III Exasperat

Сол — 19:00

Люцис вернулся.

Когда-то Гаррус и Солана были здесь частыми гостями. После отъезда на Цитадель связь поддерживала уже одна Солана, но само место оставалось в памяти бесконечно тёплым и шумным. Он хорошо помнил последний визит три года назад: суетливую, всем заправляющую жену Люциса и их шебутную, весёлую девочку, что таскала его на балкон, показать новый побег «огненной лозы» и поведать об особенностях корневой системы скального мха. Гаррус тогда полчаса кивал, улыбаясь. Квартира встретила тишиной. Только курра — низкий, покрытый мехом питомец, помесь собаки и бронированной землеройки — кружил вокруг ног, тычась носом в ботинки и постукивая когтями по полу. Сквозь полузакрытые жалюзи свет пробивался косыми клиньями. Люцис молча опустился на диван, уставился на собственные, сцепленные в замок руки, да и всё… Гаррус замер на пороге. Будний день, вечер. Они, конечно, могли уехать куда-то, могли быть заняты… но вещей вокруг словно бы стало меньше. С полки исчезла коллекция причудливых камней и засушенных цветов в стеклянных кубах. На кухонном столе замерла открытая консервная банка с воткнутой вилкой, будто Люцис ел прямиком из неё, не желая лишний раз пачкать тарелку. Будь здесь жена, она бы не позволила ему так беспечно мусорить. Да и не это было главное. Главное — из помещения испарилась сама жизнь с её шумным, драгоценным током. Сложив пустоту пространства с хмуростью друга, его застывшей позой, Гаррус подумал: как, всё-таки, Шепард сразу что-то поняла, а он — нет? Не произнося ни слова, Гаррус подошёл и сел на широкий подлокотник дивана. Посмотрел на Люциса — на оцепенение в его глазах, на сжатые до побеления пальцы, на ту совершенную, выверенную тишину, что окружала его. Он отправил их в Андромеду. Почему остался сам? Потому что долг, разрывающий его надвое, не позволил бросить своих на поле боя. Но семью — спас. Вырвал из-под жерновов, которые сам готов был встретить. Шепард научила его говорить по душам. Вбила между извилин простую истину, и та теперь сквозняком гуляла между полушарий: выпуская изо рта слова, ты выпускаешь из себя боль. Ещё бы так работало с турианцами. Чтобы слова проникли куда надо, чтобы вырвались откуда надо, требовалась полноценная сапёрная операция по разминированию. Именно такую подготовку она и провела с ним на первой Нормандии, отковыривая ломом самоиронии и теплом своего упрямства заиндевевшую, вековую корочку, под которой пряталось что-то тёплое. Вместо марш-броска с сапёрным инструментом в чужую крепость, Гаррус лишь проскользил взглядом по ярким панно с рисунками на холодильнике и спросил с деланной лёгкостью: — И как она отреагировала? Люцис медленно поднял голову, будто из плотного тумана. — На что? — Что ты остался. Взгляд Люциса снова ушёл в сцепленные руки. Голос прозвучал плоским, лишённым даже оттенка эмоций: — Никак. Она не знает. Думает, лечу с ними. Тишина после его слов стала такой оглушающей, будто звук перестал существовать, как явление. Потом в уши Гарруса ударил шум собственной крови. По спине пробежала волна мурашек. Против всякой воли воображение нарисовало картину: криосон, шестивековой прыжок, пробуждение в незнакомых мирах, и первое, что ты узнаёшь — что твоё самое близкое существо, твой центр вселенной, уже шесть столетий, как помер. От одной мысли желудок Гарруса сжался в узел, пытаясь вытолкнуть поглощённое за день. Вот оно как… Остался, теперь сидит на продавленном диване. Не смог бросить товарищей по оружию перед лицом надвигающегося апокалипсиса и сидит, руки сжимает, собирает себя по кускам, пока всё самое важное уже миновало галактический рукав и движется в глубоком космосе в сторону безопасности. Своих — спас. Других своих — не бросил. Правильный, совершенно турианский поступок. Гаррус почувствовал к нему уважение. Целую тонну откровенного уважения, смешанного с едкой неоднозначностью к самому себе. Смог бы он в аналогичной ситуации посадить Шепард на корабль и остаться? Он предпочёл себе не отвечать. Ну их, эти ответы. Только расстраивают. А если не расстраивают — пугают. И сказал: — Даже не знаю, как цензурно отреагировать. — Она бы меня убила, если бы узнала, — сухо, с щепоткой чего-то живого — может, горечи, а может, гордости за жену, — произнёс Люцис. — Да что там. Она бы не уехала. Осталась бы сражаться. А если бы не уехала она, не уехала бы и дочь. Я обманул… и мне… — Люцис резко осёкся, челюстные мышцы напряглись, будто едва удержался от рвоты. Гаррус поднялся и подошёл к окну, отодвинул жалюзи. Небо клубилось туманом, в котором тонули огни башен Сипритина. — Ты не устал от этой правильности? — спросил он, не оборачиваясь. — Прости? — От правильности. У меня она в глотке стоит. Что будешь делать? — Вернусь в строй. Но не сегодня. Сегодня я… отдохну. Гаррус молча обернулся на него. В голове зазвучал её голос, насмешливый и невероятно нежный: турианские рефлексии. Молча страдать, пока не сдохнешь. Видели, знаем. Ну что, каменный мальчик? Вышибай. Хоть мне и неловко. — Пойдём. — Куда? — Будешь на меня работать. — Не начинай. — Указом Федориана я имею право нанимать кого угодно. Прости, помешаю твоей благородной тоске с консервами. Пойдём. Совесть лучше всего замолкает, когда руки заняты делом. Люцис посмотрел на него несколько секунд, затем с тихим, похожим на стон выдохом поднялся с дивана и безропотно поплёлся следом, по пути швырнув банку в мусорку. На улице жаркий, густой воздух Палавена ударил в лицо. Они шагали по залитому закатным светом тротуару в сторону штаба. — Лучше бы твоя Шепард оказалась права в предсказаниях, — выдавил Люцис со злой, опасной интонацией. Он попытался звучать мягче — что отчётливо слышалось в звучании субгармоник — но не смог. — Скоро убедишься, — пообещал Гаррус и шагал, прокручивая в голове три слова: Правильность. Долг. Честь. Понимая простую вещь — эти слова перестали быть фундаментальными абсолютами. Они превратились в тактические переменные простой миссии — дожить до дня, когда он сможет встать по правое плечо, и сказать: «Я прямо за тобой». Всё остальное — фон. Ужасно, но факт. Мой неправильный турианец, — раздался в голове её смешок. Мой неправильный человек, — парировал он в ответ. # Глаза болели. За последнюю неделю Гаррус и забыл, что такое сон длиннее трёх часов. Антч перестал бодрить, оставляя после себя липкую плёнку на языке и дрожь в кончиках пальцев. Бодрила только работа — стоило взять в руки датапат, как про всё напрочь забывалось. Не отрываясь от панели, где застыло изображение раскопок на Феросе, Гаррус сказал, пока за окном несся город: — Матэо. Мне нужны контакты в военной прессе. Что-то вроде «Тактики и Стратегии» или портала «Стальное Крыло». Не пропагандистские. Люцис оглянулся, оторвавшись от панели управления, хмыкнул и вернул всё внимание к дороге. Матэо поднял бровную пластину, его субгармоники выдали лёгкое недоумение: — Это форумы Войны за Объединение, там одни старики спорят о тактике… Зачем? — Найди контакты. И редакторов, которых не устроила бы посмертная медаль за послушание, — продолжил Гаррус. — Без проблем. Гаррус повернул к нему монитор. — Видишь это? Ферос. Купол протеанских раскопок. Снаружи всё выжжено. Внутри, под сотнями метров скалы, — целые лаборатории, склады. Всё уцелело. Жнецы, судя по всему… бомбят с орбиты, пока не сотрут всё на поверхности. И внутрь пускают пехоту. Это логично. Наши убежища, все стандартные бункеры — карточные домики для их типа оружия. — Угу, — отозвался Матэо, делая заметки. Люцис, не отрываясь от дороги, бросил через плечо: — Во время войны с кроганами мы такие дыры рыли, что туда целый город спрятать можно было. Должны остаться. — Именно, — согласился Гаррус. — Готовились к астероидной бомбардировке. Матэо, подними архивы. Всё, что глубже ста метров. Где они, в каком состоянии. Нам нужно их запустить. — Я отыщу информацию, — тут же отозвался Матэо. — Один, кажется, под музей в пригороде Аэллура переоборудовали. — Отлично. Берём на контроль. И следующее. Фракия, восемьдесят первый. Наша пехота прикрывала геологов. Три отряда попали в засаду рахни. Что знаешь? — Ничего, сэр. — Это было в рамках исследований дальних миров, потенциально пригодных под колонизацию. Предварительная разведка ничего не выявила, они спустились, обустроили мобильные комплексы. И на девятый день их взяли из-под земли. Сначала связь, потом периметр. Часть полегла на поверхности. А те, кто не растерялся… — Гаррус сделал паузу, палец замер над голограммой Фероса. — Те отступили в их же пещеры. Использовали местность, боезапасы, весь местный колорит. Смогли закрепиться и продержались, пока командование, наконец, не спохватилось и не выдернуло их оттуда. Аэрокар мягко вильнул, огибая поток грузовых платформ. — Мне нужны все подобные случаи за последнее десятилетие, — продолжил Гаррус. — Где обычные офицеры, а не элита из спецотрядов, теряли связь с командованием, брали на себя ответственность и принимали… оптимальные, порой непопулярные решения. Отталкиваясь от обстановки, а не от устава. Найди таких. — Всех, кто сейчас на Палавене? — уточнил Матэо, уже записывая. — Нет. Вообще всех. Вырви их с пенсии, вызови с курорта, отзови с полевых задач, если нужно. Любыми способами. Понял? Последние недели Матэо только и слышал, как Вакариан на совещаниях, сквозь зубы и часто безрезультатно, пытался донести до командования идею о необходимости децентрализации. Не элитной «Стражи», специально обученных действовать самостоятельно — то редкие, дорогие инструменты — а сделать явление массовым. Стратегия, которую тот называл двумя словами: «Укуси-исчезни». То, что он требовал сейчас, было первым шагом к её воплощению. Мандибулы Гарруса, что всю паузу в разговоре наблюдал за задумчивостью Матэо, дёрнулись в улыбке. — Не волнуйся, лейтенант, — усмехнулся он. — Всё в рамках полномочий эксперта-консультанта. Ничего противозаконного. Матэо встретился с ним взглядом. — Понял. Сделаю. # Ранним утром в Стальном Крыле вышла разгромная статья, и уже к полудню в штабе приятно полыхало. Статья о секретных закупках нейростабилизирующего оборудования на четыре с лишним миллиарда кредитов — без открытых тендеров, с засекреченным обоснованием, через сеть субподрядчиков. Управление планетарной безопасности Палавена значилось основным получателем, но внятных объяснений, от чего именно собираются защищаться, не дал никто. Редакция задавала вопросы: коррупция это, или подготовка к войне, которой нет в официальных сводках? И обещание продолжить расследование. Статья в противовес общему желанию укрыть происходящее от общих глаз. Нет уж. Не при Гаррусе. Укрывает весь мир, разве это хорошо? И нет, он не сумасшедший и срывать все покровы разом тоже не собирался — разве будет кому-то легче, если паника захлестнёт мир? Но показать внимательным и прозорливым, показать сквозь строки, что стоит к размытому чему-то быть готовым… да. Это поможет избежать массы обидных жертв в самом начале — жертв из-за неразберихи. Гаррусу было даже капельку интересно наблюдать, как в штабе зашевелились все и вся. Даже Фестус, бедолага, заразился суетой и забегал из кабинета в кабинет, знать не зная, зачем — просто со всеми за компанию. Приятно было сидеть среди них, рассерженных, и хранить в голове тёплую мысль: авторство за ним. И никто не знает. Всего лишь его безобидная заметка превратила штабное болото в разворошённый улей. Было капельку интересно первые двадцать минут, а потом наскучило. # Омни-инструмент завибрировал через два дня. Частный, незарегистрированный канал. Всего два слова:

— // — // — 24:00

На грани, Вакариан.

Перед глазами мерцал экран с лентами новостей, в чашке давно остыл напиток. Кажется, он уснул прямо в кресле, уперев ладонь в подбородок, а теперь смотрел на сообщение, моргал и понимал одно: Надоело. Надоело быстро, на первой же неделе. Спортивный интерес пропал, перестало нравиться — не успев начать — быть элементом, что привносил в систему весь полученный опыт криминальной среды, облагораживая его и тормозя собственное упрямство, оставаясь в рамках почти-нормы. Надоело. Он ответил одним словом, не заботясь о последствиях:

— Вакариан 24:01

Результативно?

Пауза длилась долго. Он успел прочесть новую батарианскую статью о Шепард и злобно рассмеяться.

— // — // — 24:26

Продолжайте в том же духе. Занимательная тактика. Многим не нравится, но меня повеселило.

Гаррус выключил омни-инструмент. Повеселило. Значит, Примарх видел, как застоявшиеся шестерёнки системы заалели внутренними скандалами и принялись со скрипом проворачиваться. Среди ночи разбудило собственное движение — пальцы сквозь дурман нащупали фенечку и теребили её. Зачем? Неясно. Он сел на кровати; сквозь жалюзи пробивался резкий свет требии, выхватывая в воздухе пляшущие пылинки. Фенечка… Хоть какая-нибудь новость, Духи. Ну хоть что-нибудь. Одно маленькое слово. Как она там, со своими проклятыми снами? Кто-нибудь её будит — пожалуйста — или она со своими ужасами один на один, мечется по кровати, захлёбывается видениями, пока какой-нибудь охранник пялится в монитор? Он активировал омни-инструмент, открыл диалог, ведущий не в тупик, и написал:

— Вакариан 05:15

Здравствуйте, Дэвид. Всё в порядке?

Ожидание растянулось достаточно, чтобы веки начали опускаться, но стоило разлиться вибрации, как Гаррус бодро продрал глаза:

— Дэвид Андерсон 05:24

Здравствуй, Гаррус. Насколько может быть.

Гаррус откинулся на подушку, жмурясь от звёздного света. В порядке? Насколько может быть. Насколько может… ответ ни о чём. Вообще ни о чём. Порядок у каждого свой, полный бардак для кого-то тоже может быть порядком. А тут ещё и порядок насколько может быть. Что это значит то? Отвратительно пустые слова. Негусто. Но что-то. # В полумраке зала планирования тишина нарушалась жужжанием проекторов и хорошо поставленным голосом начальника генштаба. Генералы и их адъютанты сидели вдоль длинного стола, внимательно, будто бы даже с искренним интересом слушая очередные данные. Гаррус, чья новая неудобная форма натирала шею, стоял у вспомогательного терминала, пока начальник знакомил присутствующих с планом масштабных учений «Щит Палавена» — грандиозных, красивых… «…после условного прорыва противника через рубеж «Дельта», резервные группы по сигналу централизованного командования совершат фланговый манёвр…» Слова текли и текли. Всё логично, предсказуемо, подчинено железной логике уставов. Похоже на разучивание танца перед лицом урагана. Шея, натёртая проклятой формой, так и требовала себя почесать, пока начальник говорил всё более монотонно, вкрадчиво, словно держал за цель усыпить каждого в зале. Один из генералов в конце длинного стола явственно начал клевать носом. Помимо прочего — это было невыносимо скучно. Почувствовав, что ещё немного, и начнёт сходить с ума, Гаррус, с раздражением почесав шею, сделал шаг вперёд. Ты хотел выступить в конце, — прошипел в голове голос. Гаррус! Выступить — в конце! Он уже прокашлялся и заговорил: — Прошу слова, — взгляды сошлись на нём. В тишине прозвучал щелчок — кто-то отключил автопрокрутку голо. — У меня есть предложение. Генерал Ксарус сдержанно кивнул. Мандат Федориана превращал Гарруса из назойливой букашки в условно-равного, с которым поневоле приходилось считаться. Раздражающе, но факт. — Ваше предложение, эксперт? — Сценарий уязвим к одному фактору. К полной и длительной потере связи с высшим командованием. — Мы предусмотрели резервные командные пункты и дублирующие каналы, — сухо парировал начальник штаба. — Я не о временном сбое, — Гаррус коснулся панели, и голограмма сменилась. Теперь над макетом местности висела схема Иерархии. — Представим, что центральный узел управления уничтожен, заглушён или изолирован. Пирамида лишилась вершины. Каждый батальон, каждая рота — отрезаны. Как они будут координироваться? Кто возьмёт на себя управление на местности? Из первого ряда раздался голос генерала Аквилия, целиком ответственного за второй спутник Палавена — Нанус: — Эксперт Вакариан, мы уже вернули в строй командиров, которых вы запрашивали. Вы считаете, надо ещё и дать им карт-бланш на весь полигон? — Именно, — ответил Гаррус. — Один командир, ждущий приказа, — это инструмент. Десятки командиров, способных самостоятельно оценивать угрозу и координироваться с соседями без единого приказа сверху — устойчивая, живучая система. Мы должны тренировать эту связность. Ввести в учения сценарий «Разрыв». Полное глушение централизованного канала. Пусть командиры ротного и батальонного звена учатся действовать исходя из общей цели, а не ждут указаний, которые могут не прийти. Генералы перестали даже менять позы, лишь перевели все взгляды на Ксаруса, который медленно поднимал голову, явно стараясь справиться с раздражением до первых слов. — Вы предлагаете, — начал он, растягивая слова, — плодить партизан? Мало того, что вы раздробили легионы, так вы хотите, чтобы каждый был с собственным… мнением? Голос упорно набирал силу. — Мы не азари с их паршивой демократией и не люди с… импровизацией! Наша сила — в дисциплине! Вы хотите, чтобы каждый капитан возомнил себя гением тактики и координировался по своему усмотрению. С дальнего конца стола прозвучал спокойный, низкий голос: — Успокойся, Ксарус. Ты ведёшь себя так, будто он уже раздал дезертирам оружие и объявил о роспуске Иерархии. Все взгляды сместились к генералу Виктусу. Турианец сидел в кресле, облокотившись о стол, его длинные пальцы подпирали подбородок. Невозмутимый взгляд медленно кочевал с разъярённого Ксаруса на Гарруса. В позе читалась такая глубокая расслабленность, которая сама по себе вносила в накалённую атмосферу зала странную, охлаждающую ноту. — Предложение радикальное, — продолжил Виктус. — И оскорбительное для любого, кто вырос на наших доктринах. Но я не думаю, что несколько часов учений в режиме «глухой связи» разрушат столетия дисциплины. Примарх назначил эксперта не для того, чтобы он нам льстил. Он перевёл взгляд на Гарруса. — Сценарий «Разрыв». Вы предлагаете ввести его для всех подразделений? — Для начала — как факультативный стресс-тест для ограниченного числа частей, — ответил Гаррус. — На усмотрение командующего учениями. Чтобы оценить на практике, насколько наша тактическая связность зависит от одного канала. — И чтобы оценить, насколько эта идея всех нас взбесит, — заключил Виктус, и его мандибулы дрогнули в едва заметной усмешке. — Я поддерживаю право Примарха получать любую информацию. Если он хочет знать, как наши офицеры поведут себя в условиях абсолютной самостоятельности — пусть узнает. Зубы Ксаруса сцепились и скрипели друг об дружку, но слово «Примарх» подействовало, как холодный душ. Он не мог открыто противоречить. Наступила тишина в ожидании ещё чьего-то мнения. Нового согласия, или нового недовольства, но все молчали, переглядываясь. Фестус Адаксис, до сих пор наблюдавший из тени, легко и непринуждённо заметил: — Учения — это полигон для проверки эффективности наших солдат в любых ситуациях. Даже самых неприятных. Предлагаю одобрить. Кто ещё? С перевесом в несколько голосов план одобрили. Итог первых учений оказался прекрасным. Из десятка рот, попавших в режим глухой связи, только одна смогла самостоятельно скоординироваться и выполнить задачу. Остальные продемонстрировали полную зависимость от центра. Неожиданно для Гарруса план расколол генералитет. Большинство, скрипя сердцем, заразилось азартом новой тактической задачи. Сама мысль готовиться к войне, где первый удар отсекает голову от тела, была для них, столетиями не знавших поражений, отвратительна. Но раз уж пришлось — они с жаром взялись за оптимизацию. Лишь Ксарус сидел в гробовом молчании, наблюдая, как стройная пирамида его мира даёт трещину, и тихо кипел от ярости. #

— Фестус А. 16:15

Гаррус, ради Духов, нельзя же просто взять и переназначить целый инженерный батальон на рытьё пещер, без комитета по логистике! У меня три гневных письма!

— Вакариан 16:15

Им понадобится месяц на согласование. У нас нет месяца.

— Фестус А. 16:17

Получит твой батальон приказ, полоумный. Сделай мне одолжение, в следующий раз, прежде чем поднимать всех на уши, посоветуйся со мной. Я знаю, какие бумаги нужно потерять, а какие — подписать. Какой же ты полоумный, Вакариан. Это патология какая-то? Ты нездоров?

Эй.

За что мне это

Вот, свяжись

[Пересланный контакт: Психотерапевт]

# Статья называлась «Тихий критический отказ» — ну и хрень — и била в страх перед индоктринацией, которую Гаррус запихнул в более понятные обывателям рамки — разработки гетов, некий нейроакустический резонанс, способный вызвать у солдат панику, психоз и даже огонь по своим. Утверждалось, что инциденты уже случались на периферии, но командование списывало их либо на стресс, либо на технические сбои. Статья требовала от командования реакции на подобную угрозу, создания протоколов, глушилок, обновления уставов, и как можно скорее. Расправляясь с ужином, Гаррус лениво листал комментарии. В целом, ничего иного он не ожидал: публика разделилась. Кто-то вопил про паникёрство и разлад последних выпусков с не лучшими тенденциями в миру, другие припоминали собственные странные случаи со службы, однако не уходило от масс понимание — к чему-то уже явно готовятся, а значит, надо готовиться тоже. Гаррус хмыкнул и отправил в рот остатки мяса. # — Вакариан, ты идёшь с нами пить, даже если мне придётся тащить тебя за гребень. Фестус стоял у выхода из временного штаба, перекрыв собой дверной проём. За спиной величаво садилась требия, облизывала скудный индустриальный пейзаж тренировочного полигона цветом меди. Замерли стандартные турианские модули, собранные в подобие кварталов, испещрённые отметинами учебных зарядов. Обычная, потрёпанная версия города. Гаррус от бессонных ночей и бесконечных, яростных согласований настолько утомился, что мерещилась ему только одна картина: благостная тишина комнаты, кружка горячего антча и голоэкран. Увидев сомнение в его глазах, Фестус тут же добавил: — Даже Люцис согласился. — Враньё. Меня шантажировали завтрашним отгулом, — Люцис остановился в дверях, рядом с Фестусом. — Не враньё. Фактически — ты согласился, — заметил генерал. — Под давлением. — Но согласился, — Фестус развёл руками. — Политика, дружище. Гаррус с радостью напился бы в одно рыло, как в старые добрые времена — до такой степени слюнявости, чтобы на ноги нельзя было подняться. Без необходимости с кем-либо говорить, без необходимости строить из себя что-то цельное и держать марку. Позволить себе подобное сейчас он не мог, не в нынешних условиях. Но пропустить по стаканчику с ребятами, в путах ответственности за них, которая не позволит ему переборщить. Почему бы и нет? — Ну что. Станете сопротивляться, господин Вакариан? — спросил Фестус. — А поможет? — Нет. Они оказались в крохотной забегаловке, низкой пристройке, прилипшей к высокому забору полигона. Из динамиков, хрипящих где-то за стойкой, лилась звенящая тема, будто кто-то перебирал холодные металлические пластины маримбы; мотив перебивался взрывами смеха, грубыми подначками, глухим стуком кружек. Столы, заставленные стаканами с мутноватой жидкостью, занимали солдаты местного гарнизона. Протиснувшись мимо широкой спины сержанта, который громко доказывал что-то приятелю, Фестус отыскал Матэо — тот сидел за узким столиком у самой стены. Прямой, как штык, в идеально сидящей форме, он выделялся на фоне всеобщей расслабленности, как чёрное пятно на белом. Перед ним стоял полный, явно не опробованный стакан эля. Увидев их, Матэо резко вскочил, задев коленом столешницу, так и остался стоять, моргая. — Расслабься, лейтенант, — усмехнулся Фестус, едва ли не силой усаживая Гарруса за стол. — Четыре кружки Радиатора и что-нибудь сытное. Да пожирнее, — сказал он, обернувшись к официанту. — У меня уже есть… — попытался вставить Матэо, но его никто не услышал. И теперь лейтенант разглядывал две полные кружки перед носом в абсолютной уверенности, что и одной для него — слишком много. Поглядев на товарищей, он сделал глоток, и не заметил, как пригубил первую порцию. Мутноватый радиатор янтарного цвета пах горькими травами, ноткой раскалённого металла и ягодами. Напиток для эффекта — быстрого и меткого, как удар дубиной. Гаррус, не торопясь, сделал первый глоток, и тепло немедленно разлилось по груди, расслабляя мышцы лица. — Ну что, герой гражданской обороны, — начал Фестус, с наслаждением отпивая из своей кружки. — Слышал, в канцелярии Управления планетарной безопасности тебя кличут не иначе как «Нашествие». Не шучу. Ты им снишься. Им и Ксарусу. — Отлично, — хрипло ответил Гаррус, наконец выбравшись из неудобного фирменного кителя. — Главное, что протокол теперь есть не только у военных. Фестус отломил кусок от жирной лепешки с запечённым мясом. — Знаешь, что я сегодня видел? Старший сержант из патрульно-постовой службы на перекрёстке у пирамиды, который последние десять лет только и делал, что штрафовал меня за неправильную парковку, всерьёз спорил с капитаном о порядке изоляции «условно индоктринированных» лиц. Спорил! На основе твоих гипотетических статей. Ты им в сознание стучишься, — не без уважения проговорил он, и вдруг резко хлопнул ладонью по столу: — Чёрт подери! В иных обстоятельствах — какой из тебя вышел бы штабной гений! Правда, недолгий, — тут же сбавил он обороты, разводя руками. — Месяц, от силы. Потом бы тебя тихо придушили во сне. — Убили бы за эффективность? — уточнил Матэо. — За бессонные ночи, лейтенант, — беззаботно отмахнулся Фестус. — Нельзя заставлять стариков шевелить извилинами. — Это — страшное преступление, — поддержал Люцис, лениво, одну за одной, погружая в рот перчёные палочки с широкой тарелки. — Прекрасно. Всегда мечтал быть живым воплощением головной боли, — усмехнулся Гаррус. — Добился карьерных высот. Фестус прищурился, заметив, как пальцы Гарруса сами нашли на запястье потёртую тряпичную полоску. — Наблюдаю за тобой, — протянул он. — Нос трёшь, когда думаешь. Говоришь странные поговорки. И эта… штука, — он кивнул на фенечку. — Человеческая, да? — Ага, — буркнул Гаррус, не убирая руки. — Человеческие привычки заразительны, предупреждаю. — Что это? Вообще. — Браслет. — Ага… — Подарок. — И что он символизирует? — Фестус пригляделся к геометрическому узору. Что символизирует подарок. Какой странный вопрос. — Память. — О чём? Гаррус чуть наклонил голову, подбирая слово. — О связи. — М-м-м, — елейно протянул Фестус. — Внемлите! Какая глубина, какая поэзия! Чувствуется мастерство рассказчика. Тебя послушать, и сразу на душе светлеет, — лейтенант усмехнулся, и поспешил выпить ещё. Люцис не отреагировал. — Что ты хочешь знать, Фестус? — Что я хочу знать… — с неким озорством, которое Гаррус не успел расшифровать, Фестус проскользил по нему взглядом и загадочно улыбнулся. — Хочу знать, какая Спектр Шепард в… кхм. В быту. — На тебя очень похожа. — Фу, какая гадость! — Фестус отпрянул, будто обжёгся. — Вот уж чего я не хотел бы слышать о девушках, так это сравнения со мной. От такого можно и импотенцию заработать. Ладно, ладно. Допустим. Весёлая? Упрямая? — Да, — усмехнулся Гаррус. — Перевоплощается как по щелчку. Задорная. Суровая. — А как… ну. Вообще, — он неопределённо повел плечами. Ах, — усмехнулся в голове язвительный голос. — Он хочет знать, каково это — спать с человеком. Гаррус, он смышлёный, а фенечка нас сдаёт. Скажи ему, что я фантастическая! И что грудь наощупь — как лучший на свете антистресс! А на вкус… так вообще… особенно розовенькие сосочки… Гаррус резко кашлянул в кулак, давя внезапную волну тепла в груди, и невозмутимо ответил, интонацией показывая, что углубляться в тему не собирается: — Вообще она хорошая, Фестус. Фестус несколько секунд изучал его, потом махнул рукой. Вопрос, конечно, был задан из чистого любопытства — межвидовые отношения слабо интересовали молодого генерала, но разговоры о легендарном Спектре ходили самые дикие, и Фестусу искренне хотелось услышать пикантные детали от первого лица. Для Люциса тема плыла по поверхности сознания, не касаясь разума, пока Матэо, наблюдая за ними, только хмурился. — Ладно, ясно. Мы недостаточно пьяны для таких тем, — заключил Фестус, поймал взгляд официанта и махнул рукой, требуя добавки. Вскоре на столе появился новый широкий графин с мутноватым элем. Некоторое время они пили молча, глуша напиток под звуки зала. Фестус, вращая в пальцах пустую кружку, с энтузиазмом оглядел компанию. — Весело же с вами. Праздник души. Никого, кстати, не колышет философский вопрос о преимуществах синей краски для ангарных ворот перед зелёной? Вопрос никого не колыхнул, и Фестус обречённо выдохнул. Матэо медленно тянул свой напиток, плавающие зрачки подсказывали, что парень уже поддат, — и вдруг перевёл взгляд на Гарруса, сосредоточенный, собранный, явно что-то надумавший. Когда в диалоге наступила очередная пауза, он обратился к Гаррусу: — Можно вопрос, офицер…эксперт! — Офицер-эксперт… неплохо, — усмехнулся Фестус. Гаррус кивнул, откинувшись на спинку жёсткого сиденья, движением руки предложил продолжить. — Как вы честно думаете… Это… Такая сила. Такая древняя сила, и я тут подумал вечером, а всё-таки, есть смысл? Всё что мы делаем. Это же… Говорят, лет пять назад надо было готовиться, а мне кажется все сто. Это вообще поможет, офи…эксперт? — Не поможет, — ответил он быстро и резко. — Нужно оставаться реалистами. Мы не готовимся победить их в открытом бою, мы… Он осёкся, не договорив — «оттягиваем время». Фраза-самообман. После такой фразы даже в самую пьяную голову придёт закономерный вопрос — оттягивать время до чего? В масштабах цивилизации — до чуда? Лично для Гарруса отсчёт вёлся до встречи с Шепард, но этого нельзя озвучить. Это исповедь, а не стратегия. Матэо смотрел на него, затаив дыхание, и в глазах плескалась явная просьба: «Скажите пожалуйста, офицер-господин-эксперт Вакариан, что не всё бессмысленно». Сложив на груди руки, Фестус следил за ними с отстранённым любопытством. Его взгляд твердил другое: «Мы оба слишком уже мужики, дружище, чтобы обманываться юношеским наивняком. Давай, придумывай, как его подбодрить». Люцис и вовсе ни на что не смотрел, и в гробу их всех видел. Да уж… Радиатор — знатный помощник в чтении мыслей. Гаррус сказал, тщательно подбирая слова: — Мы готовимся… зацепиться. Оставить царапину. Из таких царапин, Матэо, порой случается сбой. А из сбоя… кто знает. Матэо со всей серьёзностью кивнул, будто офицер-эксперт-господин Вакариан открыл архиважный секрет мироздания, к которому необходимо прислушаться, а не ляпнул первую пьяную чушь. Гаррус решил, что эта чушь — не вся, которую можно было бы произнести, и добавил после двух больших — вкусно, зараза, — глотков эля: — Вот для этого и нужны те, кто способен в критический момент эту самую царапину оставить. Кто не растеряется, когда рухнет всё, во что он верил. Да-а-а, — довольно подумал он. — Что-то очень умное. Явно. — А мой отец, — осторожно протянул лейтенант, — как Спектр… он, получается, тоже из тех, кто царапает? Фестус, до этого молча наблюдавший, наконец вмешался, хлопнув Матэо по плечу. — Твой отец царапает так, что целые системы чешутся, — бодро заявил генерал, и поднял кружку. — Так что предлагаю тост! Выпьем за хорошую, качественную работу. За то, что служба безопасности двадцати районов теперь не совсем беззащитна перед хаосом. Это факт. И за этот факт, Гаррус, тебе можно было бы сказать «спасибо». Но мы, турианцы, если вдруг ты забыл, как-то не очень умеем благодарить. Так что просто выпьем. Спасибо, — мысленно фыркнул Гаррус. Спасибо за то, что додумался до децентрализации? Кошмар. Шепард бы хохотала: «Лови медаль, это тебе за первую букву алфавита!» Додумался! Следом в голове, со свойственной только ей прямотой, возник голос: перестань себя грызть, дурак. Ты сдвинул плиту, которую до тебя никто не трогал лет сто. Он на секунду застыл, пока Фестус ждал с поднятой кружкой. — За следующую царапину, — хрипло произнёс Гаррус. — И за каждого, кто решится её оставить. Он поднял свою кружку, звонко стукнувшись ею о другие. Правосторонний радиатор обжёг горло, на этот раз тепло разливалось не только по телу, но и глубже — сбивая заиндевевшую накипь в груди. Ненадолго. Приятно. Примерно через двадцать минут Радиатор начал делать своё дело. К Матэо вернулась бодрость, он уже не впивался в стул, а жестикулировал, активно споря с Фестусом о достоинствах импульсной винтовки гетов. Фестус, развалившись, с наслаждением разыгрывал из себя сноба-знатока, подначивая лейтенанта, наслаждаясь его горячностью, и не забывал стрелять глазами в группу девушек в другом конце зала. Люцис молча тянул свой эль большими, ровными глотками. Иногда на какую-то шутку Фестуса мандибула лениво дёргалась в подобии улыбки, но тут же замирала, оставляя пустое, уставшее выражение. Он явно отчаянно желал забыться, но оказался неспособен даже на это. Шепард безусловно смогла бы раскачать его. Подцепить, где надо, поймать нужную нить, ноту, и вырвать эту чернеющую мерзопакость, поселившуюся под пластинами. Гаррус же понятия не имел, как это сделать, поэтому счёл за благоразумие тактично игнорировать его состояние и пить, гася собственную тревогу, пока голоса друзей становились приятным гомоном, а он, из солдата в ожидании апокалипсиса, из сына умирающей матери, из комка терпения, ожидающего только одного — становился просто турианцем в баре после тяжёлой недели. — Короче, твой отец, — Фестус хлопнул Матэо по плечу, — он либо гений, либо сумасшедший. Никаких промежуточных вариантов. Как и все хорошие Спектры. А ты, птенчик, пока что только гений. Сумасшествия тебе ещё предстоит набраться. Эй, Гаррус, ты согласен? — Абсолютно, — отозвался Гаррус. — А Гаррус тебя безумию научит… лучше всех. Ты знаешь, как он однажды на учениях обрушил всю логистику условного противника, не сделав ни единого выстрела? — Нет, — с любопытством ответил Матэо. — Его взводу поручили «нарушить коммуникации» штаба синих. Все ждали минирования дорог, рейдов на узлы связи — классика… а Вакариан, — и потом ещё говорит, что не штабная крыса! — изучил все бюллетени по учению, нашёл там пункт… Кружки опустели, поймать взгляд официанта не удалось. Гаррус поднялся, слегка качнувшись, тело стало ватным и заторможенным. Бар к ночи набился под завязку, и обслуживание превратилось в неспешное проталкивание сквозь толпу. — Пойду обновлю, — сообщил он, и со всей серьёзностью показал на барную стойку. Фестус, уже изрядно размякший, только махнул рукой, продолжая рассказ: — … отправил от лица командира синих десяток срочных запросов на деликатесные пайки… Опустившись на барный стул, Гаррус заказал у бармена большую ёмкость с Радиатором, и пока тяжёлый кувшин наполнялся струёй мутно-янтарной жидкости, он коротко ткнул пальцем в одну из бутылок за стойкой: «И это. Два». Перед лицом возникли два шота с почти чёрным напитком. Гаррус без прелюдий опрокинул в себя первую стопку — огонь рванул по пищеводу, в нос ударил запах трав. Ну давай, — думал он, ощущая, как в голову бьёт крепкость. Ещё. Второй шот и вовсе не чувствовался — даже обидно. Надо выпить ещё. И ещё. Наполнить себя мутной жижей до самых краёв. Рука уже потянулась за кувшином, как сбоку раздался голос — низкий, с хорошо поставленным, игривым звучанием субгармоник, который он узнал бы из тысячи: — Надо же. Кто это вернулся в строй и даже при погонах? Гаррус медленно повернул голову. Марьян. Окатило воспоминаниями трёх лет необременительной близости. Она стояла, облокотившись о стойку, в элегантном кителе начальника управления технического снабжения, слегка помятом после долгого дня, и была… красивой. Тёмно-синие глаза, метки, всегда чуть более блеклые, чем его, украшали изящное лицо, улыбка… — Думала, ты появишься на Палавене только если мир развалится, — с удивлением добавила она. Гаррус усмехнулся. Насколько ты близка к истине, и даже не подозреваешь, — пронеслось в его затуманенной голове. — Мир пока держится, но уже трещит по швам. Я приехал эти трещины… подлатать, — автоматически парировал он. — А ты всё терроризируешь снабженцев своим перфекционизмом? — Кто-то должен поддерживать стандарты, пока офицеры напиваются в забегаловках, — с недобрым намёком выпалила она, затем скользнула взглядом по его майке, шрамам, задержалась на лице, и, судя по всему, осталась удовлетворена. — Выглядишь… потрёпанным. Но симпатичным. — Спасибо, кажется, — он вторил её движению и тоже облокотился о барную стойку. — И что же наш блудный сын здесь нашёл? Кроме, конечно, очевидных достоинств их Радиатора. — Атмосферу, — лениво протянул он, и жестом указал бармену — тот тут же налил им два Радиатора, Марьян приняла напиток с ласковой улыбкой. — Идеальную аутентичность. Никакого пафоса. Как в старые добрые времена. Ты знаешь, я ценю простоту. — Хорошо помню, — с ноткой игривости протянула она и села на соседний барный стул так, что колено почти коснулось его ноги. — Но раньше ты всё-таки выбирал места с намёком на комфорт. — Комфорт заставляет расслабляться. Сейчас не время. К тому же, здесь отличный вид, — он обвёл взглядом обстановку забитого зала. — На ржавые воздуховоды? — хмыкнула Марьян. — Или на то, как твой генерал спорит с тем бедным мальчиком о калибрах? Духи… парень не знает, куда деваться… — На неприкрытую реальность, — он отпил, явственно ощутив, как тепло от напитка и её близости смешиваются в одно смутное ощущение. — А ты что тут забыла? Неужели местный Радиатор прошёл твои завышенные стандарты? — И весьма избирательные, — Марьян пробежалась по нему взглядом, и продолжила с той же лёгкостью: — А я здесь, потому что полигон наконец-то получил партию новых шлангов. Гонялась за ними три месяца. Приехала лично убедиться, что мне опять не подсунули брак, — она ненадолго замолчала, утомлённая собственной борьбой с идиотами. Взгляд её вновь упал на Гарруса. — А ты, значит… латаешь трещины, да?.. Звучит… странно. Как обычно. Всегда ты лезешь туда, где всё рушится. — Кто-то же должен, — он пожал плечами. — Пока одни следят за качеством… шлангов. Другие… ну, о чём это я? Важная у тебя работа, кстати. — О, важнейшая, — она наклонилась ближе, голос опустился почти до шёпота, стал интимнее, перекрывая шум бара. — Без правильных, надёжных шлангов даже самый отчаянный герой не сможет как следует залатать нужное место… Марьян отодвинулась, и голос стал совершенно обычный: — Так ты, значит, ненадолго? Или останешься? — Пока не знаю. Зависит от… глубины трещин и податливости материала, — он выдержал паузу, изучая её лицо и абсолютно не понимая, говорит он что-то нормальное, или глупое? то царапины какие-то, теперь трещины с шлангами… знакомое лицо. Красивое. И голос знакомый, приятный. И, кажется, от этих интонаций что-то в желудке должно было похолодеть… нет? — А ты? — спросил Гаррус. — Нашёлся какой-нибудь умелый специалист, готовый помогать тебе с контролем качества? Марьян прищурилась, глаза на мгновение вспыхнули знакомым азартом. — Одиночество — это состояние души, Гаррус. А моя душа тоскует по определённому типу хаоса, — её нога под столом мягко прижалась к его. — Извини. Тут тесновато. — Ничего, — усмехнулся он, чувствуя тепло её кожи через ткань. — В тесноте, как говорится, да не в обиде… Фраза сорвалась сама, отполированная сотней таких же ситуаций, случайных встреч в барах, приятных, легко флиртующих девушек, и ответного, не менее лёгкого флирта. Он поймал себя на том, что улыбается её понятной игре, улыбается по привычке. Мышечная память. Там, где должен шевельнуться отклик — пустота. А что я делаю? Марьян что-то говорила, а Гаррус смотрел на изящный изгиб её мандибулы, и видел россыпь веснушек на переносице, мягкую кожу, к которой так невыносимо приятно прикасаться кончиками пальцев; один непокорный рыжий локон и бесконечные попытки заправить его за ухо. — …а ты, как всегда, меня не слушаешь, — она слегка толкнула его плечом, и образ рассыпался. — Виноват, — автоматически ответил он, поднимая кружку для нового глотка. — Продолжай. Она что-то говорила про стандарты снабжения, коснулась пальцами шрамов на предплечье. Довольно приятно, если честно. И абсолютно пусто. Хорошая человеческая поговорка: привычка — вторая натура. Автоматизм, отточенный до совершенства. Флирт, намёк — такой же ритуал, как чистка оружия. Ещё пара фраз, и он услышит её смех, предложит переместиться в местечко потише, потому что здесь, Духи, здесь так громко, дорогая, я почти тебя не слышу, а когда мы останемся одни, мы продолжим говорить… или ты. Да. Ты продолжай говорить, а я просто буду снимать одежду, потому что она, Духи, она так мешает… и забыться на час-другой в простом, не требующем смысла тепле чужого тела. — …Гаррус? — в голосе прозвучала настороженность. Во дела… раньше было достаточно красивой, остроумной оболочки. Теперь же мысль о том, чтобы прикоснуться к Марьян, вызвала физическое отторжение. Пустоту. Как если бы ему предложили вместо пищи погрызть картон. Тоска по Шепард, острая и живая, не прикрытая работой, не задавленная волей и всем, чем он затыкал эту пропасть пустоты, яростно впилась в грудь. Его девочка. Его яростная, неистовая, единственная реальность. Гаррус оплатил напитки и поднялся. Движение получилось чуть менее устойчивым, чем хотелось. Он хлопнул её по плечу — быстро, по-дружески, стирая все намёки на интимность, висевшие в воздухе секунды назад. — Было приятно увидеться, Марьян. Береги себя. Он взял кувшин и вернулся к столу. Поставил его с таким грохотом, что Матэо вздрогнул. — Всё. До завтра, — плоско и без колебаний сказал Гаррус. — Что, уже? — недовольно протянул Фестус. — Уже. Хорошо вам отдохнуть, — он прихватил китель со спинки стула и двинулся к выходу. Люцис, не говоря ни слова, поднялся и поплёлся вслед за Гаррусом, словно тень. Ночной воздух Палавена ударил в лицо, но не протрезвил — лишь слегка оттенил пьяную тяжесть в голове. — Вызываю, — пробубнил Люцис, тычась в омни-инструмент. — Вызывай. Я пройдусь. До встречи, — сказал Гаррус, уже уходя в сторону плохо освещённой, одной единственной дороги с полигона. — Ты пьян. Сильно. — Заметил Люцис. — Поехали вместе. Но Гаррус уже ушёл, и Люцис, буркнув себе под нос, поплёлся следом, спотыкаясь о неровности тротуара. Небо на востоке уже тронулось первыми цветами: от границы горизонта, где небоскрёбы Сипритина казались вырезанными из чёрного картона, расплывалась широкая лента полярного сияния, переливаясь бледно-лиловым и зелёным. Сияние, о котором он когда-то рассказывал, шепча на ухо, пока Шепард засыпала у него на груди. В ту ночь он впервые ощутил масштаб того пространства, которое занимал в её жизни. И ему, тупой башке, в это не верилось. Да и сейчас, честно говоря, верилось с трудом. Быть может, проживи они вместе всю жизнь, на смертном одре он спросил бы: «ты уверена, что всё ещё хочешь быть со мной?», а она ответила бы: «Вакариан, ты что, совсем? Дубина турианская». Усмехнувшись, Гаррус открыл диалог с Шепард и быстро написал:

— Вакариан 23:56

Слушай, ты такая невероятная. Я надеюсь, ты помнишь об этом каждую минуту каждого дня

По дороге проехал гружёный, бронированный автомобиль, поднимая клубы пыли десятком гигантских колёс. Дорога вела от ворот полигона через пустырь, поросший жёсткой, седой от пыли травой, к жилым кварталам на окраине. Справа темнело небольшое озеро — гладь его отражала дрожащие в небе ленты. Тоска не ушла, лишь сжалась под сердцем холодным, плотным комом. Он шёл, не замечая пути, отрешённо разглядывая трещины на асфальте и собственные ботинки. Дурак. Настоящий дурак. Он ведь ещё и пытался разорвать их отношения. Какое же это счастье, что она оказалась достаточно умна — или достаточно безумна — чтобы понять его тогдашний бред и принять обратно… Хотя, точно приняла? Духи… Шепард. Ты правда была со мной? Это вообще возможно? Шепард… с её прекрасными волосами. Он вспомнил их первую ночь на Омеге, когда она сказала: «эта…как её… субординация…» и так естественно нырнула ему под руку… Из-за спины послышался звук, и Гаррус резко оглянулся. Ах, он тут не один. Теперь, когда он увидел сопровождающего, мозг с жутким вниманием стал впитывать каждый его шаркающий шаг. Вскоре, пока Гаррус перебирал ногами, засунув руки в карманы, с этой совершенно глупой улыбкой на лице — улыбкой влюблённого дурака, — Гаррус ещё и заметил, что периодически Люцис выдыхает… Каждый пятый выдох похож на кряхтение очень толстого животного, которое заставляют двигаться, и это — целая трагедия. «Уу-ух…» — вырывалось из его груди. Звук впился в спину Гарруса, отвлекая от волны, перенасыщенной чувствами. Волны светлой, а не до ужаса, непроницаемо тёмной. Волны, которой он ждал так долго; когда просто сможет думать о ней вне контекста надвигающейся смерти, думать и любить каждую мысль. Шепард… с её холодными ногами и глазами, в которых сокрыта целая вселенная смыслов и огня… «Гхм-м…» Это «гхм-м…», прозвучавшее из-за спины, вернуло к проклятой реальности. Ой, да и ладно. Пусть издаёт свои звуки. Гаррус и не такое игнорировал, когда требовалось думать о самом важном. Он почти ощущал это право — право на несколько десятков минут памяти о ней, не омрачённых привычным пессимизмом. «Ух-х-х…» — на этот раз выдох получился длиннее, с надрывом, будто Люцис пытался выдохнуть собственную душу. Звук врезался в мозг. Гаррус поморщился, пытаясь вернуться к образу её улыбки, к звуку её голоса в памяти. «Фхх…» — Да хватит уже. — Буркнул Гаррус, не оборачиваясь, ускоряя шаг. Люцис ничего не ответил и тоже ускорился. Через минуту: «Гхм-м…» — выдох, полный такой немой, всепроникающей агонии, что у Гарруса свело челюсть. Он резко остановился и обернулся. — Вызови машину и… и езжай спать. Люцис уставился на него мутным, невидящим взглядом, затем медленно, с обстоятельностью, качнул головой. — Не поеду один. — Почему?! — Ты… ты тоже пьяный. И не пойдёшь один. Неправильно. «Неправильно». Хах. Неправильно. Волшебное слово, недостижимое понятие, на которое все с лютой самоотверженностью бросают собственные жизни… В голове щёлкнул тумблер, и Гаррус сделал шаг навстречу, почти не видя его лица в тусклых отсветах неба и алкогольной пелене, понятия не имея, что именно собирается сделать. Сказать правду, может? Правильно ли говорить правду, а? — Я пытаюсь… проклятье, Люцис, — изо рта вырвался смешок, стоило подумать о правильности правды. — Давай, я тоже побуду таким правильным. Изо всех сил я пытаюсь уважать твоё право молчать. Но Духи… как ты невыносимо… раздражаешь. — Что? — Твои выдохи! Давай! На кого злишься? Неправильно-неправильно… На кого? — Оставь. — Нет, давай-ка выясним. Потому что мне кажется… друг. Мне кажется, тут есть некое невысказанное дерьмо, и с каждым днём, что я смотрю на твою рожу, оно воняет всё сильнее. Ну? На Жнецов? На судьбу? Или, — он сделал паузу, впиваясь взглядом в потухшие глаза друга, — на меня? — Ты пьян, я пьян… — Не хватает смелости, да? Скажи. Что они где-то там, — он посмотрел на небо, — куда-то летят… а ты весь такой трагичный тут, потому что не хватило смелости бросить всё, и… — Заткнись, Гаррус. — Вдруг кто-то осудит! Прилетит сразу всей семье, да?! Или что? А за что осудят? За то, что долг перед близкими может быть, что, долгом выше, чем долг… перед родиной? — Лучше тебе замолчать, Гаррус. — А не надо мне указывать, что делать. Если я считаю нужным говорить о том, что у тебя оказалась кишка тонка отправиться с ней, — он пожал плечами, — я буду. — Жизнь вне родины сделала тебя эгоистом, — прорычал он сквозь стиснутые зубы, пока Гаррус безмятежно, с насмешкой, говорил и говорил, давил, вытаскивая наружу ярость, которую читал в каждом вздохе Люциса второй месяц подряд. — Лучше заткнись. Заткнись, Гаррус. Я не шучу. — Если захочу, то скажу прямо в твоё лицо, — он сделал шаг вперёд. — Ты боишься сказать, что ненавидишь меня. Что это я сломал твою жизнь. Боишься, да? — Закрой пасть. — Знаешь, почему боишься? Ты думал об этом? Точно не потому, что хочешь обидеть. Ты бы давным-давно сказал! Просто у меня — мандат. Потому что страшно перечить тому, кто избран Примархом, хотя в иерархии ты и выше меня, — хохотнул он. — Потому что так сильно хочешь выслужиться. Потому что так сильно привык. Служить. — Я могу высказать тебе всё. — Хах. Конечно-конечно… Я думаю, что ты, трусливый сукин сын, и двух слов связать не в состоянии. Ну вперёд, солдат. Удиви меня. — Да, — вырвалось у Люциса сдавленно и хрипло. Он сделал шаг вперёд, сокращая дистанцию, и Гаррус тут же толкнул его ладонью в грудь, отталкивая от себя на безопасное расстояние. — Да, что?! Смелее! — Да, ты! — выпалил тот, и тут же, словно испугавшись собственной громкости, стиснул челюсти. Голос упал до хриплого, сдавленного шёпота, будто каждое слово приходилось с силой выдавливать из себя, преодолевая многолетний рефлекс. — Ты… ты притащил меня к ней, и всё рухнуло! — заявил он. — И теперь они улетели в никуда, а мы… Мы… копаем ямы! Мы сидим тут, и копаем чёртовы ямы! И… копаем ямы, и… — Повторяешься. — И копаем… заткнись! Ямы! — Ммм. Оригинально. Продолжай. — И мы… блять, Гаррус. Развернись и иди! — Что дальше? Ну, копаем. Ты — решил! Ты, — Гаррус ткнул пальцем в его грудь, — выбрал. Так неси своё бремя с достоинством! А не получается, так… поплачь, скорбящий отец, поплачь, как ребёнок, может полег… Удар пришёлся прямо в челюсть. Мир на миг пропал, залитый внезапной вспышкой. Гаррус отшатнулся, споткнулся о камень и рухнул на асфальт. Боль ослепительная, чистая, приятная, на миг заменила собой всё. В ответ на неё из самой глубины поднялась волна…две волны… Да как ты смеешь, ублюдок?! и Давай ещё! Гаррус, приподнявшись, рванулся вперёд, плечом пришёлся Люцису в живот, повалив его на землю, и они покатились по сухой, колючей траве в сторону озера. Два отличных мастера ближнего боя, ослабленные алкоголем, разом забыли всю технику. Они лупили друг друга кулаками, локтями, коленями, глухо ворча и хрипя. Гаррус всадил Люцису три коротких удара в корпус, пока тот пытался его оттолкнуть. Люцис извернулся, вырвался из захвата, вскочил и отвесил Гаррусу мощный удар ногой по бедру, пока Гаррус почти вслепую умудрился попасть кулаком точно в живот, под нагрудные пластины, и Люцис скорчился, задохнувшись, и со всей силы врезал ему лбом в нос. Боль пронзила Гарруса до мозга костей, но лишь подлила масла в огонь: он ухватил друга за рукав, повалил на траву, схватил за гребень и с силой опустил рожей в землю, прямиком в пыльные травинки. — Копаешь ямы?! — выкрикивал Гаррус между ударами, сипя от натуги. — Копай свои грёбаные ямы молча! — Лучше… вздыхать, чем… чем… Да пошёл ты! — прохрипел Люцис, приподнялся и кувыркнулся вперёд — Гаррус слетел с него, как листва слетает с дерева. Они вновь схватились, повалили друг друга, снова били и царапались. Люцис всей массой навалился на него сверху, пытаясь придушить. Пальцы впились в горло. Гаррус, задыхаясь, попытался сделать бросок, но тело, размягчённое алкоголем и усталостью, едва слушалось. Вместо чёткого движения получился судорожный толчок в сторону. Они сорвались с места, сцепившись в один комок, и неловко, кубарем, покатились по пологому склону, перевалились через низкий, с метр высотой, песчаный обрыв у самой воды и рухнули вниз, глухо шлёпнулись на растущий у кромки колючий куст. Ветви хрустнули, смягчив падение, и тут же впились в одежду и кожу. Удар вышиб из них последний воздух. Люцис ослабил хватку, Гаррус откашлялся, их взгляды встретились. В мутных от боли и хмеля глазах друг друга они прочитали одно и то же: абсолютную опустошённость. Они синхронно разжали хватку, отползли друг от друга на полметра, тяжело дыша, и развалились на песке возле небольшого озера. Минуту, может, две, они просто лежали на спине, уставившись в небо. Над ними, не обращая внимания на жалкий спектакль, разливалось полярное сияние. Лиловые и желтоватые полосы колыхались, будто занавес. — Красиво, — прохрипел Люцис, вытирая тыльной стороной ладони кровь с подбородка. Гаррус, не поворачивая головы, кивнул. — Да. Я… знаешь, я так хотел показать ей наше небо. Искорёженная яростным светом требии магнитосфера Палавена рвала заряженные частицы в клочья. Ядовито-изумрудными молниями вспыхивали полосы сияния, клубились багровыми туманностями, прошивались прожилками холодного кобальта. Всё это колыхалось, перетекало и пульсировало с такой интенсивностью, будто само пространство над планетой было живым организмом, а потоки радиации — его нервными импульсами. — Ты их спас, Люцис, — проговорил Гаррус, не отрывая взгляда от небесного буйства. — А мы с Шепард здесь, скорее всего, умрём. Остаётся надеяться только, что мы в этот момент хотя бы будем рядом. Или… — он усмехнулся, и разбитая мандибула болезненно дёрнулась. — Или что умру только я. Но что-то мне начинает казаться, что билет в один конец — единственное, на что можно рассчитывать всем нам. В любом случае… — он повернул голову, разглядывая в полумраке не менее потрёпанное лицо друга. — Спасибо, что дал по морде. Полегчало. С другой стороны донёсся сдавленный звук. — Действительно полегчало. Мне тоже полегчало. — Люцис медленно, не без труда приподнялся. — Пойдём? — Давай ещё полежим. Он с облегчением упал обратно и развалился плашмя, раскинув руки. — Рад это слышать. Они лежали, тяжело дыша. Боль из острой постепенно превращалась в глубокую, пульсирующую ломоту. Гаррус чувствовал, как отекает скула, как странным образом прояснилась голова. Алкогольный туман сгорел в адреналине драки, оставив после себя неповторимую лёгкость. Если бы так легко было после психологов, как после тумаков, Гаррус давно проработал бы свои отношения с этим миром под надзором достойного специалиста. — Ей не понравилась «Базальтовая армия», — усмехнулся Гаррус. — Что? — «Базальтовая армия». Тот фильм про колонию, помнишь? Сказала, сценарий будто выблевали после пьянки. А главный герой и вовсе с умственными отклонениями. — В детстве я его обожал. И как ты её терпишь после такого? — Мне нравится всё, — просто произнёс Гаррус. — Даже то, что раздражает. Иногда кажется — то, что раздражает, нравится больше остального. — Силара… ненавидела, когда я ворчал за ужином. Про работу. Говорила, порчу ей аппетит «вечным цоканьем». Но если я молчал слишком долго, то сама спрашивала. И потом часами могла разбирать всё по полочкам, и с такой яростью! Будто её лично оскорбили. А я сидел и слушал. Проклятье… Гаррус. Она ведь пилот тяжёлого крейсера. Не каких-то там жалких малышей, а настоящего многопалубного корабля. И подход у неё всегда соответствующий — безжалостный. Находила слабое звено в любой ситуации и устраняла. В системе, в плане, в моих глупых жалобах, дома, с родителями… После таких её разборов у меня в голове всё вставало на места. Легко и стыдно. — Сильная. — Страшная! В гневе. Но с дочкой… — Люцис дрогнул, и продолжил, сглотнув. — С дочкой была мягкой. Терпеливой. Таскала её по всяким болотам, смотрела, как тыкает палкой в тину и кричит «смотри, мама, смотри!». Я никогда не любил эти их вылазки. Понимаешь, мелкая, она… куда только не лезла. Боялся, что-то случится. А Силара наслаждалась её смелостью. — Так и должно быть, — прошептал Гаррус. — Один родитель грёбаный душнила, второй — с нервами покрепче. У Шепард вот с детством не сложилось. Она не говорит об этом почти никогда. Но когда проскальзывает… я понимаю, почему она пошла в армию. Чтобы защищать право других детей на то, чтобы у них вот это… болото, палка, оба родителя, и чтоб таскали по болотам, и один сходил с ума от нервов. Право на скуку, понимаешь? — Она часто так делала? Как со мной. Раз — и всё с ног на голову? — Постоянно. Это её базовое состояние. Вроде гравитации или принципа относительности. — Утомительно. — Невыносимо, — согласился Гаррус. — И лучше этого нет ничего на свете. Оба замолчали, пока тишина впитывала их образы: двух таких разных и таких одинаково важных женщин. — Они сильные, — констатировал Гаррус. — Верно, — согласился Люцис. — Наша сила другая, да? Внешняя какая-то, что ли. Их… изнутри? И она гнётся во все стороны. Наша вообще не гнётся. Только ломается. Каменные мальчики. — Да уж, — Гаррус хрипло усмехнулся. — Ничего не попишешь. Только такие, наверное, и могут нас терпеть. — Точно. Они снова замолчали, наблюдая, как медленно смещается сияние, уступая место чистому космосу. По дороге проехал очередной грузовик, поднимая клубы пыли, тут же подхваченные ветром. — Ладно, — с неохотой выдохнул Люцис. — Теперь-то уж точно пора. — Давай, — Гаррус со стоном приподнялся на локте, потом, помогая себе руками, встал на ноги. Каждое движение отзывалось болью. Он протянул руку Люцису. Тот, кряхтя, ухватился, и Гаррус с усилием поднял его. — Вызываю? — спросил Люцис, потирая плечо. — Да уж, пожалуй. Больше геройствовать не хотелось. # Он вышел из аэрокара и побрёл к подъезду. Даже сейчас, когда звезда уплыла далеко за горизонт, в воздухе висел плотный, настоявшийся дневной жар, от которого Шепард наверняка бы ворчала, срывая с себя лишнюю одежду, или намертво прилипала к ближайшей сплит-системе. Поймав себя на том, что он и сам, кажется, за время скитаний отвык от тепла и больше не нуждался в нём настолько основательно, Гаррус оказался у порога своего дома. Внутри было тихо и пусто. Он сбросил китель на вешалку, рядом с отцовским, остановился у двери в комнату матери и прислушался. Сквозь дерево не доносилось ни привычного прерывистого посвистывания, ни тяжёлого, влажного дыхания. Тишина была слишком густой. Он мягко нажал на ручку и приоткрыл дверь. В кресле у кровати, в слабом свете ночника нарисовалась фигура отца — он задремал, бессильно склонив голову к вороту. Взгляд Гарруса метнулся к матери. Грудь под одеялом не двигалась. Прошла секунда. Две. Три… Четыре… Пять… В желудке холодной улиткой скрутился спазм, по спине пробежали мурашки — тело среагировало быстрее сознания, выбросив в кровь укол адреналина. И одеяло дрогнуло слабым подъёмом. Вдох. Гаррус выдохнул, позволив ледяной волне отступить, и так же тихо прикрыл дверь. В холодильнике ждал контейнер с аккуратно сложенной едой и запиской на крышке: «Гаррус. Разогрей. И СЪЕШЬ! — С». Он пьяно, идиотски фыркнул, держа в руках контейнер с едой. И как только Солана умудряется проявлять заботу таким образом, что не покидает ощущение, будто тебя одновременно и погладили, и чем-то огрели? Разогрел, поел, помыл. После душа Гаррус поднялся в свою комнату, уселся перед голоэкраном и зевнул. Новостные фильтры давно настроены на единственное имя. Палец лениво листал обновления за день, пока взгляд не находил, за что уцепиться. Хоть что-нибудь бы новое, но нет — ни суда, ни слушаний. Хотя бы весточка, — упрямо думал он, уставившись в мерцающий свет. Хотя бы что-то. Любая мелочь. Слух. Сплетня. Что, так сложно? Где проклятые журналисты, которые без предварительных ласк способны забраться в любые щели? Где там… эта… Клисса… Каллиса? Бинт-Желани, Духи, она всегда говорит это скороговоркой. Не имя, а один сплошной неясный звук, будто упал на камни. Гаррус усмехнулся; палец лениво листал обновления — ничего. Экран начал расплываться перед глазами. Рухнув на кровать, Гаррус закрыл глаза, и открыл их на новом месте действия: пол мостика качался, охваченный дымом и пламенем, воздух выгорел до хрупкости, обжёг горло гарью. Пронзительно взвыли сирены, въедаясь в уши. Сквозь дым и пляшущие маячки аварийного освещения он увидел её: Шепард стояла у кресла пилота, спиной к нему, и под ногами её в неестественных позах замерли тела. «Шепард! Надо выбираться! Сейчас всё рухнет!» — закричал он. Шепард до дурного медленно обернулась. Всегда отчаянно-живые, радостно-яркие глаза оказались затянуты пеленой — зелень радужки превратилась в тусклое болотце. Её голос, интонации с каждой язвительной нотой и тёплым оттенком, оказались искажены до неузнаваемости. «Приказ, Гаррус. Не препятствовать процессу». Он дёрнулся вперёд, к ней. Одурманена? Плевать. Вытащить её, а дальше разберёмся. У Сарена получалось контролировать это, а у неё что, не получится? Она сильнее его в десятки, в сотни раз, а Гаррус поможет. Можно её вырубить, можно поместить в сон, можно найти способ прервать… ноги не слушались. Глянул вниз — из металла, словно лианы, выросли крепления, впились в голенища. Паника пронзила насквозь. «Шепард! Это не ты! Слушай меня! Борись с этим!» Улыбка, от которой всегда ёкало сердце, украсила её губы. «Ты мне мешаешь». Пока гремело окружение, рушились опоры, Шепард плавно подняла Фестон и дуло, чёрное и бездонное, навелось точно в центр его лба. Палец лёг на спусковой крючок. Он с силой рванул сознание на себя, проснувшись в миг, когда в глаза ворвалась вспышка. Словно током шандарахнуло — Гаррус подскочил на кровати. Сердце долбило в висках и челюсти, тело ощутимо пошатывало. Проклятье. Спустив ноги на пол, он тряхнул головой в попытке сбросить кошмар. Просто кошмар. Только кошмар, бесполый, совсем-совсем ничего не значащий… Он едва не уронил с тумбы стакан. Глоток, обязанный помочь, не принёс и капли облегчения — жидкость оказалась чересчур тёплой, до отвращения настоявшейся. Нужно встать, нужно пройтись, не дать сознанию рухнуть в то же пространство. Но веки упрямо тяжелели, а измождённое тело, уставшее за десятки часов, расслабленное алкоголем и дракой, потребовало своего. Рухнув на подушку, Гаррус сразу оказался среди пыли бетона и кирпича. Холод. Тяжесть на руках. Восковое лицо под ладонью. Синеватые пятна на шее. Трупные пятна. Безжизненные губы шевельнулись, издав сухой, скрипучий звук: «Ты… не можешь быть здесь». «Шепард…» «Оглянись. Ты на Земле. Ты не можешь быть здесь, — проскрипел труп её голосом. — Жнецы… разбили нас. Вы следующие. Поторопись». «ШЕПАРД!» Он вырвался из сна с чувством, будто взорвался, умер и расплавился. Замер посреди комнаты, не помня, когда успел подняться. Дрожь была такой сильной, что зубы друг на друга не попадали. Не нашлось паузы для осмысления, растворилась граница между кошмаром и явью. Это было в тысячу раз хуже любой физической боли. Именно этого, самого чёрного развития событий, он боялся больше всего на свете. Что она умрёт там одна, вдали от него. А он будет здесь, беспомощный, ничего не знающий. Она говорила о разгроме так уверенно, что Гаррус, всё ещё во власти кошмара, схватился за омни-инструмент, почти уверенный, что сейчас увидит всплывающие экстренные оповещения о бойне в Солнечной системе. Руки тряслись так, что он дважды промахнулся, прежде чем вызвать голо. Холодный свет экрана осветил измождённое бессонницами и свежей дракой лицо. На экране горело непрочитанное сообщение. От Андерсона. Перед тем, как прочесть, его накрыл такой всепоглощающий, слепой ужас, что в глазах потемнело, а сердце, казалось, остановилось. Весточка. Последняя весточка. Официальное уведомление. «Сегодня в шесть утра…невосполнимая потеря…» Он открыл.

— Дэвид Андерсон 05:41

Здравствуй, Гаррус. Меня просили передать. Прямая цитата, за формулировки извини: «Сериал «Песни Бездны» кончается как дерьмо, брошенное в рыло. Доктор — припадошный мудозвон, а единственные нормальные ребята во всей этой истории — Рахни. До последнего болела за них, но турианцы, гады, победили. Ещё раз мне такое посоветуешь — укушу не сексуально»

Он закрыл глаза, судорожно глотая воздух, пытаясь заставить лёгкие работать, угомонить бешеный ритм сердца, который теперь отдавался болью в грудной клетке. Шагнул назад, упёрся в кровать и сел на неё. Когда дыхание хоть как-то выровнялось, он открыл глаза и пробежался по тексту. Потом ещё раз, впитывая каждую букву. На четвёртый раз он ломано, болезненно улыбнулся, позволив призрачному ощущению связи заполнить грудь. Потом прочитал снова. И ещё раз. И ещё раз. И снова. И снова. Выловил за сухим текстом интонацию. «Припадошный мудозвон» — это её, стопроцентно. «Укушу не сексуально» — её голос уже звучал в голове. Ещё раз, ещё раз… Он сохранил сообщение в отдельный, зашифрованный файл. Его топливо на следующие несколько недель. Она где-то там. Его девочка где-то там. Смотрит турианские фильмы и помнит о нём. Сны почти бесследно растворились из сознания.

— Вакариан 06:10

Предложите тайны Тригиндра. И передайте, пожалуйста, привет.

— Дэвид Андерсон 06:11

Надеюсь, там сюжет получше, иначе мне проедят всю плешь (уже проели).

Обязательно передам, Вакариан.

Гаррус представил её, склонившуюся над планшетом, с тем яростным презрением на лице, которое появлялось, когда что-то бесило её по-настоящему. «Сериал — дерьмо». Она жива. Она злится. Она — она. Она… Он погасил экран и лёг в темноту. Ох, Шепард. Ну и напугала ты меня… И тут же обрадовала. За окном начинался новый день. Гаррус лежал в темноте, прижав запястье с потёртой фенечкой ко лбу, снова и снова прокручивая в голове три нелепых, бесценных слова: «укушу не сексуально». # С физиономией, словно нёс бомбу, Матэо вошёл в кабинет и положил перед Гаррусом папку с планшетом. — Кхм… тут из управления координации пришло. Требование. Требуют обосновать каждый пункт отклонения от программы. С приложением форм и заключением психолого-морального отдела о-о… — он проверил текст, — о целесообразности введения элемента «условного неповиновения» для личного состава. Гаррус, с головой погружённый в инженерные схемы очередного бункера, взял папку и пробежался взглядом по пунктам запроса. «П. 4.2: Основание необходимости моделирования…» тьфу. Это же надо, растянуть вопль: «Духи, какого чёрта мы тренируемся реагировать на ложные приказы?!» на сколько… шесть страниц?! «П. 4.3: Заключение о потенциальном негативном воздействии…» Тьфу трижды. Работы дня на четыре. Может, дело во снах? Беспокойных, выматывающих снах с Шепард, где она раз за разом погибала, а он тряс её и твердил «это не смешно! не смешно!», потому что, право слово, и правда ни капли смеха. А может дело в усталости от постоянного просмотра показателей нагрузки на систему «а», на систему «б», на продовольствие и тонны того да другого, на отдельные цифры, сливающиеся в одну сплошную реку цифр, от которой любой вменяемый персонаж давно бы поехал кукухой? А может В АРМАДЕ СОВЕРШЕННОГО ВРАГА, КОТОРЫЙ БУКВАЛЬНО ДЫШИТ В ЗАТЫЛОК?! И, наверно, немного в том, что Гаррус уже давным-давно не проявлял себя настоящего, а только строил из себя штабную крысу, и все поверили. В чём бы ни было дело, а читать дальше он не стал. Тихий, свистящий звук разрываемого пластика пронзил тишину. Гаррус медленно сломал папку пополам, а затем ещё раз. Осколки планшета из управления погасли с жалобным писком и вернулись в руки Матэо. — Запиши, — обратился он к лейтенанту. Секунду-другую Матэо не знал, куда деть ошмётки документов, аккуратно положил их на край стола и замер с омни-инструментом наготове. — «На запрос УКУ от такого-то-там. Согласованию не подлежит. Основание: пункт 1.14 «Чёрного» регламента Спектров. Все вопросы — лично к Примарху Федориану. Ответственный: Г. Вакариан, эксперт-консультант по асимметричным угрозам». Отправь. По всем каналам. Чтобы этот запрос увидели и в УКУ, и в штабе флота, и у того еблана, который его составил. — Э-э… — протянул Матэо, в ужасе глядя на разломанные клочки. — «Чёрный» регламент… это же для… для… не для нас. — Отправляй. Матэо послушно отправил, забрал ошмётки и с тихим ужасом на лице ушёл. Через два часа, когда Гаррус в пятый раз перепроверял смету на снабжение очередного бункера, завибрировал его личный канал. — Вакариан, — сдавленно хохоча, начал Фестус. — Только что получил звонок от Ксаруса. У него, кажется, лопнули все сосуды в глазах. Он полчаса требовал твою голову на блюде, — генерал прервался на новый взрыв хохота. — Я сказал, что, к сожалению, твоя голова зарезервирована для личного пользования Примарха, и посоветовал ему в следующий раз проверять, кому он шлёт свои бумажки. Запрос, кстати, закрыли. Со скрипом, но закрыли. Гаррус хмыкнул. — Отлично. — «Отлично», — передразнил его Фестус. — Ты опять вверг моего лучшего лейтенанта в экзистенциальный кризис. Он мне только что звонил, спрашивал, не посадят ли его за соучастие в фальсификации. Я сказал, что посадят, но не раньше, чем все мы сдохнем. В следующий раз, ради Духов, Гаррус, ПРЕДУПРЕЖДАЙ. Чёрт бы побрал твою дерзость. # Возвращение Спектра Тернуса дало работе скорость и размах. Связи и авторитет творили чудеса, ломали все препоны одним присутствием, на любом уровне турианской пирамиды. В штабе он появлялся редко, и каждое посещение походило на торнадо: врывался, оставлял за собой пачку решённых задач, пару достойных контактов по всей планете и исчезал. После первой же встречи с Гаррусом Тернус метнул: «Сразу видно — ты работал со Спектром. Никакой благоговейной дрожи. Слава Духам», и растворился, добывая ресурсы и информацию там, где даже Фестус не мог быстро протолкнуть запрос. Штаб обрастал народом, к концу третьего месяца в нём копошилось уже полтысячи турианцев. Заброшенные бункеры времён Войны с кроганами оживали: в их бетонные утробы завозили генераторы, тонны продовольствия, системы рециркуляции. Гаррус, Фестус, Матэо и Люцис превратились в безумно вращающиеся шестерни единого механизма. Они почти не спали, а Гаррус уже и не пытался, — адреналин упорно поддерживал в нём тонус. Когда последний из семнадцати основных бункеров был признан условно жизнеспособным, Гаррус позвал Матэо к себе. Люцис, молчаливый и неотступный, стоял у стены, лениво оглядывая лейтенанта. — Карты точек связи не существует в едином экземпляре, — говорил Гаррус. — Каждый командир бункера знает только свои две-три точки. Этим займётся Люцис. Он переключил голопроекцию. Карта Палавена усеялась десятками новых меток. — Смотри, Матэо. Вот — арсеналы резерва, которые будут отмечены на карте. Данные по ним будут храниться в архивах штаба. Ничего особенного, верно? — Верно. — А вот арсеналы, которые надо скрыть, — Гаррус переключил карту с десятками точек по планете. — Понимаешь, о чём я сейчас говорю? Матэо замер. Его глаза метнулись к Люцису, но тот лишь без удивления смотрел на карту. — Да… — неуверенно протянул Матэо. — На случай, если официальные падут, или… — Нет, — перебил Гаррус. — Перед тобой полностью чёрные объекты, их локаций не будет даже у Примарха. Их координаты будут только тут, — он ткнул пальцем себе в висок. — Тут. — Его палец указал на Матэо. — Ну и тут, — кивнул он в сторону равнодушного Люциса. — И в памяти командиров отрядов и их протеже. Их не будет в комиссиях по аудиту. Грузы пройдут по документам как «техническое оборудование для учения» или «материалы для рекультивации земель». Можешь помочь мне придумать ещё парочку бестолковых обозначений, если не нравятся эти варианты. Ты понимаешь? — Надо передать Фестусу, — машинально выдохнул Матэо. — Он… он поможет с документами. Бедный, бедный мальчик, — подумал Гаррус. Интересно, был он когда-нибудь сам таким? Упорно цепляющимся за привычное, за этот безоговорочный устав, диктующий всё — от рекомендуемого времяпрепровождения с супругой до угла наклона ладони, отдающей честь? Давай, — думал он. — Давай, ломайся. — От Фестуса тоже скрыть. — Но… — Он наш товарищ. Да. И именно поэтому он должен знать ровно столько, сколько нужно, чтобы в случае чего быть убедительным. Гаррус перевёл взгляд на Люциса. Тот молча кивнул. Последнее предложение. Может, не стоило бы делать это так резко и в лоб? Может быть. Если тот внезапно передумает, слишком многое придётся переделывать. А если вести о подобном плане дойдут до Примарха в формате громких жалоб на своенравного эксперта-консультанта — придётся и вовсе делать всё это чужими руками. Или уже ничего не делать. Но шестое чувство твердило Гаррусу, что он не ошибся. Поэтому он выпалил, как есть, и пусть парень сам решает, на чьей стороне остаться: неправильной и эффективной, или правильной и бесполезной. — И от твоего отца, Матэо. Он знает про связь. Но не должен знать про все склады. Скрыть от всех, Матэо. Слышишь меня? Комната замерла. Матэо смотрел на Гарруса, в его ярких глазах отчётливо читалась борьба. Воспитанный в лоске иерархии сын Спектра с одной стороны, и ученик, смотревший в лицо апокалипсису, — с другой. Одно дело — заставлять штаб шевелиться. Другое дело — обманывать штаб, скрывая тонны груза и… и он спросил у себя, что сделал бы отец? Матэо выпрямился во весь рост. Тихо, с чёткостью, которую Гаррус регулярно слышал в самом себе, он произнёс: — Так точно. Гордишься? Ещё бы. — Хорошо, — Гаррус отвернулся к карте. Палец снова задвигался, вычерчивая линии. — Вот предполагаемые маршруты. Вот точки. Это — моё видение. Ты должен проверить их все и принять окончательное решение. Возможно, я что-то не учёл. — Понял. Сделаем. # Ночью Гаррус сидел в своей комнате за монитором, лениво листая новости. В очередной раз мозг стал главным помощником, единственно правильным инструментом, способным искать лучшие пути в худших условиях, упорно заставлять двигаться вперёд; и снова стал худшим врагом. В усталости тонули мысли, в ней утопало и тело, но её каждый раз не хватало, чтобы просто отключиться, рухнув на койку; её ровно столько, чтобы оставаться в пограничье — и дело было отнюдь не в недостатке нагрузки, а в ежевечернем паломничестве к новостям и экрану. Он кормил зацепками разум, а разум в благодарность возвращал подачки: не сны даже, а их бледные побеги. Редко повторялись места действия, но неуклонно повторялся сюжет — усеянное трупами пространство, шаги, огибающие тело за телом, пока не выхватывал взглядом знакомую одежду, не узнавал рыжую макушку, и вот уже холод кожи обжигает ладони, а изо рта вырывается одно и то же: — Вставай, Шепард. Вставай. Шутка затянулась. По уму давно стоило бы оборвать этот ритуал, смириться с отсутствием вменяемых новостей и просто жить, пока они сами его не найдут и не свалятся на голову градом. Оборвать одним волевым решением — всего-то, приходя домой, сразу идти к кровати, минуя монитор. Всего лишь. Что в этом сложного? Оказалось — всё. Когда он понял, что привычка возобладала над ним, целиком превратившись в зависимость, он даже думал сделать что-нибудь с экстранетом: лишать себя новостей — так лишать основательно. Чтобы ни одного способа что-то прознать. Маразм. С тем же успехом можно лечь в рехаб. Наркоманы в качестве соседей, алкоголики — и Гаррус, не способный запретить мозгу удовлетворяться второсортной колонкой из паршивого издания, перемалывающего биографию Шепард под углом в двести двадцать один градус, потому что с остальных ракурсов всё уже облизано до костей. Он листал, не желая даже думать о борьбе с привычкой. Батарианская Гегемония и десятый теракт. Пустота официальных заявлений Альянса. Какая-то чушь с азарийскими гаданиями. Вот-вот начнётся турианская передача — в качестве вечернего досуга Гаррус выбрал именно её. Картинка разделилась на четыре части, в каждой — свой эксперт: экономист, отставной генерал, военный психолог и ведущий. Они будут говорить о ней. Разрезать её историю на удобные для пережёвывания тезисы. Гаррус откинулся в кресло. В одной руке — чашка с чёрным, горьким антчем. В другой — бутыль с фруктовым элем. Янтарная жидкость медленно потекла в чашку, чтобы смешаться и создать временный щит между разумом и миром. Чтобы, возможно, даровать несколько часов сна без отвратительных видений? Запястье слабо провибрировало, Гаррус лениво повернул кисть.

— Фестус А. 03:14

Представь себе, Ксарус так кое-кому надоел проверками, что верховный выписал ему путёвку на Менае.

«Курировать оборону периметра». ХА!

Улетает через неделю наш старикашка. Советую тебе в эти дни не прогуливаться под окнами штаба. Да и я, пожалуй, буду осмотрительнее. А то мало ли. Он обидчивый.

Мандибулы едва заметно дрогнули в усмешке. Стоило ему вновь перевести взгляд на монитор, как омни-инструмент опять провибрировал. Гаррус лениво посмотрел на голо, шевельнув рукой, и замер монументом. Очень удивлённым монументом.

— Коммандер. 03:15

Гаррус?