9 – Простить – отпустить.

Ужин в доме Ли никогда не был семейным застольем в привычном понимании. Когда на кухне наконец стихли звуки «расправы» над Чонином, последний громкий шлепок тапка и жалобное «тётя Юн, я же живой ещё!», тетушка Юн появилась в проёме гостиной. Руки вытерты о передник, взгляд строгий, но привычно тёплый. — Господин Ли, госпожа Минджу, — она слегка поклонилась, — ужин готов. Прошу. Минхо кивнул, не отрывая взгляда от Минджу. Та поднялась следом за ним, всё ещё держа его за руку — уже не пряча этого жеста. Они прошли в столовую. Длинный стол был накрыт безупречно: дымящийся суп с грибами и тонкой домашней лапшой, жареное мясо, несколько видов кимчи, рис, паровые булочки, свежие овощи, соусы в маленьких фарфоровых пиалах. Всё выглядело так, будто готовили не для большой компании, а для двоих — аккуратно, сдержанно, дорого. Минхо сел во главе стола. Минджу — справа от него, как всегда. Остальные не сели. Чонин, всё ещё слегка красный от тапка и собственного смеха, подошёл ближе к столу. Голова опущена, руки по швам, но глаза блестят. — Господин Ли… госпожа Минджу… — начал он официальным, почти театральным тоном. — Прошу простить меня за… небольшой инцидент на кухне. Я слегка уронил кастрюлю. Совсем чуть-чуть. Никто не пострадал. Только моя гордость… и, возможно, левая ягодица. Он не выдержал и тихо прыснул в кулак. Минджу не смогла сдержаться — сначала фыркнула, потом засмеялась тихо, прикрывая рот ладонью. Смех был лёгким, искренним, и от него в комнате будто стало чуть светлее. Минхо посмотрел на Чонина тяжёлым взглядом, в котором всё-таки пряталась тень улыбки. — Идиот, — произнёс он тихо, без злобы. Чонин благодарно кивнул, отступил назад и встал рядом с Чаном и Линой — все трое уже заняли свои места у стены, как положено. Тетушка Юн молча поставила перед Минхо и Минджу супницы, затем поклонилась и вышла, уводя за собой остальных. Двери столовой тихо закрылись. Остался только Хёнджин. Он стоял за спиной Минхо — чуть сбоку, как всегда: руки за спиной, взгляд вперёд, поза идеально ровная. Не слуга. Не гость. Помощник. Тень. Тот, кто видит всё, но никогда не садится за стол. Тишина была тёплой, но другой — не той, что бывает за большим семейным столом. Это была тишина двоих людей, которые наконец-то могут просто есть, не оглядываясь, не напрягаясь. Минхо медленно взял ложку. Минджу последовала его примеру. Они ели не спеша. Иногда переглядывались. Иногда Минджу улыбалась чему-то своему, и тогда уголки губ Минхо тоже чуть приподнимались — почти незаметно. Хёнджин молчал. Не ел. Не двигался. Просто стоял. Но Минджу, как всегда, чувствовала его присутствие. Когда она доела суп и отложила ложку, она чуть повернула голову, поймала его взгляд — короткий, быстрый, но тёплый. И улыбнулась ему — мягко, едва заметно, так, как улыбаются человеку, которому доверяешь, даже если никогда не скажешь этого вслух. Хёнджин ответил тем же — лёгким наклоном головы, почти незаметным. Ни слова. Ни движения. Только этот крошечный жест. Потом он снова стал тенью. Минхо заметил. Конечно заметил. Но ничего не сказал. Просто протянул руку и накрыл ладонью руку Минджу на столе — спокойно, собственнически, но без вызова. Она переплела пальцы с его. За окном снег всё валил и валил, заметая следы мира снаружи. А в столовой было тихо. Трое людей. Двое за столом. Один за спиной. И всем троим, по-своему, было достаточно именно так. Сегодня — да. Сегодня хватало. Ужин закончился так же тихо, как и проходил. Минджу отодвинула пустую тарелку, вытерла уголки губ салфеткой. Хёнджин, по-прежнему стоя за спиной Минхо, сделал шаг назад — едва заметный, привычный жест, означающий, что он готов убрать всё со стола, когда они уйдут. Минхо откинулся на спинку стула, глядя на Минджу. Она улыбнулась ему — мягко, привычно. Но перед тем, как улыбка полностью легла на губы, её взгляд скользнул в сторону Хёнджина. Коротко. Тепло. Как всегда. Минхо заметил. Конечно заметил. Он замечал это уже недели две — может, три. Эти крошечные, почти невесомые взгляды. Эти лёгкие улыбки, которые она дарила ему, когда думала, что никто не видит. Эти моменты, когда её плечи расслаблялись рядом с Хёнджином чуть сильнее, чем рядом с кем-либо другим. Он чувствовал, как внутри медленно, но верно закипает что-то чёрное, едкое. Ревность. Настоящая, взрослая, тяжёлая. Та, от которой хочется разбить что-нибудь об стену. Или кого-нибудь. Но он молчал. Потому что это было глупо. Потому что Хёнджин — его брат. Потому что Минджу — его. И потому что подозревать её в чём-то большем, чем простая человеческая благодарность, казалось ему мелочным, жалким, недостойным. Он встал. Положил руку ей на затылок — коротко, собственнически, как метку. — Пойду поговорю по телефону. Подожди меня здесь. Минджу кивнула, не задавая вопросов. Минхо вышел в коридор, достал телефон, набрал номер, который и не собирался набирать по-настоящему. Просто говорил в трубку что-то деловое, короткое, чтобы было слышно из столовой. А потом… просто замолчал. И вернулся — тихо, бесшумно, как хищник. Остановился в тени коридора, откуда через приоткрытую дверь столовой было видно всё. Хёнджин подошёл к столу, начал собирать посуду — медленно, аккуратно. Минджу осталась сидеть. Она смотрела на него. — Хёнджин… — тихо позвала она. Он замер. Не обернулся сразу. Только чуть опустил плечи. — Да, госпожа. Она встала. Подошла ближе. Голос стал ещё тише. — Ты… всё время такой молчаливый сегодня. Он наконец повернулся. Посмотрел на неё — спокойно, без тени упрёка. — Всё нормально, — сказал он. Голос ровный. — Просто… забудьте то, что было тогда. Всё нормально. Минджу чуть наклонила голову. В её глазах было что-то очень мягкое. Очень виноватое. — Мне правда жаль, — почти шёпотом. — Я не хотела, чтобы ты… чтобы всё стало таким… сложным. Хёнджин слабо улыбнулся — той самой улыбкой, которую показывал только ей. — Не надо жалеть. Я сам выбрал молчать. И я не жалею. Она сделала ещё один маленький шаг. Протянула руку — медленно, осторожно — и коснулась его плеча. Просто положила ладонь. Лёгко. Тепло. Как будто хотела передать через это касание всё то, что не могла сказать словами. — Спасибо, что ты всё равно остался, — прошептала она. — Ты мне важен. Очень. Хёнджин не отстранился. Только на секунду прикрыл глаза. Потом тихо кивнул. — Идите к нему, госпожа. Он ждёт. Минджу убрала руку. Улыбнулась — грустно, но искренне. И повернулась к выходу. Минхо успел отойти на три шага назад по коридору. Когда она вышла — он как раз «заканчивал» разговор: короткое «да, решим завтра», и убрал телефон в карман. — Всё? — спросила она, подходя ближе. — Всё, — ответил он спокойно. Голос ровный. Лицо спокойное. Только глаза — тёмные, как ночь без луны. Он протянул ей руку. Она вложила свою ладошку в его ладонь — привычно, доверчиво. Они поднялись наверх. На площадке второго этажа Минхо остановился. — У меня ещё дела, — сказал он. — Поспи. Я в кабинете. Минджу посмотрела на него внимательно. Что-то в его голосе, в его взгляде заставило её сердце сжаться. — Минхо… — Иди, маленькая, — он коснулся её щеки большим пальцем. Ласково. Но как-то… отстранённо. — Я скоро. Она не стала спорить. Только кивнула. И пошла в спальню. Минхо постоял ещё несколько секунд, глядя ей вслед. Потом развернулся. Пошёл в кабинет. Закрыл дверь. Не включил свет. Просто стоял в темноте, опираясь спиной о дверь, и смотрел в пустоту. Ревность не кричала. Она тихо, методично, как ржавчина, разъедала что-то внутри. Он не знал, что делать с этим чувством. Не знал, как спросить. Не знал, хочет ли он вообще знать правду. Знал только одно: Если когда-нибудь эта крошечная трещина между ними превратится в пропасть — он не отпустит. Ни её. Ни Хёнджина. Никого. Пусть даже придётся сжечь всё к чертям. Кабинет Минхо был тёмным — только настольная лампа бросала жёлтый круг света на полированную поверхность стола, на котором лежал телефон, пустая пачка сигарет и стопка документов, к которым он сегодня так и не притронулся. Он сидел, откинувшись в кресле, локти на подлокотниках, пальцы сцеплены на затылке. Смотрел в одну точку на стене — туда, где висела старая фотография: он, Хёнджин, Чан и ещё несколько пацанов лет десять назад, все улыбаются, все ещё верят, что мир можно взять голыми руками. «Забудьте то, что было тогда. Всё нормально». Что было тогда? Минхо перебирал в голове каждое слово, каждую интонацию. Минджу — виноватая. Хёнджин — спокойный, слишком спокойный. «Мне правда жаль». За что, чёрт возьми, ей жаль? Он вспоминал последние месяцы. Каждый раз, когда она оставалась с Хёнджином наедине дольше пяти минут. Каждый раз, когда она смеялась над его шуткой чуть громче, чем над шутками остальных. Каждый раз, когда она смотрела на него так, будто видела в нём не просто правую руку Ли Минхо, а… что-то своё. Минхо резко выдохнул сквозь зубы. Камеры. В доме их десятки. В коридорах, в гостиной, на кухне, в оранжерее, даже в чёртовом зимнем саду. Можно открыть архив, можно прогнать по датам, по времени. Но что именно искать? Момент, когда она коснулась его руки? Когда они слишком долго стояли рядом? Когда она улыбнулась ему так, как не улыбалась никому другому? Слишком много часов. Слишком много углов. И главное — он не знает, что именно он ищет. А если найдёт что-то… что тогда? Убить Хёнджина? Своего брата? Человека, который закрывал его своим телом от пуль? Или убить себя за то, что вообще до такого докатился? Минхо опустил голову на сложенные руки. Лоб упёрся в холодное дерево. — Вот сука… — прошептал он в пустоту. Голос хриплый, усталый. — Как же хочется кого-нибудь разорвать. Он сидел так долго. Минуты текли в часы. Он уже почти решил, что сегодня ничего не будет — просто встанет, пойдёт в спальню, обнимет спящую Минджу и заставит себя забыть этот вечер. Но в дверь постучали. Три коротких, аккуратных удара. — Войди, — бросил Минхо, не поднимая головы. Дверь открылась и закрылась почти беззвучно. Хёнджин вошёл. Как всегда — ровная спина, спокойный взгляд, руки расслабленно опущены вдоль тела. — Господин. Машины готовы, как вы и говорили. Всё проверено, баки полные, люди на местах. Минхо медленно поднял голову. Посмотрел на Хёнджина — долго, очень долго. Тот выдержал взгляд. Не моргнул. Не отвёл глаз. Минхо кивнул. — Хорошо. Пауза. А потом тихо, почти лениво: — Закрой дверь. Хёнджин не спросил зачем. Просто повернулся, щёлкнул замком. Дверь закрылась с мягким, окончательным звуком. Теперь они были вдвоём. Без камер в кабинете. Без свидетелей. Без оружия на виду — но оба знали, что оно есть, всегда есть. Хёнджин повернулся обратно. Стоял ровно посреди комнаты, не подходя ближе. Ждал. Минхо смотрел на него снизу вверх, не вставая из кресла. Тишина была тяжёлой, как перед выстрелом. — Садись, — наконец произнёс Минхо. Хёнджин чуть приподнял бровь. Но послушался. Сел на стул напротив стола — прямо, не разваливаясь, но и не напрягаясь. Минхо молчал ещё несколько секунд. Потом спросил — тихо, почти шёпотом, но в этом шёпоте было всё: — Что было тогда, Хёнджин? Хёнджин не дрогнул. Только чуть опустил взгляд — на свои руки, лежащие на коленях. А потом поднял глаза. И в них не было ни страха, ни вызова. Только что-то очень старое, очень усталое и очень честное. — Ничего, господин, — ответил он спокойно. — Ничего, о чём вам стоило бы знать. Минхо медленно улыбнулся — холодно, опасно. — А если я всё-таки хочу знать? Хёнджин смотрел на него прямо. — Тогда спросите её. Не меня. Воздух в комнате будто сгустился. Минхо откинулся назад. Пальцы забарабанили по столу — медленно, ритмично. — Ты мне как брат, — сказал он тихо. — Ты знаешь это. — Знаю, — ответил Хёнджин. И впервые за весь разговор в его голосе мелькнула тень боли. — Поэтому я и говорю: спросите её. Минхо закрыл глаза. На секунду. На две. Потом открыл. — Иди, — сказал он. — Машины ждут. Хёнджин встал. Поклонился — коротко, по-старому, как в первые годы. — Спокойной ночи, господин. Он вышел. Дверь закрылась. Минхо остался один. Он долго смотрел на закрытую дверь. А потом тихо, почти беззвучно, произнёс в пустоту: — Если ты её хоть пальцем… хоть мыслью… Он не договорил. Просто сжал кулак так, что костяшки хрустнули. И в этой тёмной комнате, под единственной лампой, впервые за много лет Ли Минхо почувствовал, что контроль ускользает. Не от врагов. Не от дел. От самого себя. Минхо вышел из кабинета уже за полночь. Коридор был пустым и холодным — только тусклый свет бра вдоль стен. Он шёл медленно, без обычной резкости в движениях, будто каждый шаг давался ему с усилием. Дверь спальни открылась тихо. Минджу не спала. Она сидела на кровати, прислонившись спиной к изголовью, колени подтянуты, на них раскрытая книга. Свет от прикроватной лампы падал мягко, золотя её волосы и край страницы. На ней была его старая чёрная футболка — слишком большая, рукава закатаны, подол доходил почти до середины бёдер. Она подняла глаза, когда он вошёл. — Минхо? — голос тихий, с лёгкой тревогой. — Всё нормально? Он не ответил сразу. Закрыл дверь за собой. Прошёл к шкафу, встал спиной к ней, открыл дверцу. — Нормально, — наконец произнёс он. Голос низкий, ровный. Слишком ровный. Минджу смотрела на его спину. Видела, как напряжены плечи под рубашкой. Как медленно, будто через силу, он начал расстёгивать пуговицы. Она опустила взгляд на книгу. Но читать уже не могла. Через зеркало на внутренней дверце шкафа Минхо видел её. Видел, как она отвела глаза, когда он стянул рубашку с плеч. Видел, как щёки чуть порозовели, как пальцы сжали край страницы сильнее обычного. Он не улыбнулся. Просто бросил рубашку на спинку кресла, достал чёрную футболку и спортивные штаны — обычную домашнюю одежду, в которой он никогда не выглядел таким… опасным. Переоделся молча. Потом закрыл шкаф. Повернулся. — Маленькая. Она не подняла голову сразу. Пальцы всё ещё лежали на книге, но глаза смотрели куда-то в сторону. — Иди сюда. Минджу моргнула. Подняла взгляд — коротко, неуверенно. — Я… сейчас дочитаю страницу, — пробормотала она, пытаясь улыбнуться. Минхо не улыбнулся в ответ. Он сел на край кровати — ровно посередине, широко расставив ноги. Положил ладони на матрас по обе стороны от себя. — Минджу. Голос был спокойным. Но в этом спокойствии было что-то такое, от чего у неё внутри всё сжалось. Она закрыла книгу. Положила её на тумбочку. Медленно сползла с кровати. Сделала несколько шагов. Остановилась перед ним — в метре. Минхо протянул руку. Не резко. Просто ладонью вверх, как тогда, в гостиной после Сохёна. Она посмотрела на эту руку. Потом на его лицо. Он ждал. Минджу сделала последний шаг. Положила свою ладошку в его. Минхо сжал пальцы — не сильно, но достаточно, чтобы она поняла: теперь не отвертеться. Он потянул её к себе. Минджу упала на его колени — мягко, но неизбежно. Он тут же обхватил её за талию, притянул ближе, так что её спина прижалась к его груди, а ноги оказались по обе стороны от его бедра. Она замерла. Сердце колотилось так громко, что, наверное, он слышал. Минхо опустил подбородок ей на макушку. Вдохнул запах её волос — знакомый, родной, от которого всегда становилось чуть спокойнее. Но сегодня спокойствия не было. Он молчал долго. Потом тихо, почти в самое ухо: — Ты боишься меня сейчас? Минджу покачала головой — быстро, нервно. — Нет. Ложь. Он чувствовал, как дрожат её пальцы, лежащие поверх его руки на талии. Минхо чуть сильнее сжал её. — Тогда почему ты не смотришь на меня? Она сглотнула. — Я… просто… Он развернул её чуть в сторону — аккуратно, но твёрдо, чтобы она оказалась лицом к нему. Теперь она сидела на его коленях верхом, колени по обе стороны от его бёдер, руки на его плечах — чтобы не упасть. Их лица оказались слишком близко. Минхо смотрел ей прямо в глаза. Без улыбки. Без привычной насмешки. Только тёмная, глубокая, почти болезненная серьёзность. — Что было тогда, Минджу? — спросил он тихо. — За что ты просила у него прощения? Что было когда меня не было дома? Она вздрогнула — едва заметно. Но он почувствовал. Минджу замерла. Потом очень медленно повернула голову, чтобы посмотреть на него через плечо. — Что… ты имеешь в виду? — голос тихий, почти невинный. — Когда тебя не было… я же была здесь. Или на кухне. Или в оранжерее. Я не помню, чтобы мы… чтобы что-то… Она смотрела на него большими глазами — такими чистыми, такими растерянными. Минхо молчал. Он смотрел в её лицо — очень внимательно. И видел. Видел, как чуть дрожит нижняя губа. Как она сглатывает. Как пальцы на его руке сжимаются сильнее, чем нужно. Он медленно развернул её к себе — аккуратно, но твёрдо. Теперь она сидела на его коленях лицом к нему, колени по обе стороны, руки на его плечах. Их лица — слишком близко. — Ты не помнишь? — спросил он тихо. Голос спокойный. Опасно спокойный. Минджу моргнула. Раз. Два. — Я… правда не понимаю, о чём ты… — прошептала она. — Минхо, ты пугаешь меня… Он наклонился ближе. Носом коснулся её носа. — Тогда почему ты сейчас вся дрожишь, маленькая? — шёпотом. — Почему не можешь смотреть мне в глаза дольше трёх секунд? Она попыталась улыбнуться — слабо, виновато. — Потому что… ты смотришь так… как будто я сделала что-то ужасное. Минхо медленно поднял руку. Коснулся её щеки. Провёл большим пальцем по нижней губе — медленно, почти ласково. — Если я узнаю, что ты мне врёшь… — голос стал ещё тише, — …я не остановлюсь. Минджу сжала его футболку в кулаки. — Я не вру, — прошептала она. — Клянусь. Он смотрел в её глаза ещё несколько долгих секунд. Потом резко притянул её к себе — сильно, до боли, обнял так, будто хотел вдавить в свою грудь. Но в этом объятии не было тепла. Только что-то тяжёлое, тёмное, ревнивое. Он не сказал больше ни слова. Просто держал её — крепко, слишком крепко. И в этой тишине спальни Минхо впервые почувствовал, что правда, которую он ищет, может оказаться хуже любой лжи. А Минджу сидела на его коленях, закрыв глаза, и молилась, чтобы он никогда не узнал. Потому что один поцелуй — всего один, в пустой комнате, в момент слабости — может разрушить всё. Минхо слышал её сердцебиение, прислушивался к дыханию. Он внимательно сидел, ожидая реакции от Минджу. Второго предательства он не переживёт. И вновь воспоминания о матери, как гром в ясную погоду. Ее холодный взгляд, руки. В этой женщине не было грамма любви к своему дитя. Она кукушка, она не мать. Человек, который носил Минхо под сердцем 9 месяцев, первая вонзила нож в спину. Минхо стал отбрасывать эту мысль, которая прилипла к нему. Неожиданно на его лбу появились капельки пота. Его начало трясти, Минхо слегка отстранился от Минджу. Девушка открыла свои глаза, положив руки на плечи. — Минхо, что с тобой? Минхо стал массировать виски, стараясь отмахнуться: — Маленькая, со мной всё хорошо. Просто немного переутомился. Извини, что расстраиваю по пустякам. Я зайду в кабинет, кое-что проверю а ты отдыхай! — Минхо закончил говорить, поглатив по голове девушку. После этого, Минхо почти бесшумно покинул комнату, оставляя за собой аромат кофе и табака. Его запах буквально прирос к Минджу. Как только Минхо вышел за дверь, она всхлипнуна, шепча себе под нос: — Хоть бы, он не узнал… Минхо, прости меня! Это была ошибка!       Минджу не раз слышала о жестокости Минхо. Он не прощает предательства. Девушка боялась за жизнь Хёнджина, один поцелуй мог стоить жизни. Её кристально-чистые слёзы капали на белоснежную простынь.       Она завернулась одеялом, чтобы укрыться от всего мира. Минджу вытирала слёзы, если Минхо увидет её красное лицо, он будет задавать много вопросов а Минджу этого не надо было. Ей и так было тошно. Кошки скреблись на душе. Минджу словно кипятком облили, паника накрывала с новой силой.

***

Наступило утро, солнечные лучи пробирались сквозь занавески, освещая лицо Минхо: его ровный нос, закрытые веки, иногда его ресницы подрагивали, он бурчал что-то во сне. — Нет-нет-нет, Мама, Папа! — с этими словами Минхо чуть не свалился с кресла. Он посмотрел на наручные часы, произнося — Уже без четверти десять! Минхо внезапно стало зябко, но он не хотел почему-то спускаться вниз. Не то, чтобы у него был комплекс неполноценности из-за зрительного контакта Хёнджина с Минджу. Всё это прокручивалось вновь и вновь. Минхо первым делом решил умыться, рядом с кабинетом была ванная. Ли занимался водными процедурами. Мужчина смывал остатки сна, входя в новый день. Утренний душ бодрил лучше любого кофе. Капли стекали вниз, ударяясь о кафель. У Минхо не было повода для тревоги, но внутреннее «Я» всё никак не оставляло в покое Минхо. Он вышел из душа, надевая тёмно-синий халат. Волосы были влажными, капли воды капали на раковину. Минхо смотрел на себя; взлослого, состоявшегося мужчину, но и в тоже время измученного. Жизнь, хорошо его побила. Ссадины на руках, царапины, одна бровя была разбита во время драки. После этого Минхо зашивали её, рубец всё равно остался. Мужчина глядел на свои глаза, стараясь найти в них, что-то, что он никогда не видел. Кафель из гранита идеально гармонировал с внутренним состоянием господина Ли. Без раздумий, Минхо вышел из уборной, добираясь до гардеробной. Нужно было подобрать, что-то тёмное, не из повседневных дней, а что-то нейтральное. Ли не всегда был так щепетилин с выбором одежды, предпочитал надевать чёрную футболку летом а зимой ходить в серой толстовке, но тётушка Юн превратила нашего утёнка в прекрасного лебедя. Именно, она воспитала вкус в мужчине. До появления горничной, Минхо ходил, как дикобраз, мог не бриться неделями. «Лебеди. Лебединая верность. Будет ли в моей жизни так» — стал задумываться Ли, застёгивая пуговицы на белоснежной рубашке, казалось она была белее чем снег. Остались запонки, Минхо не хотел выглядить устрашающе, просто вести себя, как обычно. Не придираться по пустякам. Проводить много времени с Минджу. Со временем познакомится с её родителями, хотя юный господин уже получил много информации о них: род деятельности, место проживания, ежемесячный доход и т.к. У Минхо были свои глаза и уши. Троих вы уже знаете: Чан, Чоннин и Хёнджин. «Хёнджин» — сплыло в голове у обладателя кошачих глаз. Минхо впервые выглядел таким растерянным, ведь они почти братья. Они не могли друг друга предать. Хёнджин не обманет. Он не способен на ложь. Он не такой, мысленно уверял себя шатен. Он сжал со всей силой костяшки, держа их совместное фото, где у них кемпинг на острове Хоккайдо. Возможно, тогда они были счастливы. Они обрели друг друга, были не разлей вода. Тётушка Юн позаботилась о Хёнджине, у него были кожа да кости. Место, где жил Хёнджин жил: лагерь для сирот, там дети работали до упаду сил. Родители продали его по розничной цене. Таким образом, Хёнджин попал в руки жестокого лидера мафии, господина Пак Джинёна, который заставлял батрачить бедных детей, на перекрёстке, попрошайничая деньги у прохожих. Минхо с ужасом вспоминает эти дни, первую встречу с запуганным Хёнджином. У последнего глаза были по пять вон, когда Тётушка Юн и Минхо обнаружили Хёнджина, сидящего перед холодильником. Он жадно пил банановое молоко, запихивая кимчи. На следующий день у него было несварение желудка. Тётушка Юн выхаживала Хёнджина, заботясь о нём, как о родном сыне. А Хван в эти моменты впервые за всю прожитую жизнь, почувствовал себя нужным. Это и послужило мотивацией дальше жить. Минхо вышел из кабинета, идя в сторону комнаты друга, брата. Их девиз: один всех, и все до одного. Ли не любил нарушать личное пространство, уважая личные границы. Сам прекрасно знаком с этим. Однако, ноги сами ведут к двери Хёнджина. Мозг давал команду: «Остановись, Минхо. Он не простит тебя. Ты потеряешь его доверие» Особняк Минхо всегда казался склепом — дорогим, вычурным, облицованным мрамором и кожей, но бесконечно мертвым. Единственным местом, где еще теплилась жизнь, была комната на отшибе второго этажа, за дверью цвета темного шоколада. Минхо толкнул её медленно. Петли не скрипнули — в этом доме всё работало идеально, как часы, за которыми следил Хёнджин. Хёнджин. Его телохранитель, его «тень», человек, который за годы службы стал почти братом, единственным существом, кому Минхо позволял видеть свои слабости. Сейчас Хёнджин был внизу, в саду. Сквозь полуоткрытое окно доносился лай собак — он выгуливал их, наслаждаясь редкими минутами покоя. Минхо прошел вглубь комнаты. Это была настоящая берлога. Здесь пахло не дорогим парфюмом и чистящими средствами, а чем-то острым, едким и странно притягательным: смесью разбавителя, льняного масла и засохшей гуаши. Минхо знал, что Хёнджин рисует. Знал, что когда-то, в другой жизни, у парня была мечта — Нью-Йоркский институт искусств, палитры, выставки и признание. Но жизнь, как это часто бывает, выбила из него кисть и вложила в руку пистолет. Минхо прошелся пальцами по спинкам стульев, заваленных вещами. В углу, на самодельном мольберте, стояло что-то крупное, накрытое плотной белой тканью. Она выделялась на фоне творческого беспорядка, как саван. Рука Минхо замерла в воздухе. Внутри шевельнулось то самое чувство — холодное, липкое подозрение, которое грызло его последние несколько месяцев. Он замечал, как Хёнджин отводит взгляд, когда Минджу заходит в комнату. Замечал, как его пальцы сжимаются на руле, когда она смеется на заднем сиденье. Одним резким движением Минхо сорвал ткань. Мир замер. С холста на него смотрела Минджу. Но это была не та Минджу, которую знал Минхо — холодная, покорная, слегка испуганная. На портрете она была живой. Каждая прядь волос, казалось, шевелилась от невидимого ветра, а в глазах светилось такое глубокое, искреннее счастье, какое Минхо никогда не удавалось вызвать у неё своими деньгами или властью. Хёнджин не просто нарисовал её. Он запечатлел свою тоску по ней. Каждый мазок был признанием в любви, тихим и безнадежным. Минхо не злился. Хуже. Он почувствовал, как внутри всё каменеет. Его подозрения подтвердились: человек, которому он доверял свою жизнь, украл сердце той, кого Минхо считал своей собственностью. * Ближе к обеду Хёнджин вернулся. Он вошел в особняк, слегка запыхавшийся после беготни с собаками, пригладил влажные волосы. Он поднялся к себе, планируя принять душ и снова вернуться к обязанностям «тени». Когда он открыл дверь своей комнаты, его сердце не просто екнуло — оно ушло в пятки, пробив пол. В комнате было темно, шторы задернуты. Единственным источником света была лампа в углу, лучи которой падали на кресло. Там, закинув ногу на ногу и непринужденно откинувшись на спинку, сидел Минхо. В его руках, освещенный желтым светом, был тот самый портрет. Хёнджин застыл в дверном проеме. Воздуха вдруг стало катастрофически мало. — Здравствуйте... господин, — голос Хёнджина прозвучал надломленно, чуждо. Минхо медленно повернул голову. Его лицо было спокойным, почти безмятежным, и именно это пугало до колик. Когда Минхо кричал — это было понятно. Когда он молчал вот так — это означало смертный приговор. — Отбрось формальности, Хёнджин, — тихо произнес Минхо, не сводя взгляда с холста. — Здесь никого нет. Только я, ты... и плод твоего воображения. Хёнджин опустил глаза. Его руки, привыкшие держать оружие, предательски задрожали. Он чувствовал себя голым, выставленным на позор. Все его ночные бдения, все его тайные чувства были вскрыты этим холодным взглядом. — Ты красиво рисуешь, — продолжал Минхо, проводя пальцем по нарисованной щеке Минджу. — Я и не знал, что ты видишь её такой... свободной. — Я... я просто практиковался, — попытался выдавить Хёнджин, но ложь рассыпалась в прах, не успев сойти с губ. — Хёнджин, — Минхо наконец посмотрел на него. В его глазах отражалась тьма. — Ты ведь никогда не умел врать. Не мне. Мы слишком долго делили одну кровь на двоих, пусть иобразно. Он поднялся с кресла, всё еще сжимая портрет. Шаг. Еще один. Хёнджин не шевелился, хотя инстинкт самосохранения орал: «Беги!». — Скажи мне, — Минхо остановился в метре от него. Тон оставался светским, почти дружелюбным. — Ты так сильно любишь Минджу? Кто тебе на самом деле дорог, Хёнджин? Я — человек, который вытащил тебя из грязи и дал имя? Или моя возлюбленная, которую ты так старательно вырисовывал по ночам? Хёнджин молчал. Что он мог сказать? «Прости, я полюбил ту, к которой нельзя даже прикасаться»? Каждое слово было бы петлей на его шее. Напряжение в комнате стало почти осязаемым, густым, как масляная краска. Казалось, тронь его — и оно взорвется. Минхо склонил голову набок, изучая лицо друга. Он видел страх, видел преданность и видел ту самую жгучую боль, которую сам чувствовал когда-то. — Знаешь, — вдруг сказал Минхо, и в его голосе проскользнула странная, пугающая нотка. — Я ведь помню, как ты грезил тем институтом в Нью-Йорке. Как ты хотел сбежать от этой жизни, от стрельбы, от крови. Хёнджин вскинул голову, не понимая, к чему ведет господин. — Я осуществлю твою мечту, Хёнджин, — Минхо улыбнулся, но эта улыбка не коснулась его глаз. — Ты поедешь в Нью-Йорк. Я уже всё подготовил. Документы, оплата, жилье. Ты уедешь завтра утром. Хёнджин почувствовал не облегчение, а ледяной ужас. Это не было подарком. — Но есть одно условие, — Минхо подошел вплотную, его дыхание коснулось уха Хёнджина. — Ты уедешь один. И этот портрет... — Минхо медленно, с наслаждением, начал разрывать холст руками. Ткань сопротивлялась, трещала, лицо Минджу исказилось в уродливой гримасе разрываемого полотна. — Это последнее, что ты увидел из своей «проигранной» жизни. Если ты хоть раз попытаешься связаться с ней или вернуться... я сделаю так, что твои руки больше никогда не смогут держать кисть. Ты меня понял, «брат»? Минхо бросил обрывки холста к ногам Хёнджина. Тот смотрел на разорванное лицо своей любви, и в этот момент в нем что-то окончательно сломалось. Мечта о Нью-Йорке, о которой он когда-то молился, теперь казалась ему ссылкой в ад. — Собирай вещи, — бросил Минхо, направляясь к двери. — Машина будет в пять утра. И не вздумай прощаться с ней. Для неё тебя больше не существует. Дверь цвета темного шоколада захлопнулась, оставив Хёнджина в полной темноте, среди обломков его таланта и его единственной, проигранной битвы за счастье. Напряжение в особняке не исчезло — оно просто затаилось, готовясь к новому взрыву, ведь Минджу еще не знала, что её «тень» навсегда растворилась в предрассветном тумане.