Часть 1

Вечернее представление сегодня было словно символом победы над чем-то. Негодяи наказаны, загадки разгаданы. Улыбки на жаждущих драмы лицах сияли посильнее, чем лампы, обдающие помещение ярким светом. По окружению нельзя было чётко сказать, что уже давно летнее солнце опустилось, предзнаменуя подступающую осень, подступающие перемены, внутри зала казалось, что лето бесконечно и этот день будет самым потрясающим из тех, что были и будут в жизни. Эта магия, создаваемая иллюзия фантастики уже сейчас пропитывала театр и стало блестящим ознаменованием прекрасного настроения для каждого от мала до велика. На сцене даже еще не появился живой гвоздь программы, а всех уже потрясало желание разразиться аплодисментами. В какой-то момент общий гул затих, а потом и вовсе смолк, когда свет резко потух. Казалось, что произошёл какой-то сбой в работе местной аппаратуры, на секунду по телам раскатывалось чувство тревоги от полной темноты, но надолго оно не задержалось: на сцене появился долгожданный фокусник. Секунда в секунду, момент в момент он прибыл именно в назначенное время представления, но до сих пор не взглянул на зал. На его спине блестел красный пиро элемент, погруженный в сердце банта, а все тело необычайно расслабленно. Он стоял так всего несколько секунд, прежде чем раздался его голос: — Что такое магия? Это нечто материальное или всего-то метафорическое обозначение иллюзии, некоего обмана? Многие ли из вас способны сотворить магию? А увидеть её? Одна рука фокусника поднимается и вытягивается вверх. Его пальцы раздвигаются и он легко встряхивает ладонью, чтобы из его руки высыпалось несколько карт, которые он обычно использует в выступлениях. Вторая рука совершает такой же жест и карты выскальзывают и из нее, будто взятые из воздуха. Фокусник поворачивает голову вбок, чтобы показать зрителям довольную ухмылку. Пальцы соответствующей руки он кладет на нарисованную на щеке слезинку , а потом резко отрывает руку, направляя в воздух. И из его ладони, будто с помощью магии, летит голубь, отправляясь в свободный полет где-то под потолком. Парень медленно опускает руку, чтобы положить ее на бедро, а лицо вновь отворачивается от зрителей, хотя предварительно фокусник оглядывает зал. Сегодняшнее выступление будет таким же уникальным, как и множество других. Юноша будет раз за разом заставлять публику рукоплескать, взвизгивать от страха и неожиданности, прикрикивать и требовать выступления на "бис". Лини даст этим людям всё, чего они желают. Каждый будет счастлив и заворожен, получит удовольствие от созерцания этого потрясающего нового мира, который фокусник откроет своим зрителям. Обычным смертным или кому-то выше... Он знал, что частенько в верхней ложе зрительного ряда, на балконе, просиживает свое особое место сама Гидро Архонт, одаряющая сцену своим счастливым взглядом каждый раз, когда на ней что-нибудь происходит. Сегодня происходит сам иллюзионист и его сестра, которые проводят здесь самые счастливые часы из своих будних дней (за исключением, возможно, семейных посиделок за чашкой чая). Возможно, Лини просто казалось, но он будто бы слышал аплодисменты с верхней ложи отчетливее, отделял их от прочих. Поэтому, когда выступление заканчивалось и они с сестрой принимали десятки букетов и подарков, он невольно поднял взгляд наверх, чтобы улыбнуться, независимо от того, есть ли там кто-то сейчас, или нет. Воздух в ложе был прохладен и напоён тонким ароматом лунарных ковров и остывшего чая. Здесь, в бархатной полутьме, отгороженной от ослепительного мира зала резным парапетом, царица вод и судеб наслаждалась своим вечным спектаклем в роли зрительницы. Фурина откинулась на спинку кресла, подперев подбородок длинными, изящными пальцами. Её разноцветные глаза, два разных озера — одно небесно-спокойное, другое бурное и многослойное — были прикованы к сцене. Но взгляд её был не праздным; он был внимательным, изучающим, будто она видела не просто ловкость рук, а самую суть происходящего обмана. Иллюзионист на сцене был виртуозен. Каждый его жест, каждый взмах плаща был отточен, как удар рапиры. Карты рождались из ничего и растворялись в ничто, голуби вспархивали в свет софитов белыми воплощениями чуда, а сам он парил между реальностью и вымыслом, как настоящий демон или ангел пиро-стихии. Фурина следила за ним с лёгкой, почти незаметной улыбкой. Она, чья жизнь была грандиозной мистификацией, не могла не оценить искусство меньшего масштаба, но столь же безупречного исполнения. В его трюках была математическая точность, в его улыбке — заразительная дерзость. И в этом была своя, человеческая, правда. Когда Лини, под завязку нагруженный цветами и славой, ловил в ладони последнюю летящую розу и с реверансом отправлял её в толпу, вызывая новый взрыв восторга, Фурина не аплодировала. Она лишь мягко хлопала в ладоши, но этот тихий, размеренный стук тонул в грохоте оваций. Её внимание привлекло не это. Она увидела, как взгляд фокусника, скользя по разгорячённым лицам, по балконам и ложам, на мгновение — выстрелом, кинжалом — устремился вверх. Прямо в её затемнённую ложу. И в этом взгляде не было вопрошания, не было подобострастия. В нём была уверенность. Он знал. Знает ли он, что она здесь? Или он просто, как истинный артист, играет на публику, даже не видя её? Но улыбка, что тронула его губы в тот миг, была слишком личной, слишком направленной, чтобы быть частью шоу для всех. И тогда Фурина приняла решение. Не как архонт, снисходящий до подданного, а как актриса, отвечающая на реплику партнёра. Представление закончилось. Занавес с шуршанием опустился, скрыв уставшего, но сияющего мага. Зрители, нехотя, начали расходиться, унося с собой крупицы магии в своих сердцах. Свет в зале приглушили, и он погрузился в пустынную, величественную тишину, похожую на опустевший после бури океан. Лини, скинув пропитанный потом и дымом плащ, стоял за кулисами, отпивая глоток воды. Сердце его всё ещё билось в ритме аплодисментов. И тут он её увидел. Она не появилась — она материализовалась, словно его же голубь, выпорхнувший из другого измерения. Фурина стояла в проёме между тяжёлыми бархатными кулисами, её силуэт вырисовывался на фоне тёмного зала. Её платье казалось каплей лунного света в этой суматохе, а глаза сияли тем прохладным, оценивающим блеском, что он уловил — или ему показалось? — из ложи. — Месье Лини, — её голос был тихим, но он прозвучал громче любого крика восторженной толпы. В нём не было ни восторга, ни похвалы. Была лишь лёгкая, заинтересованная улыбка, затаившаяся в тембре. Лини выпрямился, отставив стакан. Волнение, которое он так мастерски прятал от тысяч глаз, вдруг кольнуло его где-то глубоко внутри. — Мадам Фурина, — он сделал лёгкий, но исполненный достоинства поклон. — Вы оказали моему скромному представлению неслыханную честь. — Скромному? — Она сделала шаг вперёд, и воздух вокруг наполнился ароматом морского бриза и ночных цветов. — О, нет. В нём не было ни капли скромности. В нём была дерзость. Та, что рождает истинное искусство. Она обвела взглядом хаос закулисья — ящики с реквизитом, канаты, забытую карту на полу. Её взгляд скользнул по нарисованной слезинке на его щеке, задержался на нём на мгновение дольше приличного. — Вы задали интересный вопрос в начале, — продолжила Фурина, приближаясь. Её шёлковые перчатки едва коснулись раскрытой колоды карт на сундуке. — «Что такое магия?». Вы так и не дали ответа. Или... весь вечер был вашим ответом? Лини почувствовал, как по спине пробежал знакомый холодок азарта. Это был новый вызов. Не со стороны зрителя, а со стороны равного. Со стороны того, кто сам знает толк в создании миров. — Весь мир — иллюзия, мадам, — сказал он, и в его глазах вспыхнули те самые огоньки, что зажигались в самые отчаянные моменты шоу. — Я лишь пытаюсь сделать её... красивее. — Красивее? Или... правдивее? — парировала она, склонив голову набок. — Иногда самая горькая правда скрывается за самыми красивыми иллюзиями. Вы не находите? Она стояла так близко, что он видел отражение своего уставшего лица в её глазах — одном спокойном, как гладь озера, и другом — бездонном, как океанская пучина. — А что есть правда на вашей сцене, месье фокусник? — тихо спросила Фурина, и в её голосе вдруг прозвучала нота не театральной интриги, а неподдельного, глубокого любопытства. — Тот, кто так виртуозно обманывает других... не боится ли он однажды обмануться сам? И прежде чем он смог найти достойный ответ, столь же ловкий и уклончивый, как его трюки, Фурина мягко улыбнулась, повернулась и растворилась в тенях закулисья так же бесшумно, как и появилась, оставив после себя лишь лёгкий аромат и витающий в воздухе вопрос, что звенел громче любых оваций. Лини остался стоять один, глядя в пустоту, где только что была она. Представление, как он думал, закончилось. Но он с внезапной ясностью понял, что самый главный фокус, самый сложный и опасный номер его жизни, только что начался. И на этот раз он был не исполнителем, а объектом магии, чьи правила ему только предстояло разгадать.