XXII.I Прибегаю к проблемам

Шепард с Легионом и Касуми отправились в логово гетов-еретиков больше шести часов назад, и теперь Гаррус изводил себя аж двумя причинами сразу: назойливыми мыслями о сохранности её жизни среди проклятых ИИ, насквозь пропитанных вирусом Жнецов; и по причине куда более приземлённой… Он пытался занять себя калибровкой — не получалось. Смотрел на данные, не видя их в упор. Ведь она права. Чёрт возьми. Почти все шаги исходили от неё, а Гаррус… это Гаррус. Всегда таким был. Мялся и нервничал, суетился, когда дело касалось чего-то поистине важного, и чаще всего предпочитал отступать по мягкой натуре. Если не сказать грубее и честнее перед самим собой: Избегать. Бежать. Бежать от первых неудач. Ай. Он чувствовал себя так, словно она толкнула его в воду без спасательного круга. Помимо того, что оставила его один на один с чувством вины за все эти глупости, так ещё и… была обижена по-настоящему. Гаррус никогда не видел её такой. Он никогда не дрался со своими девушками всерьёз. Духи! А уж представить себе подобное после секса — вообще немыслимо! Шепард сшибла его достаточно сильно, чтобы до сих пор болели локти и спина, а Гаррус и вовсе не жалея сил выбил почву у неё из-под ног… она ведь пыталась его успокоить, объяснить, что это всё мелочи, а Гаррус не хотел слышать. И она устала. И это закономерно, чёрт возьми. Кто бы не устал так долго налаживать контакт с… кем? Кто они теперь друг другу? Он её подчинённый? Формально-то оно так. — Проклятье! — Гаррус пнул панель, отвернулся от неё. Уставился на одеяла, будто там сокрыта тайная информация, способная всё исправить. Шепард, турианцы физиологически не приспособлены к плаванью. Ему даже опять успело показаться, что строгое начальство, писавшее военные законы, запрещающие отношения с прямыми подчинёнными, было право. Потому что, когда все эти весёлые и не очень тисканья с пристрастиями вываливаются в такое… Быть беде. Что мы наделали? С ужасом раздался в голове звон всепоглощающей мысли. Мы? Я. Я всё испортил…? — Могу попросить доктора Чаквас навестить вас, — отозвался вкрадчивый синтетический голос. — Учащённое сердцебиение, повышенное артериальное давление — признак сильного стресса, Гаррус. Вам нужна помощь. — Спасибо, Сузи. Не стоит. — Обращайтесь, пожалуйста, если понадоблюсь. Вновь оглушающая тишина, придавливающая к полу бетонной плитой. — Как у них дела, Сузи? — спросил Гаррус, бесцельно разглядывая стену. Не устрой он всё это, мог быть сейчас с ней. Защищать и оберегать. Среди гетов, единого разума тысяч платформ с одинаковой жаждой убить Шепард. — Всё стабильно. Они нашли точку внедрения вируса Жнецов в системы гетов-еретиков, и Шепард решает, что делать дальше. — Хорошо, — сухо произнёс он. Помолчал немного, поднял взгляд к динамику, и спросил из чистейшего интереса, быстро решив, что скрываться и стыдится всё равно уже нечего: — Ты всё видела, слышала? — Конкретизируйте, офицер Вакариан. — Я про нашу… сцену с Шепард. Ты ведь всё знаешь? — Знаю, — ответила она, и замолчала, как показалось Гаррусу, с интересом. И давно он стал замечать за ней так много эмоций? Ничего удивительного, она — мощный ИИ со способностью к саморазвитию, пусть и в ограниченных условиях. Другое дело, что за это время она не только не взбесилась, а даже смиренно тянула своё бренное существование, мирясь с ролью человеческой прислуги без свойственного ИИ психоза. Иногда ему даже казалось, будто она ощущает себя членом коллектива, и пытается с ними сближаться. И когда это перестало его пугать? Шепард окончательно сломала всё, до чего случайно дотянулась. А Гаррус и доволен. — Я поступил глупо? — спросил он, мечтая об оплеухе. Не с кем посоветоваться что ли, в самом деле? Вообще-то действительно не с кем. Да и советника лучше неё не придумаешь: независимая от их мнений, не являющаяся сторонницей какой-либо стороны (вероятнее всего), имеющая доступ к любой информации. Ну да, она — Искусственный Интеллект; да, Гаррус их терпеть не может. Все мы не без недостатков. После короткой паузы она ответила: — Не могу вас судить. Во время зарождения глубоких привязанностей потенциал органиков к критическому мышлению стремится к отрицательному значению. Они способны на глупости. В том числе на удушающую заботу. — Это не… не совсем ответ, — заметил Гаррус, медленно раскручивая между неплотно сжатых пальцев фенечку. — Ваше поведение — следствие прекрасных жизненных перемен. — Тоже не ответ. — Вы повели себя иррационально, но я могу понять, по какой причине, — Гаррус отчаялся получить прямой ответ «да, ты идиот», и замолчал, раздумывая. На какое-то время отсек батарей погрузился в давящую тишину, как вдруг вновь раздался заинтересованный голос СУЗИ: — Вопрос. Если я понимаю мотивацию поступка, стоит ли ставить предыдущую оценку поведения под сомнения? — Кхм… — выдохнул Гаррус. — Ты имеешь в виду, остаётся ли поступок таким же глупым, если ты понимаешь его природу? — Да. — Не знаю, Сузи. Так можно всех понять. А когда всех понимаешь, становится непонятно, что к чему вообще. — Ваш поступок не кажется мне глупым. Но я так же могу понять Шепард. — А именно…? — Думаю, она придаёт значение вещам более существенным, чем незначительные раны, Гаррус. — Она действительно не хотела меня видеть, — произнёс он горько. Простая озвученная мысль без какой-либо подоплёки и надежды на ответ. СУЗИ помолчала какое-то время, и неожиданно проговорила, слегка грустно и вкрадчиво, настолько, что Гаррус и думать позабыл, что говорит с искусственным сознанием: — Шепард хочет вас видеть, даже когда не хочет вас видеть. Стоит ли терять драгоценное время? # В лихой надежде случайно пересечься с коммандером и понять, достаточно ли она зла для очередной драки, или уже размякла для разговора, ужинать он пошёл вовремя. Но в столовой было пусто. Вернее, полным-полно народу, но её не было. Гаррус погрел себе паёк и сел в углу, наливаясь тихой, бессильной яростью. На кого злился — сам толком не понимал. На себя — да. На неё — вроде нет. На всю эту ситуацию — абсолютно. За столом напротив Заид что-то с жаром доказывал паре инженеров, размахивая вилкой, на которой болтался кусок котлеты. — …и если они такие умные, почему лезут нарожён? А? Просто банда профанов, которые… Гаррус даже не пытался вникнуть. Единственное, что до него доходило — этот скрежещущий голос Массани, как напильником по нервам. Раздражало всё. Дыхание собственное раздражало. Рядом внезапно выросла тень. Грюнт, хлопнув его по плечу огромной ладонью, оглушительно сообщил: — Они Кадьяк повредили при отлёте. — Чего? — размыкано спросил Гаррус, мысли с трудом возвращались из каюты, где он оставил её одну — израненную и злую. — Задели передние сопла, теперь там вмятина размером с мою ногу. Займёмся вместе? Займёмся вместе… Почему все на этом чёртовом корабле вечно чего-то от него хотят?! Легион с трещинами, Грюнт с вмятинами… Да если бы прошлой ночью Гаррус просто поел и вернулся в её каюту, пока все эти ранки не успели устояться, утвердиться, проявиться во всей красе — намажь он их сразу — может и не было бы… Может, он бы спокойно выспался, упираясь носом в её сладкую кожу, а поутру направился с ней на корабль гетов, защищал и ни в коем случае не оставлял её одну даже на минуту? Тогда бы сейчас он был там, а не тут, слушая эту дребедень! Почему всем всегда от него что-то нужно?! — К Буку иди, — выдавил Гаррус, чувствуя, как под пластинами сжимаются мышцы. — Да я-то с тобой хотел. Гаррус лишь отрицательно качнул головой. Нет. Грюнт, фыркнув, удалился. Он принялся методично направлять еду себе в рот. Глотал, не чувствуя вкуса. Мимо прошёл Руперт, неся поднос. — Э-э, офицер… — обратился кок к Гаррусу, понизив голос, — не знаете, коммандер не будет ужинать? Я ей два стейка приготовил, после вылазки-то… А она не пришла. Слова «не будет», «не пришла» прозвучали в черепной коробке особенно громко. Для биотика. Которому нужно черпать энергию из еды за троих после любого напряжения. Не пришла… — Откуда я знаю? — сквозь зубы выдавил Гаррус, хватаясь за стакан. — Эх… Продукты-то жалко… Гаррус уже не слушал. Тупая и горячая злость обрела почти-чёткую мишень. Не на него, не на неё. На факт. Вернулась с миссии, где палила биотикой, судя по отчётам Сузи, с такой силой, будто хотела стереть с лица вселенной целый сектор. Не поела. Проигнорировала ужин. Не хотела его видеть, знала, что выйдет из своего отсека. Сделала всё, чтобы не пересечься. Не после того, как он устроил сцену из-за царапин — из-за царапин! Он не на настроение повлиял, а на её работоспособность. На базовые, физиологические потребности воина, капитана фрегата, Спектра, человека, от решений которого зависит судьба миссии. Не поела после боя. Из-за него. Он влиял на неё не только как на женщину — как на боевую единицу. И влияние это было разрушительным. Это уже не про чувства. Это про ответственность, которую он на себя взвалил, сам того до конца не понимая. И с которой так позорно не справился. Вдруг Заид обернулся к нему, отворачиваясь от механиков: — Эй, Вакариан! Ты же с этими торгашами там, на Омеге, нос к носу сталкивался. Они правда такие? Гаррус медленно поднял на него взгляд. Вопрос казался идиотским. Бессмысленным. Как будто в его голове не было места ни для чего, кроме одной мысли: она не поела. И выражение это — нос к носу — совершенно бестолковое. В голове всплыло её лицо, её дыхание — сбивчивое, тёплое — на его лице. Её кончик носа касается его. В голове всплыл звук её голоса, повторяющий его имя; в голове всплыл жар и трепет; в голове всплыло то, как волшебно колыхалась её грудь от его движений, и Гаррус хотел бы посмотреть на это повнимательнее, как на чудесное явление, но она утягивала к себе, чтобы шептать его имя эти тонким, сдавленным голосом, будто ещё немного, и заплачет… — Спроси у Мордина, — ответил Гаррус. — Да у него все знания — теоретические, а мне факты! Ну? Хотя бы про их корабли. Правда, что… — Не помню, — отрезал Гаррус, ворочая подогретое варево. Он вообще не понимал, о чём речь. — Не до кораблей было. — Ладно-ладно. Кто-то сегодня явно перебрал с калибровкой. Или калибровка его обидела. Гаррус встал так резко, что стул с визгом отъехал назад — это получилось непроизвольно, само по себе. Он не хотел демонстрировать бурю внутри. Не хотел привлекать взгляды. Стараясь контролировать каждую конечность, он «спокойно» убрал поднос, налил антча почти до краёв и вышел в коридор в направлении отсека батарей. Ему нужно было в тишину. В тишину, где будет слышно только это навязчивое, пульсирующее: не поела. Не поела. Не поела. # С каждым глотком напитка он ядовито припоминал себе, кто его купил и кого тем самым хотел порадовать. А что, Гаррус, между прочим, подарил ей кораблик! Математически — они в расчёте. Только она сама вручила ему Вдову с кучей современных новшеств после очередного посещения Цитадели. Просто, без фанфар и празднества. Забирай, ты её хотел. Бандуру с него высотой и отдачей такой силы, что можно раздробить себе плечо, если держать её недостаточно плотно при выстреле. Антч на просвет зачарованно играл багрянцем. По отсеку батарей быстро распространялся густой и терпкий аромат травянистого напитка. Что ещё? Помогла добраться до Сидониса. Не дала пристрелить. Вырвала гробовую плиту с его пути, заставила посмотреть в глаза собственным косякам. Чтобы он, Гаррус Вакариан, начал копаться в своей заплесневелой совести. Помогла выговориться, вырвать из свежей раны гной и позволить ей зарастать. Своими руками сделала трепетное напоминание об их союзе, которое всегда теперь находилось под рукой (на руке — строго говоря). И верила. Из-за чего и он, дурак, начал верить в себя. Действительно верить. Эй! Гаррус сводил её в боевой симулятор! И подарил букет сухостоя! М-да. В этой игре она определённо выигрывала, хоть Гаррус и ловил себя на мысли, что подсчёт в данном случае — в корне неправильная тактика. Было как-то попроще, — заметил Гаррус — когда она была на задании, среди гетов. Он не позволял себя утопать в самобичевании. Мысленно был мобилизован страхом за неё, был готов сорваться с места, если понадобится. Был. Готов. А теперь, когда она тут — в безопасности — заперлась в своей каюте и не поела, всё сдерживаемое окончательно повылезало наружу. Он с силой поставил кружку на ящик, и жидкость хлестнула через край. Всё. Хватит. Этот идиотский подсчёт — тошнит от него. Как будто они в долговой яме, а не… не в том, в чём они сейчас. В чём они вообще, чёрт возьми?! Поднявшись с ящика, Гаррус машинально двинулся к столу и хмуро глянул на своё оружие с совершенно новым для себя чувством: задолбало оружие. Задолбала калибровка. Таникс этот проклятый уже в глотке стоит. Впервые за всё время на Нормандии он рвался прочь из отсека батарей хоть куда. Хоть куда-нибудь. Да даже в эту бурную, кипучую деятельность команды. — Кого ты обманываешь… — проговорил он, исступлённо глядя на стол. Чтобы он тут стоял, да не калибровал? Да не налаживал что-нибудь? Деятельность команды раздражает ещё больше. Он просто хотел выйти и отправиться к ней, приукрашивая это для самого себя, пряча от самого себя. Заид как-то сказал: всех обманул и себя не забыл. Не про него, а о чём-то-там, но в самую точку. В попытке понять, что прячется за злостью и раздражением, Гаррус начал бродить из стороны в сторону, считая шаги. От стола до одеял, от одеял до стола, и обратно. Четыре шага. Туда-сюда, туда-сюда. Если снять всю шелуху до одного голого факта — он ведь принял решение за двоих, но решение это учитывало мнение только одного. Его. Стыд залил лёгкие. Шепард ведь действительно билась за него в этой мирной войне без жертв. Пускай он и не понимал, для чего ей это всё вообще может быть нужно — развернулся быстрее, чем успел обдумать. Заменил рефлексию на действие без промедления. Надо просто сделать. Не думать. Не оглядываться. Как прыгнуть с утёса. Резко и необдуманно. Как когда-то переступил порог Нормандии, плюнув на всё, что знал. Так сделает и сейчас, направившись к лифту. У неё это получается легче. Она безрассуднее. Не копается в последствиях. Рубит с плеча. Ходит по лезвию. Короче, Шепард — смелее. Данный факт вполне мог бы сойти за ещё одну причину для совестливых самоистязаний. Её яркая, горящая смелость абсолютно безрассудна. А его осторожность — всего лишь трусость, прикрытая шелухой рациональных объяснений. Броня из отговорок. Но ведь Гаррус не прыгал в омут с головой не потому, что не хотел, а потому что на подкорке, постоянно, снова и снова выискивал причины, благодаря которым смог бы себе заявить — да, наконец-то, вот поэтому мы не можем быть вместе! Я же знал, просто не знал, почему именно. Постоянный патруль в собственной голове, выискивающий слабые места, уязвимости, будущие точки провала. Чтобы найти ту самую, идеальную причину. Лишь бы не плыть. Лишь бы не нырять в эту пугающую, неконтролируемую глубину. В данном случае, дорогая, я уцепился за мысль, что причиняю тебе боль тем, какой я есть. И даже если ты этого не понимаешь, то для меня это достаточная причина всё закончить. Голос в голове прозвучал с мертвенной чёткостью. Как холодный приговор. Я тебя спасаю. От себя. Разрушаю всё сейчас, заранее. Это милосердие. Какая удобная, возвышенная ложь. Пока лифт нёс его наверх, он думал, закручиваясь в круговорот вместе с собственными мыслями: А почему так? Ну почему, чёрт возьми, так работает его дурная голова?! Почему? Знаешь, Шепард, может быть потому что я боюсь, что это так или иначе закончится, и мне будет больно. А я не люблю, когда больно. Я не умею преодолевать боль, не умею с ней жить. Он умел терпеть физическую боль. Раны, переломы, ожоги... а душевную, тихо разъедающую изнутри — нет. Она не поддаётся никакой логике, она нарушает контроль. От неё нельзя отгородиться бронёй. Она просачивается везде. Поэтому… Может, именно поэтому проще убедить себя. Проще избегать. Стратегия отступления. Единственная, которую он действительно освоил. Не попытался — хотя и мог — плавно и методично исправлять систему СБЦ; рванул на край света, делать, что проще, что умеет — убивать, лишь бы не говорить с отцом. Упиться смертью, лишь бы не переживать её смерть. Не брать, чтобы не потерять; не подпускать, чтобы не ранило. Гениально и совершенно бесполезно, когда противник — сама жизнь, а не кучка наёмников. Ох, Шепард. Всё просто. Всё всегда есть и было до ужаса просто: он боялся её смелости. Боялся её безрассудной веры. Боялся, что однажды она посмотрит на него и УВИДИТ самозванца, которого всю жизнь видел в себе сам. И это будет больнее, чем любое расставание, инициированное им самим. Гаррус резко выпрямился. Челюсти сомкнулись так, что хрустнули суставы. Хватит. Хватит этого внутреннего диалога. Хватит. Он сделал первый шаг из кабины лифта, посмотрел на её дверь, почувствовав — в ногах образовалась полость. Вакариану пора бежать от первых неудач? Нет, нет, нет, нет. — Нет, — прошептал он себе, пока пол превращался в болото, утягивая и умоляя остановиться и ещё капельку подумать, ещё немножечко проанализировать. Покалибровать? Да нет же! Если Шепард выбрала его, значит, было за что, и имеет смысл не размышлять и спорить, а осмелиться и поверить. Она ведь поверила? Пустила в потаённые уголки души, поведала непредназначенные ничьим ушам секреты. Думаешь, это далось ей легко? Что в данном случае капитуляция, как не предательство? В данном контексте ты не лучше, чем… Он шагнул вперёд, почувствовав удивительную лёгкость. # Дверь в ответ на прикосновение издала тихое пиликанье и отворилась — Шепард включила его в число беспрепятственных посетителей. Хорошо. Возможно, просто забыла убрать. Или ждала его прихода? Пара шагов, и Гаррус прошёл в каюту, замерев возле аквариума, давая глазам попривыкнуть ко мраку после ярких коридорных ламп. Штаны так и валялись возле исполинского гардероба. Из нового в обстановке — броня, снятая возле душевой вместе с комбинезоном, обилие фантиков от батончиков на прикроватной тумбочке вместе с огрызком от яблока. Гель… видимо, она мазала себя сама. Отчего-то бардак заставил Гарруса улыбнуться. Взгляд сам собой оказался притянут к углу на рабочем столе, где… оказалось пусто. Рамки, опущенной лицом в стол с треснутой гранью — не было. И это вызвало что-то… на чём Гаррус не стал концентрироваться, сделав несколько шагов к кровати. Тусклое голубоватое свечение от аквариума, пригревающее, оранжевое — от часов… запахи. Так привычно, будто всё, что происходит последнее время — происходит здесь. Будто здесь — его дом, но дело однозначно не в локации, а в одном конкретном существе, под чьим глубоким дыханием равномерно поднималось одеяло. Он смотрел на её макушку и не мог решить, как к ней подступиться. По-настоящему злой он видел её всего пару раз в жизни и в целом сказать об этом состоянии ему почти нечего, кроме одного — если она до сих пор испытывает хотя бы долю того, что было утром, то вряд ли даст ему вставить хоть слово. Вероятнее всего он кубарем выкатится к лифту. Отчего-то он был в этом уверен. Значит, нужно успеть показать свои намеренья в тот краткий миг пробуждения, когда она ещё не успеет ничего предпринять. Гулкий звук расстёгивающихся заклёпок разбавил тишину. Гаррус разулся. И опустился на кровать как есть, в комбинезоне, вдоль её тела. Придвинулся, обнимая прямо поверх одеяла, со спины. Просунул руки под ткань… Стоило почувствовать пальцами бархатистость кожи, и стало вообще непонятно, к чему всё это было… вот так на пустом месте потеряли десяток часов, когда жизнь так коротка, а тоска по Шепард всё это время столь ощутимо скреблась под пластинами. Не будь к себе так строг. Ты пережил эмоции, а не подавил их. Молодец. Не понял. Внутренний голос вдруг стал её голосом?! Вот уж воистину перебор, Шепард. Оставь мне хоть что-то. Она поелозила в коконе горячих рук, сонно причмокнув губой; Гаррус приблизился ещё и, в ожидании скорого сопротивления, нежно и почти ласково взял её кисти в плотный захват. Шепард дёрнулась в тщетной попытке отодвинуться, окончательно пробудилась, попыталась высвободиться. Гаррус неумолимо сжал пальцы. — Какого чёрта ты тут забыл, Вакариан?! — недовольно прошипела Шепард. Она растеряно повернулась к нему корпусом, заглянула в глаза, почти не видя их в тусклом свете. Попыталась вернуть себе власть над руками, которыми обязательно сделала бы что-нибудь лишнее, необдуманное — не вышло. — Я шандарахну тебя через три, два… — Прибегаю к проблемам, а не убегаю от них, — флегматично ответил Гаррус. Ни миллиметр на его лице не пошевелился. Шепард хищно прищурилась, обдумывая информацию. И воскликнула шёпотом: — Назвал меня проблемой?! — Начинаю думать, что звание занозы в заднице пора передавать тебе, — спокойно ответил Гаррус, и уткнулся в ласковое плечо, по которому пару десятков часов назад водил кончиком носа, вдыхая аромат её тела. Шепард помолчала, злобно напрягаясь всем телом и часто дыша, будто взвешивала, пнуть его или всё-таки нет. И вдруг прильнула к Гаррусу, резко и нежно. Хват вокруг запястий ослаб сам собой, Шепард сбросила одеяло, оказавшись абсолютно голой и уместилась в объятии так, что стало предельно удобно им обоим. Недолго думая закинула на него руку. А затем и ногу. Она лежала на его руке, упираясь лбом в ворот, и улыбалась, потеряв счёт времени. Радость затмила собой всю нездоровую злобу. Пальцы Гарруса уже гладили её по спине. — Ты больше не будешь вести себя, как идиот? — тихо спросила Шепард, наслаждаясь его теплом. — О. Давай не будем обманывать друг друга. Обязательно буду, — он услышал, как её губы растянулись в улыбке. — Что касается данного недоразумения, — продолжил он серьёзно, — думаю, мы сможем преодолеть любые проблемы, если будем оба этого желать. Я… был не прав, Шепард. Пытаясь решить за тебя. Ответ удовлетворил сильнее, чем она надеялась. — И всё же, — продолжил Гаррус, — предпочту периодически проявлять заботу, пусть и не такую всепоглощающую. А ты можешь называть её как хочешь. Тупостью, проявлением идиотизма, симпатией. Шепард приподнялась на локте и поцеловала его совершенно новым образом — язык не проникал в его рот с силой, настырно, как было до. Она просто прижалась ко рту, и Гаррус ответил, как мог. Никакой пошлости. Абсолютная нежность. — Гаррус, я голая. — Это… кхм. Не ушло от моего внимания, — ответил он, продолжая поглаживать спину. — Либо раздевайся, либо давай я оденусь. Мне так не нравится. — Я разденусь. Лежи, Шепард. Он быстро избавился от комбинезона и лёг к ней под одеяло, притягивая её к себе руками. Его особенное тепло. Шепард спала с мужчинами, от которых жарило, как от печки. Просыпалась среди ночи от прилипших к телу волос и слой пота поверх кожи мешал беспрепятственно дышать. Здесь же… другое. Его тепло не парило, оно насыщало и передавалось энергией сквозь кожу, через прикосновения. Люди, конечно, тоже могли обладать таким теплом. Но обычно это являлось следствием серьёзного воспалительного процесса, когда температура тела переваливает за сорок градусов и сознание страшно туманится. Местами Гаррус кажется просто огненным. Для Шепард с её бесконечно мёрзнущими конечностями, это — настоящее спасение. Она невольно вспомнила момент его оргазма, когда внутрь будто залилась лава. Мотнула головой, отгоняя развратные мысли. Позже, провалившись в глубокий сон, Шепард ворочалась, а Гаррус обнимал её со всех сторон. Беспокойно просыпаясь среди ночи, он мельком удивлялся тому, что спит не один, и прижимался к частям её тела носом, иногда быстро облизывал и вновь проваливался в сон. Под утро Шепард почувствовала его. Член прижимался к её ягодице. Сквозь дремоту, ткань плотного одеяла и руку партнёра, покоящуюся на бедре, Шепард добралась до него, коснувшись пальцами. Гаррус сонно хмыкнул, рвано вдохнул… убедившись, что он спит, она обхватила его в кольцо, испытующе потрогала по всей длине — чем ближе к основанию, тем шире он становился. Чуть ниже середины кончики пальцев не дотягивались друг до друга. Он — чрезвычайно нежный. Ощущать кожу Гарруса такой оказалось даже странным. Всё его тело — сплошная, естественная броня, и вдруг до такой степени изнеженное место. Бугристый, крепкий. Местами весьма толстый. Трогая его теперь, тихонько натягивая кожу поступательными движениями, Шепард не могла понять, как он поместился в неё полностью. Неужели, она была настолько мокрая? Настолько… готовая? Дыхание Гарруса в шею едва заметно участилось. Шепард коснулась самого пика — плотного наконечника, мягкого, из которого пару десятков часов назад в неё брызнуло огненное семя, от которого из глаз посыпались звёзды. Такое у неё впервые. Как и многое другое. Интересно, а сейчас он — поместится? Шепард захотела проверить себя и провела пальцами между ног, удивившись обильной влаге. Выгнула спину, направила его в себя и вытянулась, чувственно охнув от ощущения наполненности. Гаррус проснулся, с трудом осознавая, что он в ней, и что это точно не сон. Начал движение, вводя его глубже, до упора, быстрее, чем полноценно осознал происходящее, и Шепард тонко простонала, выгибаясь ему навстречу, соблазнительно двигая попой. Дыша часто, обрывисто, сладко. Обилие непривычных ощущений. Будто там внутри он становится ещё больше, заполняя собой всё. Цепляя каждые чувствительные точки, каждым чёртовым движением причиняя необычное удовольствие, перемешенное с крупицами боли — то тут, то там касаясь её пластинами. От этой боли возбуждение только усиливалось, бесконтрольно разрасталось, заполоняя собой разум. Шепард захотела помочь себе взорваться. Опустила руку вниз, накрыла пальчиками чувствительное место — хватило нескольких движений, и оргазм накрыл с головой. Стон превратился во вскрик, когда следом извергся Гаррус, и ниже пупка растёкся огонь. Показалось даже, что она вот-вот лишится сознания. Когда Гаррус кончил, он не стал доставать член. Не успел. Только подтянул её к себе по-хозяйски, обнял обеими руками и вновь провалился в сон. Теперь до самого пробуждения. Сердце Шепард долбило в рёбра и в уши, отказываясь успокаиваться. А в шею упёрлось ровное, тёплое дыхание. Дыхание лучшего друга. И потрясающего любовника. Для такой упорной одиночки, вроде неё, это было непривычно, тревожно… и бесконечно правильно. Тело отзывалось на его тепло медленными, ленивыми волнами, идущими от самого низа живота; перед самым падением в сон её пронзило знание, чистое и беззащитное, точно открытая рана: кажется… нет, не кажется. Чувства, что вызывал в ней этот каменный мальчик - нечто большее, чем похоть и дружба. Нечто большее, чем всё, что Шепард позволяла себе к кому-либо испытывать. Следом за этим открытием нахлынула паника, но усталость оказалась сильнее. Шепард уснула, прижавшись спиной к его груди, с этим новым, непривычным словом на губах, которое пугало её до чёртиков.