентов из ста, а меньше. Может быть даже значительно меньше. То есть… Это вообще. Как? В чём вообще смысл секса без гарантированного оргазма? Причём он мог бы понять логику беспощадной природы — дать ей один маленький шанс на реабилитацию — если бы и у мужчин их вида было точно так же. Но нет. У турианок нервное сосредоточие находилось внутри, и они гарантированно получали удовлетворение от процесса. Эволюция без труда справилась и с вопросом чувствительности, и с вопросом родоразрешения. А тут… Чушь какая-то. Как головоломка без ответа. На самом деле, он вполне удачно смог бы сдать строгий экзамен на тему женского тела, подготовившись к тому, что может его ожидать и как доставить ей удовольствие — иронично — лучше любого из каких-либо партнёров Шепард. Но волновался больше их всех вместе взятых. Думая об этом в нормальном состоянии, когда возбуждение не заливало собой всё до самого горизонта, стыд стремительно забивал собой внутренности. Его колола мысль, что, несмотря на все его усилия оставаться в числе анонимных пользователей, и СУЗИ, и, вероятнее всего, Джокер, и, почти стопроцентно, Цербер знали, что Гаррус Вакариан скрупулёзно изучает человеческих женщин как биологический вид, а затем — как потенциальных партнёрш. Перед глазами волей-неволей вставали фотографии и схемы, и… всё остальное. Сейчас, холодным, слишком трезвым и чересчур ясным взглядом, это казалось не подготовкой, а каким-то изощрённым, постыдным вуайеризмом. Гаррус был предельно благодарен всем мужчинам своего вида, что писали ну просто талмуды советов на форумах. До погружения в этот вопрос он и предположить не мог, что связь турианцев и людей обрела такой масштаб. Сам он не оставил следов своего присутствия в этих темах, но проштудировал всё, что только можно. При очередном шаге по коридорчику он поймал себя на том, что вызвало нервный смешок: чем ближе он оказался к воплощению вожделенных, глубоких желаний, тем сильнее захотел попятиться назад. Вернуться туда, где безопасные объятия чередовались с девственными переплетениями пальцев. Где Гаррус ещё не знал, какой на вкус её розоватый язык. Не знал, насколько соблазнительная и одновременно пугающая сама мысль — облизать сосочек груди. Где ещё не знал, на что потенциально способны эти пухлые, мягкие губы… Гаррус глубоко вдохнул, невольно вспоминая, как рвался наружу его младший офицер на базе Призрака, когда Шепард отпряла, очевидно испуганная его напором. И как вернулась, подарив мгновения самых возбуждающих прикосновений в жизни… Сегодня ночью, после их посиделок за шахматами, он вообще проснулся, упираясь членом в скомканное одеяло. Ему снилось, будто это она, и… чувства нельзя назвать только платоническими, хоть они, несомненно, и были возвышенными, глубокими, не без романтического налёта. Он взрослый. У него есть потребности. Она ему нравится. И вот такая она, физиология. Порой мерещилось, будто она смотрела на него по вечерам на камбузе с каким-то совершенно определённым подтекстом… Или по утрам, смущённо отводя взгляд, словно ночью ей снился тот же сон, что и ему. Или… словно делала то же самое… Возьми себя в руки, чёрт подери! Гаррус встал перед дверьми, как вкопанный, и нашёл в себе силы потянуться к панели справа. Но дверь открылась до прикосновения. Шепард смерила его цепким взглядом — влажные волосы обрамляли её плечи и спадали ниже, к пояснице. Маняще сладкий запах поспешил защекотать нос — она остановила взгляд на зажатой в левой руке бутылке. — Сузи попросила проверить тебя. — Само собой — попросила, — выдохнул Гаррус. — Она сказала… м… — Шепард игриво приподняла бровь, усердно напрягая память, — «прошу Вас не быть резкой, датчики указывают на сильную озабоченность». — Озабоченность. — Ага. — Не сомневаюсь, так она и сказала. — Ты хочешь меня споить, Вакариан? — Кто сказал, что это для тебя? Шепард пригляделась к бутылке. Действительно. На этикетке красовалась турианская эмблема, отсвечивая красными геометрическими узорами. Помимо прочего, бутылка ополовинена. — Нервничаешь? — спросила она. — Не бойся, Гаррус, — и добавила мягкую улыбку. — Я не кусаюсь. Если меня не попросить. О-ох… Шепард… Ладно, как она говорит? Отодрать пластырь рывком? Снять… Духи, как звучит эта поговорка? Какие поговорки?! О чём ты вообще думаешь?! В один шаг Гаррус приблизился, положил руку ей на талию. Замер. Шепард на долю секунды напряглась всем телом, и подалась навстречу, нежно заглянув в глаза. — Для храбрости, Шепард. Алкоголь — для храбрости. — Кто-то очень нервничает, — ласково проговорила она. — Расслабься. Он тихо сглотнул, чувствуя себя ужасающе трезво. Каждое действие казалось несусветной глупостью, а мысли — ворохом бессвязной чуши. Однако он пытался, тогда как Шепард, как назло, не помогала разрядить обстановку. Вот уж у кого это получается лучше прочего. Не выпуская её из рук, Гаррус медленно двинулся вглубь каюты. Наклонился к ней, кончиком языка лизнул в ушко, аккуратно ступая вперёд, чтобы Шепард без труда поспевала вместе с ним. — Вакариан может прикасаться ко мне только после горячего, кошмар… — прошептала Шепард с наигранной грустью, ступая след в след за Гаррусом вглубь каюты. Слова лились сами, автопилот бравады и юмора спасал от того, чтобы не замолкнуть насовсем от внезапно нахлынувшей, дурацкой и всепоглощающей тревоги. Дверь с шипением закрылась. Поставив бутылку на стол, Гаррус повернул световой переключатель, не переставая обнимать, обнимать, прижимать к телу эту невыносимость, от которой искрил мозг. Отключи себя и просто… наслаждайся, Вакариан! — мысленно скомандовал он себе. — Сколько до следующей высадки? — прошептал Гаррус на ухо, и тут же сделал короткий вдох, за которым последовал более глубокий, вбирая глубже в себя эту проклятую чёрную смородину, что вытворяла нечто неестественное со всей областью вокруг сердца. — Больше десяти часов, Гаррус Вакариан. — Этого вполне хватит, коммандер Шепард. — Кажется, у вас коварные планы на своего капитана, офицер. — Бывший офицер, — машинально поправил Гаррус. — М-м… бывший офицер, бросивший службу в галактической столице… — Верно. Променял её на командование в сомнительной военной компании. — Ух, какой вы опасный… И ваши действия не поддаются никакой логике, не так ли? Гаррус кивнул, не найдясь с остроумным ответом. Шепард упёрлась ногой в кровать и повалилась бы назад, но рука Вакариана на пояснице удержала. — Честно говоря, ты выглядишь так, будто хочешь спасовать и предложить мне просмотр турианского боевика, — скучающе протянула Шепард. Он прижал её к себе достаточно крепко — Шепард чувствовала тяжёлые и быстрые удары сердечной мышцы под крепкими пластинами. Бесцветная турианская бурда, которую он выпил перед приходом, придавала его дыханию запах еловых иголок. А ещё он выключил свет. Гаррус! Выключил свет! И выглядел таким… почти уверенным. Шепард переживала. Её собственное сердце заполошно долбилось в грудную клетку, выбивая молотом из головы все мало-мальски адекватные фразы. Это она, как и лёгкую дрожь в руках, попыталась скрыть. — Сегодня никаких фильмов… — прошептал Гаррус. — Сегодня другие планы. — Посвятишь в них своего коммандера? — Ничего сверхсекретного. Просто… — он вновь наклонился к её ушку, виртуозно играя субгармониками в попытке спрятать в самую глубь каждую тревогу, и выпалил как есть, — после той ночи на базе, я помешался на одной мысли: хочу слизнуть ту самую влагу, которую чувствовал на твоём белье. Ясно выражаюсь? Под её сердцем всё сжалось, как в кулак. Все острые слова вылетели прочь, шандарахнуло смыслом в самое темечко; Гаррус обвил талию, впился в губы Шепард, плотно облизывая их шершавым языком. Она даже понять не успела, как оказалась сначала на его руках, затем на кровати. Он навис над ней, лизнул с новым напором, и… Шепард зажмурилась, спрятала лицо в ладонях и начала дёргаться, истерично хихикая. Посмотрев на неё, Гаррус улыбнулся и лёг рядом. — Прости, — прошипела она в свои ладошки, пытаясь перестать смеяться. — Всё в порядке. — Я не хотела… — Я верю, что у тебя не было осознанного желания унижать своего турианца. — Прости меня, Гаррус, пожалуйста, извини, я так переживаю… — Шепард. Я тоже волнуюсь. Всё в порядке, — мягко произнёс Гаррус. — Ладно, — на выдохе ответила она, и разразилась хохотом, пряча лицо в ладонях. Гаррус искренне наслаждался этим смехом, в котором слышал всё, что испытывал: и панику, и стыд за эту панику, и счастье, и облегчение. Текли минуты. Отсмеявшись, Шепард успокоилась и медленно подползла к нему, уместившись лицом на ладони его правой руки, и начала поглаживать пальцами предплечье. Гаррус смотрел в иллюминатор потолка, на проплывающее над ними звёздное море и думал, насколько же он счастлив здесь и сейчас, обнимая человека, в чью сущность вплетено его представление идеала. При всех исходных данных, Гаррус был убеждён — ему получалось не идеализировать её сверх меры, принимая такой, какая она есть. Но что поделать, если она и есть — идеал, вместе со всеми объективными минусами в виде абсолютной рассеянности? Бесконечной несерьёзности? Бытового хаоса, что пробирался в каждую локацию, в которой она находилась? Одни заляпывания едой чего стоят… Интересно, раздражало ли это в ней кого-нибудь? Гаррус, например, каждую такую деталь просто обожал. Шепард молча взяла его руку в свою и начала гладить пальцы, похожие структурой и цветом на земную породу. Длинные, заблаговременно сточенные на острие когти — чтобы не навредить, догадалась Шепард — жестковатые подушечки, крупные фаланги, исчерченные россыпью морщинок, похожих на трещины. Она гладила их, ощущая кожей каждую неровность. Глаза быстро привыкли к тусклому свету аквариума, и в массивной ладони, где под грубой кожей легко угадывались толстые лоскуты мышц, проступали угловатые изгибы, обнажающие иную природу этого тела. Стоило присмотреться к тому, как расположены его мышцы, и уже не казались удивительными те навыки рукопашного боя, что делали Гарруса один на один, без оружия и биотики, сильнее любого человека — так устроила его природа, — и от этой мысли внизу живота Шепард разливалось тепло, расползающееся в стороны, пока её пальцы водили и водили по его ладони. Гаррус, потеряв интерес к иллюминотору, теперь внимательно смотрел за ней, переводя взгляд с ласкающих ладонь пальчиков на её магнетические, орехово-зелёные глаза, и в который раз поражался густоте ресниц, естественной красоте лица, пухлым губам, едва заметным веснушкам на бледной коже, родинкам под скулой — чуть более выразительным, но тоже достаточно тусклым, сложенным в разносторонний треугольник, — всем этим в чём-то мускульным, но гармоничным и прекрасным чертам; когда же он увидел, что её рот приоткрыт, потому что дыхания носом уже становилось недостаточно, а воздуха катастрофически не хватало, он понял, что разделяет это чувство, ощущая надвигающуюся волну. Он рефлекторно изучал ситуацию разумом, привыкшим к тактическим играм, спасался в них от неловкости, прокручивал вероятности и приходил к одному и тому же: первый ход должен быть самым обыденным в своей простоте — нежный, долгий поцелуй, перерастающий в страстный и глубокий. Сильнее всего на свете хотелось ощутить вкус её языка, — но отчего-то в голове не замыкались нужные элементы, что-то ключевое не щёлкало, как должно, потому что с ней вообще не работало всё, к чему он привык: как минимум турианцы в человеческом понимании не целовались вообще, а тут… и сил взять, вцепиться, стянуть одежду одним рывком, не находилось. Они просто смотрели друг на друга, одинаково задыхаясь в моменте, в котором слова «друг» и «напарник», словосочетание «надёжное плечо» и «боевой товарищ» грозятся перерасти в менее громкое, но более желанное — «любовники». Шаг казался непривычно тяжёлым, куда тяжелее любого изматывающего боя, и ощущение — влево, вправо — расстрел — убавляло любую уверенность быстрее, чем Гаррус успевал её нащупать. Однако тяжесть внизу живота, неумолимо пульсирующая, безумная тяжесть, делала невыносимым само ожидание; делала невыносимым и другой вариант, в котором он отмахивался работой над ТАНИКСом, Шепард кивала, принимая капитуляцию, и Гаррус уходил в лифт, стараясь унять бурю в разуме и паху, чтобы снова стать просто напарником. Просто безопасным Гаррусом рядом с безопасной Шепард. Ужимок в общении со временем сделалось бы больше, а пропасть, которую они одинаково хорошо бы маскировали игрой в «ничего не было», разрасталась безвозвратно. Если бы у Гарруса была уверенность в их беспрекословной дружбе, уйди он сейчас, он, возможно, воспользовался бы этим вариантом с вероятностью в пятьдесят процентов, но именно уверенности и не было: неизвестность — что будет, если он вцепится в неё и не отпустит, и что будет, если он уйдёт — одинаково пугала и очаровывала. Прикоснуться хотелось до ломоты в костях, только страх, казалось, уже пророс сквозь позвоночник, прирастая к каждой мысли, и с этим страхом — с невозможностью ни принять решение, ни отступить — мириться не получалось. Гаррус понял, что давно не моргал, понял, что Шепард — тоже. В застывшем, вывернутом наизнанку мгновении, в котором время перестало быть временем, превратившись в липкую субстанцию, обволакивающую каждое нервное окончание, взгляд упал на её пухлые, алые, невозможные губы, и в тот же миг, — может, и вечность спустя, — без единого вздоха и малейшего звука, Шепард прикоснулась нижней губой к когтю указательного пальца, обогнула с мучительной неспешностью и упёрлась в шероховатую подушечку, наслаждаясь её грубостью, ярчайшей непривычностью, и целовала, целовала, целовала — каждое прикосновение губ отзывалось в нём разрядом тока, уходящим глубоко в поясницу; сворачивало низ живота в тугой, пульсирующий узел, пока каждая мысль становилась обрывком того, что когда-то называлось контролем, билась одна-единственная, навязчивая, сжирающая всё на своём пути правда: если сейчас он набросится на неё, то это случится. Это случится точно, даже если они передумают в последний миг, даже если мир вокруг рухнет, даже если попытаются сами себя остановить, тело уже не послушает. Грань, которую он так долго и упорно выстраивал — месяцами, годами! — рассыпалась в прах от одного прикосновения губ к коже. Нет. Конечно нет. Но… Сделай что-нибудь. Срочно сделай что-нибудь. Гаррус не мог — и не пытался уже, — оторвать взгляда от её манящих губ и от собственной руки, которая вдруг стала чужой, непомерно тяжёлой, налитой не кровью даже, а свинцовой, мертвой тяжестью, пригвоздившей его к месту, а Шепард упорно смотрела на него, не отводя глаз, и выдыхала — и от того, как её дыхание ложилось на поцелованную кожу, сердце сместилось в горло, забилось там, разрываясь между желанием сорваться с места и полной, абсолютной невозможностью пошевелиться. Глаза сами собой едва не закатились в удовольствии, которое оказалось сильнее любой попытки сохранить самообладание. Шепард увидела отражение собственной власти на его лице, и принялась планомерно покрывать мокрыми поцелуями весь его указательный палец, глубоко вдыхая и громко выдыхая обжигающий воздух, взвинчивающий нервы. Гаррус всё смотрел, смотрел, смотрел, чувствуя, как тело наливается всё большей тяжестью, как мышцы отказываются подчиняться, как он не может ни двинуться, ни отстраниться, ни даже моргнуть, потому что это мгновение — эти губы, это дыхание, эта власть взгляда над ним — оказалось сильнее любого приказа, который он мог бы отдать самому себе. Это — самое возбуждающее, что он когда-либо видел и чувствовал. Просто дыхание, просто влажные губы и едва различимый, на границе с тишиной, звук, с которым они прижимались к его коже. Просто Шепард. Когда поцелуи, не оставляющие ни миллиметра кожи без внимания, покрыли его мизинец, шириной значительно объёмнее любого её пальчика, а этот хаотичный, изматывающий, похожий на медленную пытку ласковый танец опустился к широкой, массивной ладони, переключился на большой палец, в конце концов совершили то, что стёрло все возможные рамки: — кончик её розового языка ласково коснулся основания большого пальца, изнеженно, мучительно медленно облизал его до самого когтя, и вдруг — её губы сомкнулись вокруг пальца, и оттуда, из этой точки, ударила такая волна жара, такая слепая, первобытная сила, что тело… наконец… Всё. Он не смотрел, не думал, не решал — просто делал. Вздрогнул, вырвался из оцепенения, и набросился. Вцепился в бёдра, подмял под себя, вжался всем телом, стирая воздух между ними. Штаны слетели грубым рывком, отправились куда-то в изножье. Он даже не заметил, когда успел их сорвать. Вдавил в кровать, навалился, прижал, чувствуя только её — хрупкую, слишком мягкую, дрожащую под ним, но Шепард не отшатнулась, наоборот — вцепилась в него, потянула на себя, царапая ногтями шею. Её пальцы уже шарили по его комбинезону, дёргали застёжки, молнии, но Гаррус прервал, сам рванул ворот, высвободил руки из рукавов, не глядя, не соображая — просто освобождаясь от лишнего. Комбинезон криво повис на поясе, сдерживая движения. Поздно об этом думать. Рано об этом думать. Незачем об этом думать. Плевать. Гаррус уже прижимался к ней грудью, чувствуя, как её кожа встречает его пластины, как она выгибается, сжимает его бёдрами и не даёт отстраниться. Рычание вырвалось само — низкое, хриплое, совсем не его. Шепард замерла на миг, напряглась всем телом, застыла, тяжело дыша, и Гаррус успел подумать: опять напугал? Опять перебор? Опять?! Она дышала так глубоко, как могла; грудь под чёрным спортивным лифчиком высоко поднималась и опадала, поднималась и опадала, и Гаррус почувствовал сквозь собственное бешенство — её ноги рефлекторно сжались, сомкнулись, закрываясь. Борьба с желанием высвободить член из тисков одежды, войти в неё сразу, грубо, глубоко, не спрашивая, заполонила сознание. Войти — и плевать. И пусть рассыпается под ним. Оставшейся волей он заставил себя разжать пальцы. Заставил проклятое тело слушаться. Непослушное, дурацкое тело, которое хотело только одного — и хотело сейчас. Замри. По-звериному нельзя. Не так. Не сейчас. Стой. Он замер. Дышал. Сжимал и разжимал кулаки, чувствуя, как дрожат мышцы, как каждое волокно вопит, требуя продолжения. Получилось. Он заставил себя замереть. Оставалось только дышать, жадно разглядывая очаровательную девушку под собой, и стараться себя успокоить. Упругий живот, крепкие бёдра и ткань белья, скрывающая от него самое желанное… хотя, среди претендентов на самое желанное был достойный конкурент тайне, что находилась между ног. — Сними, — выговорил он на выдохе низким рокотом, не отрывая взгляда от спортивного лифчика. — Сними его. Шепард замешкалась на несколько секунд и подчинилась. Ткань поползла вверх, открывая взгляду два почти симметричных бугорка. Розовых, мягких, покрывающихся мурашками прямо на глазах, с вызывающе торчащими сосками. Как отрадно, что Гаррус читал обо всём этом. Не представлял, что будет делать с ними, непривычно-мягкими, непонятно-неестественными для него, но сейчас, когда они дрожали от её обрывистого дыхания, Гаррус заметил крайне отдалённым участком сознания, что зря беспокоился. Они возбуждали его так же, как и всё в ней — голову сносило начисто. Будь это другая человеческая самка, вряд ли что-то в Гаррусе пошевелилось бы хоть на долю. Одной рукой, не рассчитав и цепляя кожу когтем, Гаррус сжал правую грудь, чувствуя, как мягкая плоть податливо обволакивает его пальцы. Наклонившись, он жадно провёл широким шершавым языком от самого основания груди до её вершины, сметая на своём пути мурашки. Оказалось, чувствовать языком это твёрдое зернышко, эту хрупкую, упрямую выпуклость и покусывать осторожно, чтобы не поранить, но достаточно ощутимо, чтобы она сдавленно простонала — было ещё прекраснее, чем просто смотреть. Громкий, сдавленный вздох Шепард, её ноги, судорожно сжавшие его поясницу, послужили прямым и безошибочным сигналом. Гаррус переключился на вторую грудь, оставив первую влажной, блестящей в тусклом свете аквариума и невыносимо чувствительной. Не отпуская правую грудь, сжимая её так, что она выбивалась между пальцев, Гаррус принялся за левую. Кончиком языка, острым и жёстким, он водил вокруг соска, описывая сужающиеся спирали, то и дело касаясь самой чувствительной точки, но не задерживаясь на ней. Он облизывал нижнюю дугу груди, чувствуя, как Шепард под ним выгибается навстречу, а затем, уловив её стон, накрывал сосок полностью. Запахи заполнили сознание. Этот чистый запах нежней кожи, эта чёрная смородина, что въелась прямиком в череп и всегда будет ассоциироваться с ней, с её теплом, её мягкостью, её беззащитностью… Жгучее дыхание смешивалось в воздухе. В иллюминаторе над головой холодно плыли далёкие точки звёзд, абсолютно равнодушные к землетрясению, что происходило в этой каюте. Шепард казалось, что волны удовольствия, исходящие от каждого прикосновения его языка, от каждого сжатия его ладоней, растекались по всему телу, собираясь внизу живота в тяжёлый, пульсирующий комок, и мир, сузившийся до шершавой поверхности на коже, до влажного тепла его рта, до рычащего звука его дыхания, — всё это невероятно горячее пламя, — ещё одно движение — и она рухнет в пропасть. Обхватив его ногами ещё крепче, прижимаясь к нему всей силой, вдавливаясь так, чтобы чувствовать пахом его жар, Шепард прикусила губу и, до боли впиваясь пальцами в его плечи, сама не заметила, как сквозь стиснутые зубы, навязчиво и беспрерывно, начала повторять его имя. Так невыносимо давно она не чувствовала ничего подобного, тем более так ярко. Оттягивать стало физически больно — тупая, выворачивающая судорога свела низ его живота. Гаррус перестал контролировать себя там. Плотно прижавшие ноги не ослабляли хватку, и Шепард почувствовала его жар сквозь слои ткани, почувствовала размер и форму, прижатую к себе. Она ощутила его так же явственно, как вкус железа во рту — губа кровоточила. — Ахх… — выдохнула Шепард, и Гаррус с тихим рычанием, будто отрывая себя от источника жизни, отцепился от её соска, оставив его влажным, холодным на воздухе и невыносимо одиноким. Кончик языка, шершавый и цепкий, проскользнул по коже ниже. Обогнул пупок, заставив её вздрогнуть всем телом, и упёрся в тонкий барьер ткани. Он провёл пальцем по уже тёмному от влаги пятну на белье, ощутил её густую теплоту. Чувство, вспыхнувшее в груди, показалось первобытным и совершенно тёмным… хотелось... сколько бы себя не готовил — хотелось войти, подняться сейчас и войти в неё членом, вдалбливаясь, пока не закончит. На секунду самому себе показалось, что так он и сделает, напрочь позабыв про всю подготовку. Подцепив ткань, он стянул одним движением. — Гаррус… — хрипло выдохнула Шепард. Попытка приподняться, чтобы что-то увидеть, что-то понять, окончилась ничем — его ладонь вдавила Шепард обратно в постель. Он наклонился к её лицу, в жесте одновременно нелепом и бесконечно нежном лизнул кончик её носа, и принялся медленно сползать вниз, к тому месту, откуда исходил терпкий, сладковатый запах, ставший для него теперь главным в галактике. С нажимом, ладонями на внутренней стороне её бёдер, дрожа и задыхаясь, он раздвинул её ноги и замер, затаив дыхание. Ну совсем не как на фотографиях. Лучше. Гаррус перестал спешить. Вид её полной отдачи, зажмуренных глаз и сжатых на груди рук вернул ему призрак рассудка, пусть и в одурманенном, искорёженном виде. Неспешно, с мерными щелчками, он отстегнул оставшиеся заклёпки вдоль бедра. Выбрался из плена рукава комбинезона и спустил его до пояса, чтобы не мешался. Шепард лежала неподвижно, лишь грудь её высоко вздымалась в такт частому, прерывистому дыханию. Обнажённая, в голубоватом свете аквариума, зажмурившаяся так, будто пыталась исчезнуть, она показалась Гаррусу самим воплощением хрупкости. Тончайшая кожа, пронизанная нитями вен, мягкие холмы груди, подрагивающие при каждом её вздохе, и коленки, плотно сжатые в тщетной попытке укрыть от его взгляда то самое место. Но больше всего в этой картине Гаррусу нравилось другое — её взъерошенные волосы на подушке и то, как крепко за густотой ресниц сожмурены глаза, словно она собирается прыгнуть с обрыва без страховки. Да ты уже прыгнула, любимая. И я вместе с тобой. Гаррус понял, что сможет сдерживаться столько, сколько потребуется, и прикоснулся пальцем к её промежности. Кожа там была шелковистой, и от его прикосновения сама собой раздвинулась, обнажив розовую, блестящую плоть. Кровать жалобно скрипнула. Шепард приподнялась, что-то неразборчиво прошептав, но его рука снова мягко, непререкаемо уложила её на спину. Тогда Шепард, вздохнув — то ли с облегчением, то ли с отчаяньем, — сама развела колени в стороны, открываясь ему полностью и бесповоротно. Это место… оказалось таким же розовым, как её соски, как и губы, когда она не красила их вызывающей помадой, как и её прекрасная кожа. Вся её естественность — непозволительно хрупкая — пробуждала желание защищать и оберегать. А теперь — обладать. Гаррус провёл подушечкой пальца вдоль всего пространства, ощутив невообразимую нежность и податливость. Нашёл крошечный бугорок клитора — и мысленно поблагодарил и Мордина, и весь экстранет, и целый свет за знания, предоставленные ему — ощутил бархатистые складки половых губ. И наконец — горячий, пульсирующий вход, который, казалось, сам притягивал его палец, жадно и влажно сжимаясь вокруг него. Он наклонился ниже. Взял её за бёдра и провёл языком снизу вверх одним долгим, обжигающим движением. Шепард глухо простонала, выгнулась, дрогнула в его руках. Вкус был многогранным: сладость, перемешанная с едва заметной горчинкой, и солоноватый оттенок её возбуждения. Он был пьянящим. Превосходящим любые ожидания. Член, зажатый в тисках комбинезона, стоял колом, больно упираясь в ткань, настойчиво требуя освобождения. Не сейчас. Гаррус без труда нашёл кончиком языка тот самый бугорок — нервную ядерную бомбу в природе женского тела — надавил плоскостью, затем точечно, начал описывать крошечные круги, вновь и вновь проходиться снизу вверх, прислушиваясь к каждому её стону, к каждому судорожному вздоху, как к музыкальному инструменту, корректируя скорость, давление, движение… — Ойбоже, — прорычала Шепард то ли на выдохе, то ли на вдохе. Слова слились в один сплошной поток, повторялись, словно молитва обезумевшим фанатиком, неизвестно про себя или вслух. Сначала она вцепилась ногтями в свои же ляжки, поцарапав кожу, затем в изголовье, и в конце концов, отпустив всё ненужное, она слепо, сквозь крепко зажмуренные глаза, потянулась вниз, к нему. От её густого вкуса Гаррус вновь упустил тонкие нити контроля. Его коготь, сточенный до относительной безопасности, всё же оставил на внутренней стороне бедра резкую, светящуюся болью полосу. Шепард дёрнулась, не отстраняясь. Боль лишь разожгла огонь, смешавшись с наслаждением в невыносимый коктейль. — Какая ты вкусная, Шепард… Периодически он замедлялся, ладонью проходился по вздрагивающему животу, впивался пальцами в бёдра, оставляя на молочной коже краснеющие отпечатки. Облизывал, покусывал кожу, слушал прерывистые всхлипы, напрочь потеряв ход времени. Сколько это продолжалось? Минуты? Часы? Всё слилось в одну сплошную ласку. Шепард нашла его руку. Протиснулась между ней и своим бедром и накрепко сжала. — Гаррусгаррусгаррус… Пожалуйста! — голос сорвался в рваный шёпот и перерос в длинный стон, когда Гаррус, уловив ритм, ускорился, нажимая жёстче, точнее и безжалостнее. Вся она — от плеч до бёдер — взметнулась в дугу, натянулась, как тетива, каждая мышца застыла в спазме, замерев на грани, и несколько ударов сердца спустя её накрыло: волна судорог прокатилась по ней, выгнула, выкрутила, выжала громкий, разбитый вскрик, что вырвался из горла, оборвался, перешёл в серию коротких, беззвучных рыданий, и вдруг Шепард разом обмякла — резко и безвольно — и рухнула на кровать, тонко постанывая. Гаррус отпрял от её бёдер, тяжело дыша. Приподнялся и уместился между ног. Вид у неё был опустошённый, совершенно прекрасный в своём бессилии. Щёки горели румянцем, веки тяжело опустились. Разум твердил: обними её, поцелуй, дай отдышаться. Но он ничего не мог с собой поделать. Если не войдёт в неё, то попросту взорвётся. Дрожащей от напряжения рукой он высвободил член из тесного плена комбинезона и поспешил провести им по половым губам. Шепард в ответ дёрнулась всем телом и тихо ахнула. Наслаждаясь её влагой, что щедро покрыла член, сделав его скользким, мокрым, почти текучим, Гаррус глубоко, с надрывом, вдохнул и начал входить. Медленно, преодолевая плотное, обжигающее сопротивление её тела — чувствуя каждую складку, каждое пульсирующее сжатие, слыша, как стон застрял в её горле, — он погружался всё глубже, пока не вошёл до конца. В этом оказалось столько пылающего огня — в ощущениях, в созерцании — что Гаррус не сдержался и закрыл глаза, на мгновение отпуская всякую спешку. Открыл рот для глубокого вдоха… вновь посмотрел вниз, с немым благоговением, вышел почти полностью, наблюдая, как её плоть, влажная и нежная, нехотя отпускает его. И снова вошёл. Глубже. Сильнее. Уже не в силах сдерживать темп. Он зажмурился, мир поплыл, в груди что-то рванулось, высвобождая бурю. Он в ней. Внутри. Шепард. Он — в ней. Что-то нереальное. Она — нереальная. Он чувствовал, будто заживо горит в лучшем из пожаров. Шепард не привыкла к такому размеру, к такой форме — бугристой и незнакомой. И уж точно не к такому… всепоглощающему ощущению наполненности. Он занимал всё пространство, вытесняя воздух из лёгких. Он становился центром тяжести. Пришёл черёд Гарруса молиться любым силам в галактике, чтобы они дали ему хоть каплю самообладания. Ибо то, что он чувствовал, оказалось сокрушительным. Шепард сквозь дурман, не открывая глаз, потянулась к нему руками. Пальцы вцепились в ворот, притянули, и Гаррус прижался к ней, насколько позволяло строение тела — пластины на его груди и животе врезались в мягкую кожу. Мысль о том, что он может поранить её, промелькнула где-то на задворках сознания и тут же сгорела в пламени более сильного ощущения: её губы нашли его рот, её язык, вялый и сладкий, вполз внутрь. Она не целовала — она жадно, сонно вкушала. И всё это — пока он внутри. Тонкие, судорожные пульсации, сжимавшей его в такт бешено колотящемуся сердцу, чувствовались особенно сильно. Глубокие, медленные спазмы, будто само нутро настойчиво обнимало его член. Об этом в статьях не писали. Это стало сюрпризом, едва не вывалившимся в преждевременное завершение всего и вся. С рычащим выдохом, больше похожим на стон, он вытащил себя почти полностью, давая себе одну жалкую секунду, чтобы перевести дух. Воздух обжёг лёгкие, Гаррус вошёл снова, медленнее, целенаправленнее, чувствуя, как каждое его движение встречается теплом, как вся её глубина ласкает каждую неровность члена. Глаза закатились под веки. Сдерживаться бессмысленно. Невозможно. Просто невозможно. Её поцелуй из сонного стал требовательным и голодным. Она всасывала язык, облизывала, руки срывались с ворота и впивались в пластины на спине, цепляясь и царапаясь. Это не было нежностью. И это, чёрт возьми, сводило с ума. Весь предел его мечтаний, весь двухлетний голод — здесь, под ним. Податливые, широко разведённые бёдра. Полностью открытая Шепард. Шепард. Духи, Шепард. Под ним. Ослабленная первым оргазмом, уже снова закипающая, тянущаяся к нему сквозь сладкий дурман, как растение к свету. Шепард. С ума сойти. Контроль лопнул. С каждым толчком темп нарастал, становясь жёстче и глубже. Он больше не хотел её ласкать. Он хотел её трахать. Войти так глубоко, чтобы оставить отпечаток в самой её душе. Чтобы она чувствовала его завтра и послезавтра и всегда. Он достигал упора, мягкого, но непреодолимого барьера где-то в самой глубине, и Шепард всхлипывала с каждым таким ударом, но даже не думала останавливать. Тело покрылось испариной, соски стали твёрдыми камешками, врезавшимися в его грудь. Прижимаясь к его торсу, больно — очень больно — царапаясь о пластины, но не желая разрывать столь тесный контакт, Шепард руками притянула его к себе максимально близко. Ближе, ещё ближе, ещё сильнее, тянула, впиваясь пальцами в шею, пытаясь стереть последние миллиметры между ними. Сквозь стиснутые зубы Гаррус издал глухой, звериный рык, рождённый где-то в самой глотке. Шепард в ответ прижалась к нему с такой силой, будто хотела просочиться внутрь его тела. Лбы сошлись, дыхание сплелось в единый, хриплый, прерывистый звук, сквозь который она начала сдавленно повторять его имя. Всё внутри него сжалось, рвануло и выплеснулось наружу долгим, жгучим потоком. Он рычал, пока тело били судороги, а мир сузился до белого шума в ушах и ощущения излияния. Шепард взвизгнула от нового, глубокого жара, заливающего её изнутри. Её ногти вонзились в шею так, что он почувствовал это даже своей толстой кожей. Он двигался ещё несколько секунд, уже на автомате, по инерции, в горячую смесь их сосредоточия, и его вмиг оставили силы. С резким выдохом он вышел из неё и рухнул сбоку, чтобы не придавить весом. В слепом движении нащупал рукой её кисть и сомкнулся вокруг неё, пытаясь привести дыхание хоть в какой-то порядок. Когда сердце чуть замедлилось, он повернулся, упёрся в её плечо носом, впервые полноценно ощутив её запах. Не шампуня или мыла, а запах тела. Повёл носом, вырисовав острым кончиком несколько маленьких полукругов на потной коже. Увидел пульсацию артерии на её шее… и понял две вещи: Что больше не может. Ни физически, ни эмоционально. Ещё секунда — и он отключится; Что использованное накануне слово «втрескался» — весьма верная, но слабоватая формулировка для чувства, которое он испытывает. Это было лучше и смелее любой мечты. # Сквозь дрёму Гаррус, обнимая её под грудью, ощущал едва различимое биение сердечной мышцы в свою кисть — кисть с фенечкой. Чувствовал умиротворённое, глубокое дыхание. Шепард крепко спала, изнеможённая их близостью. И это — идеально. И д е а л ь н о. Умиротворение, накрывшее одеялом, почти полностью забрало в желанный сон с концами, как вдруг… — Шепард! — Гаррус подскочил на кровати, а Шепард следом, как восставшая из саркофага мумия. Её заспанные глаза не хотели раскрываться, но армейская выработка заставляла действовать. — Что? — спросила она чётко. — Я не знаю… — Шепард слегка приоткрыла глаза недобро прищуриваясь… Гаррус продолжил, — можно ли было в тебя… как ты себя чувствуешь? — переполненный заботой голос ликвидировал всё её зарождающееся недовольство. — Гаррус, мне классно. Ложись. Она попыталась упасть обратно на кровать, но Вакариан проворно перехватил её, удержав за кисть. — Аллергия — это не шутки. Ты ведь пила таблетки? — серьёзно продолжил он. — Пила-а-а-а, — Шепард зевнула, с нежеланием продолжая бороться с сонливостью. И с бодростью тоже. Она почувствовала, как стекает по бедру следствие их секса, и как в ней закипает лёгкое, едва заметное раздражение от осознания, что спать осталось всего-ничего, на горизонте маячат тренировки, работа, дела, просьба Легиона… а в нынешнем состоянии она проспала бы все двенадцать часов. — Надо сходить к Мордину, — серьёзно резюмировал Гаррус, и начал подниматься с кровати, забираясь в комбинезон. Он прекрасно помнил, как хрипела Шепард после их короткого поцелуя, и не хотел повторения подобного приступа по причине собственной расторопности. И по любой другой причине, впрочем, тоже. Шепард сидела, не сдвигаясь с места. — Пошли. Вставай. — Знаешь, что такое цу-е-фа? — Нет. Это необходимая сейчас информация? — он застегнул комбинезон на бедре, просунул руки в рукава. — Да. Это как подбросить монетку, только без монетки. Гаррус замер, смерив её серьёзным взглядом, затем мимолётно прикоснулся рукой к её лбу, смахнув прядь с лица, и покачал головой. Шепард на подкорке сознания распласталась от столь простого и ласкового проявления нежности. — Вроде выглядишь нормально. Но бред ты уже несёшь. Классическое проявление асфиксии. — Смотри, — отмахнулась Шепард, и протянула кулак. — Это камень. Это ножницы. Это бумага. Их нужно кидать на счёт три. Цу-е-фа — Шепард качала рукой в такт словам и в конце показала раскрытую ладонь. Бумагу. — В любом порядке. Камень бьёт ножницы. Ножницы бьют бумагу. Бумага бьёт камень. Понял? Есть три возможности. И если я побеждаю… ты идёшь к Мордину, я остаюсь спать. Если проиграю я — идём вместе. На лице Гарруса отразилось самое саркастичное выражение из всех ею виденных. Либо она так привыкла к турианской мимике, что различала нынче каждый миллиметр сурового лица… Шепард протянула кулак, предлагая игру. Гаррус понимал, что надо бы, по-хорошему, взять её на руки и тащить без разбирательств, но она была такой сонной, и, между прочим, такой голой. Грудь с расслабленными сосками, такая домашняя, такая, что хочется лечь прямо на неё и уснуть, упершись, как в подушку. Молочная, нежная кожа, покрытая мелкими царапинками. — Ты манипулятор, Шепард, — изрёк Гаррус. Она играла с ним, и в подтверждение одарила его полуулыбкой. Не дать, не взять ребёнок, не желающий подниматься в школу и выдумывающий всевозможные лазейки. Гаррус протянул кулак в ответ, с первого раза уяснив правила. — Цу-е-фа. Камень против ножниц. В пользу Шепард. Она самодовольно улыбнулась. — Цу-е-фа. Бумага против ножниц. В пользу Гарруса. Она поджала губы, будто Гаррус занял единственные качели на детской площадке, обогнав её на последнем метре. — Цу-е-фа. Он откуда-то знал, что Шепард выбросит ножницы. И ответил бумагой. Уж больно хотелось посмотреть, как она… — ДА! — хищно выкрикнула Шепард, сжав руки в кулаки, — ДА! Всё. Топай к своему Мордину. И возвращайся. — Я подумаю, — усмехнулся Гаррус. Шепард упала на кровать, лениво забралась под одеяло и укрылась им по самую макушку. — Никаких подумаю. Это приказ, Вакариан. Ты ведь не хочешь драить туалеты, помогать Руперту с готовкой… — Это — злоупотребление служебным положением, — напомнил он серьёзно. — Ага. Напиши на меня жалобу в военную прокуратуру. # — Если препараты принимаются по расписанию — никаких побочных эффектов. Нет противопоказаний, позволительно заканчивать половой акт естественным образом. К счастью, — Мордин улыбнулся, оторвавшись от рабочего монитора, — вы оба молоды, здоровы. Ещё вопросы? Гаррус больше не ощущал себя кретином в разговорах с Мордином. Всё — естественно. Они — взрослые. А Мордин — профессор с выдающимся опытом, союзник и друг Шепард, желающий ей только лучшего. Так уж вышло, что лучшее — Гаррус Вакариан, кого бы это не удивляло. — Царапины. — А! — Мордин поднял палец вверх. Метнулся к встроенному шкафчику, — жёсткие пластины, человеческая кожа, неизбежные последствия, — бормотал он, перебирая флаконы, ампулы, коробочки, расставленные в фанатичном порядке, — вот, — протянул Гаррусу гель, — после, тонким слоем на ранки. Ещё вопросы? — Нет, благодарю. — Обращайтесь и радуйтесь жизни. Ноги сами понесли Гарруса на камбуз; быстро, почти не глядя по сторонам, только когда он замер возле столешницы, до него дошло: хочется жрать. Не цивилизованно покушать, утолив привычный голод, который легко игнорировать или заесть чем попало, — а жадно и немедленно жрать. Такого с ним не случалось давно, если вообще случалось когда-нибудь. Обычно еда была топливом, необходимым для поддержания тела в порядке: пару раз в сутки, без излишеств, строго по расписанию. Но сейчас желудок скрутило пустотой, а в голове пульсировала одна мысль: есть. Сейчас. Быстро. Забравшись в турианские рационы, Гаррус погрел первую попавшуюся порцию. Каша оказалась в руках, едва не обжигая пальцы, он сел на ближайший стул и принялся есть, не чувствуя вкуса, механически отправляя в рот ложку за ложкой. Насыщение разливалось по телу, возвращая силы, и он даже не заметил, как опустошил тарелку; только когда потянулся за кружкой с антчем, понял, что голод испарился. Любимый горячий напиток потянулся из кружки-подарка душистым паром, и Гаррус понял, что вкус вернулся, а вместе с ним — и мысли. О ней. Гаррус пил, слушая равномерный шёпот инженеров в каютах и вспоминал, какая она тёплая — там. Тянул свой напиток в мыслях о том, какая она невероятно сладкая на вкус. Каждый нерв потребовал немедленно вскочить и бежать назад, в её каюту, к её теплу, к её дыханию. Он начал торопиться до неприличия, когда из лифта вышел Легион. Платформа гета двигалась с некой нерешительностью. Огромный корпус развернулся, оптический сенсор на мгновение задержался на Гаррусе, будто взвешивая риски, и затем гет направился к нему. Великолепно. Идеальное время, — ядовито подумал Гаррус, отставляя тарелку. — Гаррус Вакариан, — раздался модулированный голос. — Вы нам нужны. — Легион. Я занят, — коротко бросил Гаррус, делая глоток антча. Что-что, а время на болтовню с куском железа он тратить не собирался. — У нас вопрос по структурной целостности судна, — продолжил Легион, не двигаясь с места. В интонации чётко слышалась неуловимая настойчивость, которую геты, похоже, переняли у Шепард. — Мы проводили сканирование внутреннего каркаса в рамках изучения инженерных решений цивилизаций Совета. Обнаружена аномалия. Всё внутри него напряглось. Аномалия на корабле, за который он негласно ощущал ответственность больше, чем кто-либо, кроме, пожалуй, Джокера и Тали — это не к добру. — Говори, — выдохнул он, отставляя кружку. — В зоне сочленения правого двигателя с корпусом датчики зафиксировали диссонанс, выходящий за исходные параметры. Вероятность: 87,3%, что это следствие экстремальных нагрузок во время отступления от Жнеца. Вероятность прогрессирующей усталости металла при следующем прыжке: 3,7%. Вероятность катастрофического отказа конструкции при манёвре на высоких скоростях в атмосфере: 8,1%. 3,7% — неприемлемый риск для боевого фрегата перед решающей битвой. Проклятье. — Покажи мне, — Гаррус поднялся, отодвинув стул. Стоило моргнуть, как он уже видел её сонное лицо, чувствовал её запах на своей коже, но поверх нарос вал ответственности за жизни экипажа и, конечно, за жизнь капитана, которая спит в нескольких десятках метров отсюда. Они направились в грузовой отсек. Легион шёл впереди, умудряясь бесшумно скользить по полу своими массивными ногами. Гаррус следовал, не испытывая и капли привычного отвращения к этой синтетической походке и мерцанию света на металлических пластинах. Отвращение приглушила объединившая их обоих задача. В грузовом отсеке, за Кадьяком, у мощных силовых балок, Легион остановился и высветил голограмму каркаса Нормандии. Зона, помеченная тревожным оранжевым цветом, пульсировала. — С разрешения Шепард-коммандера мы подключились к корабельной диагностической сети. Вот данные в реальном времени, — Легион протянул массивную конечность, и поток чисел, графиков и спектрограмм помчался по голограмме с такой скоростью, что человеческий глаз вовсе не успел бы их уловить. Турианский — едва. — Замедли, — приказал Гаррус. — И объясни, как ты отличаешь штатную вибрацию от аномальной. — Мы построили базовую вибрационную модель Нормандии, используя открытые данные о классе фрегата и четыре тысячи сто двадцать семь записей телеметрии за последние сорок семь стандартных дней. Аномалия проявляется на частоте 18,5 кГц, с амплитудой, возрастающей на две сотые процента за каждый час работы двигателей на мощности выше семидесяти процентов, — отозвался Легион, замедляя поток данных до воспринимаемой скорости. — Это не ошибка производства или модификации. Это усталость. Заставляя мозг работать на пределе, Гаррус впился взглядом в графики, в глубине души надеясь на ошибку в логике гета, только безупречные цифры сходились. ИИ был абсолютно прав. — Давай сделаем стресс-тест, — предложил Гаррус единственный доступный вариант. Просто проигнорировать и уйти он больше не мог. — Мы можем перенаправить пару процентов мощности от системы искусственной гравитации, создав импульсную волну. — Оптимальное решение, — согласился Легион. — Действия потребуют координации с корабельным ИИ. СУЗИ. Ещё один ИИ. Где он свернул не туда, что жизнь превратилась в одни сплошные компромиссы с непримиримым? Или где свернул туда…? — Сузи, ты слышала? — Слышала, офицер Вакариан. — Ты можешь сделать это без вовлечения Шепард? — спросил Гаррус в надежде, что не придётся её будить по такой мелочи, с которой они справятся и сами. — Протоколы разрешают мне действовать по вашему усмотрению в вопросах безопасности судна. — С каких пор? — Это отдельное распоряжение Шепард после установки Таникса. Ого. — Тогда приступаем. Полтора часа пролетели в необычном симбиозе: Легион отдавал команды, СУЗИ их подтверждала и адаптировала, а Гаррус завис между ними единственным живым звеном, сверяя каждый шаг и пару раз даже поспорил с синтетиком о процентах мощности, которые Легион считал «излишними», а Гаррус — «допустимыми»; и контролировал, чтобы те наверняка не наворотили бед. Он заворожённо наблюдал, с какой ловкостью гет управляет десятками переменных, предсказывая реакцию конструкции за секунды до того, как её начинали фиксировать датчики судна. Картина отталкивала и в то же время весьма впечатляла. Данные теста подтвердили опасения: микротрещина действительно была. — Рекомендуется внеплановое техническое обслуживание, — произнёс Легион. — Сузи, передай локализацию инженерам, — заключил Гаррус. — Координаты и спецификации переданы, офицер Вакариан. Гаррус кивнул, чувствуя себя на удивление удовлетворённым работой. — Хорошая работа, Легион, — сказал он, и тут же удивился сам себе. Похвалить гета? Пора бы уже привыкнуть к кульбитам мира, что по обычаю переворачивался с ног на голову. — Это наша обязанность. Шепард-Коммандер предоставила нам корабль, — ответил Легион, поворачивая к нему оптический сенсор. Бордовый огонёк замерцал в полумраке. — Сохранение целостности корабля логична. Так же Шепард-Коммандер полагается на вас в вопросах безопасности. Мы учли это. Легион вновь обратил своё внимание к стене, проводя ещё какие-то анализы. Гаррус посмотрел на омни-инструмент. Прошло почти два часа. Два часа, пока она спала в одиночестве. Чувство долга было удовлетворено. Теперь его накрыла новая, ещё более острая волна тоски. Он вспомнил про гель в кармане. Вспомнил едва заметные царапины на её теле. Вспомнил, как она шептала его имя, пока Гаррус извергался в неё. Как её шёпот перешёл в сдавленный крик… Он больше не мог ждать ни секунды. Каюта встретила его тем же мраком. И их запахами. Тусклого прикроватного света возле циферблата как раз хватило для приемлемой видимости. Гаррус тихонько опустился на кровать рядом с Шепард, стараясь не разбудить. Посмотрел на её милое личико, частично зашторенное взлохмаченными волосами. Заметил, как подушка подо ртом слегка намокла маленьким пятнышком, и не смог сдержать доброй улыбки — Шепард пускает слюни во сне! Очаровательно! — медленно стянул с неё одеяло, и увидел результат своих действий. Царапины… нет. Не просто царапины. На плечах — натуральные раны. Живот походил на сплошной исчерченный, пересекающийся узор. Левая ключица приветствовала следом от укуса, внушительным кровоподтёком, стремительно расползающимся, набухшим… хотя он в упор не помнил, чтобы впивался в неё зубами. В области между грудью красовался особо длинный, глубокий и широкий след от когтя. Ссадины расползались по нежной коже подобно заразе, вирусу, уродуя молочное тело, и Гаррусу стало… Мягко говоря, не по себе. Шепард без преуменьшения выглядела так, словно её побили. И ведь это всё ещё не успело обрести цвета… Гаррус отвернулся к кофейному столику, сочтя шлем N7 старой модели куда более интересным зрелищем, и искал в голове хотя бы одну причину не уйти отсюда прямо сейчас, предварительно намазав её лекарством. — Чешется, — прошептала Шепард, и поскребла ногтями по царапинам на животе. Гаррус быстро взял себя в руки. — Сейчас станет легче. Выдавил на палец немного геля — тонким слоем — и начал прикасаться к коже лёгкими движениями. Десяток точек на животе, несколько на рёбрах. Оставил их и размазал — гель впитывался быстро, поблёскивая на коже. Дальше область груди, и он сам не заметил, как рука начала подрагивать. Нет ни капли пошлости, возбуждения. Сплошной стыд и ненависть. Шепард почувствовала. Открыла глаза, посмотрела на Гарруса, без труда считав его эмоции, и опустила взгляд вниз. На себя. — Не знаю, что сказать, — прокомментировал Гаррус, избегая прямого зрительного контакта, и продолжил, как заведённый, мазать и мазать. Шепард перехватила его руку и удержала от попытки извазюкать лекарством ключицу, плечи, … а ведь ещё бёдра. Духи… — Гаррус, посмотри на меня, — строго произнесла она. Нет. Не хотел. Просто не хотел и всё. Не сейчас. Может, позже. Может, вообще никогда. С чего он решил, что такая нежность ему дозволена? Он груб, опасен и неспособен на нежность. Он причиняет вред одним своим присутствием. Почему бы не продолжать периодически спать с малознакомыми турианками? А что было бы, не сточи он когти? Чёрт, хотелось получить в лицо. Срочно. — Гаррус, — Шепард села, придвинулась, не отпуская его руки. Наоборот, прижала её к своей груди — к сердцу. — Гаррус, мы только учимся. Сердечный ритм и правда успокаивал, тянулся к важным ниточкам в душе, находил отклик. Только вот стоит разок посмотреть на изувеченное тело… Он покачал головой. Проклятье! Он ведь готовился. Читал об этом. Что нужно быть нежным и аккуратным. Потому что человеческая кожа, это тебе не какая-то толстая турианская, которую даже ножом нормально не проткнуть! Она на тысячу порядков нежнее. Но ему выбило мозги дробью, серьёзно. После того, как она начала целовать и облизывать, он не думал уже ни о чём, кроме как о желании доставить ей удовольствие раньше, чем себе. Быстро и срочно, будто от этого зависели их жизни. — Гаррус. Помнишь… Ты спал с людьми до меня? — Нет. — А я не спала с турианцами. — Слушай, это смешно, — Гаррус истерично хохотнул. — Я ранил тебя, ты посмотри. Будто избил… Дело не в практике. Дело в… нас. В наших телах. Это… Шепард. Это не нормально. — Ты ведь сам понимаешь, что это глупость, Гаррус. Ты ведь понимаешь это, да? — Гаррус не отвечал. Только дышал тяжело и часто, в слепой злости, которую даже толком обрушить не на кого, — я знаю, о чём ты думаешь, — мягко добавила Шепард. Гаррус поднял взгляд. Резко, с вызовом. Шепард невозмутимо продолжила: — ты думаешь, что лучше оставить всё, как есть, и не пробовать больше. Он дёрнул мандибулой и отвернулся. — Ты чувствуешь вину. Но дело не в… — Всё, Шепард, — Гаррус мягко убрал руку от её груди и быстро поднялся с кровати, — давай ты не будешь влезать мне в голову, и мы просто… — Да твою мать! — воскликнула Шепард, отшвырнула одеяло, слезла с кровати и принялась рыться в гардеробе в поисках нижнего белья. Действительно, весь скупой набор её вещей не занимал и половины громоздкого шкафа… Гаррус опустил взгляд ниже, и заметил кровоподтёк на внутренней стороне бедра. Не махонькую полоску, а серьёзную, большую царапину, будто кожу подковырнули в драке ножом, а не во время соития с молодым человеком… Проклятье. Это надо это исправить. Ещё не хватало, чтобы остался шрам. Шепард резкими движениями достала нижнее бельё. Влезла в него, развернулась и врезалась в Гарруса. — Уйди, — процедила она сквозь зубы. — Серьёзно, мать твою! Уйди! Не попадайся мне на глаза. — Надо… просто помазать ногу, Шепард. — Надо тебе рожу измазать, придурок! Какого чёрта ты ещё здесь?! — Шепард подняла штаны с пола, и попыталась в них влезть. Гаррус вдруг перехватил их, и потянул на себя. Шепард на мгновение опешила от такой наглости, и упорно дёрнула на себя. Тогда Гаррус плотно прижал мандибулы к лицу от переполняющей злобы, и дёрнул так сильно, что Шепард, крепко державшаяся за штанину, влетела в него, едва успев выставить перед собой руку. — Отпусти! — Намажь! Шепард прищурилась — Гаррус знал этот угрожающий взгляд и даже успел слегка сгруппироваться — отпустила штаны и пнула его в грудь. Слабое голубое свечение, мелькнувшее вокруг ладоней, усилило удар, и Гаррус рухнул на мягкий ковёр, словно сбитый бронетранспортёром на небольшой скорости. Она подошла к нему, победно схватилась за штаны, в которые Гаррус вцепился мёртвой хваткой, ногой наступила на его руку и потянула со всей силой. Ноль эффекта. Гаррус не разжимал пальцев. — Отпусти, твою мать! — проорала Шепард так громко, что эхо её вопля наверняка донеслось до нижней палубы. Гаррус извернулся, сделал ногой резкую подсечку и Шепард шлёпнулась на спину, защитив себя биополем — иначе спёрло бы лёгкие. Гаррус навалился сверху — знал, что у него есть порядка четырёх секунд до следующего биопинка, быстро развёл руки в стороны, придавил её ногой и прорычал в лицо: — Шепард, какого чёрта ты творишь?! Она замерла, свирепо уставившись в его лицо. В глазах пляс безумных огоньков перемежался с чем-то, что Гаррус не успел идентифицировать. — Почему ты ещё здесь, Вакариан? — спросила она почти ровно. — Посмотри на часы. — Серьёзность интонации заставила его глянуть на циферблат в другом углу каюты, искренне не понимая, куда они опаздывают. Шепард подавила смешок и продолжила тихо, жестоко и холодно: — кажется, пробил час, когда Вакариану пора бежать от первых неудач. Слышала, это у него получается лучше всего. — Не… — опешил Гаррус, потеряв дар речи, будто получил под дых. Нервно сглотнул. — Не говори так. Только не ты. — Ты хорошо стреляешь, каменный мальчик, — неумолимо продолжила она ледяным тоном, от которого по рукам побежал холодок. — Может, Миранда права, и ты способен только на это? Гаррус ослабил хватку, медленно поднялся, словно опоясанный невидимыми путами, отошёл от неё, на автомате продолжая держать в руках штанину. Голова закружилась. Она поднялась, обошла ошарашенного Гарруса по дуге и полезла в гардероб за другими штанами, с грохотом оттолкнув дверцу. — Ты мне, мать твою, нравишься, Гаррус Вакариан! — произнесла она в кульки с одеждой, готовая и разораться, и разреветься, и выкинуть его отсюда биотическим пинком, и обнять, прижать к груди и гладить, гладить, гладить, покачивая из стороны в сторону в попытке успокоить то ли себя, то ли его… сердце требовало объяснить, и Шепард начала. В своём стиле, без какой-либо попытки облачить мысль в красивую обёртку: — Мне нравится быть рядом с тобой, говорить с тобой, нюхать тебя и целовать. Мне понравился твой член, мне понравился твой язык. И это всё, всё что было, весь ты нравишься мне достаточно сильно, чтобы не обращать внимания на долбанные царапины! Блять! За кого ты меня принимаешь?! — Шепард оставила все вещи каюты в покое — часть из них выпала на пол. Обернулась, — я сахарная по-твоему? Хрустальная? Стеклянная? Мне ломали конечности, однажды меня пытали четверо суток, у меня восемнадцать ножевых ранений, в меня стреляли бессчётное количество раз, как-то раз я упала с восьмого этажа, но это не сравнится с падением в ёбаную атмосферу, после чего я УМЕРЛА! И меня задолбало тебе намекать и бороться за твоё внимание с тобой же. Меня задолбал даже крохотный, с-сука, намёк на то, что я по какой-то причине после всего этого дерьма не могу просто делать то, чего я хочу. А хочу я ТЕБЯ! А ты… будто… только и делаешь, что ищешь лишние поводы отступить, — взмахнула она руками. — Постоянно, Гаррус… Шепард с силой потёрла лицо руками, оставила все штаны в покое. — Знаешь что? Можешь больше не искать причину, я тебе её дам. Проваливай. И направилась в душ, обходя Гарруса по безопасной траектории и не обращая на него внимания. Дверь в ванную с шипением открылась. Дверь в ванную с шипением закрылась. Как бы она этого ни хотела, но когда она вышла из душа — каюта встретила пустотой, и от этого — больно.