Часть 2

Тишина, пришедшая на смену оглушительной овации, была густой и звенящей. Воздух за кулисами, пропитанный пылью и запахом пота, казался, всё ещё вибрировал от недавнего напряжения. Лини прислонился лбом к шершавой, прохладной кирпичной стене, пытаясь поймать ритм дыхания, который никак не хотел выравниваться. В горле першило и пересохло, а пальцы, сжимавшие пластиковый стакан, предательски подрагивали, заставляя воду колыхаться мелкой дрожью. Чёрт возьми, он не чувствовал себя так выжатым даже после марафона трёхчасовых представлений. Это была не физическая усталость, а ощущение вывернутой наизнанку души. — Ну что, гений, идёшь? — раздался ровный, обволакивающий тишину голос справа. — Или тебя окончательно парализовало от счастья? Линетт стояла в проёме двери, очертаниями напоминая изящную тень. Она медленно, с кошачьей аккуратностью, доедала пирожное с полки, и лишь лёгкое, едва уловимое подрагивание кончиков ушей выдавало её скрытое беспокойство — ту тревогу, которую она никогда не вынесла бы на всеобщее обозрение. — Она была здесь, — выдохнул Лини, отталкиваясь от стены. Собственный голос прозвучал чужим и хриплым. — Леди Фурина. Стояла вот тут. — Он ткнул пальцем в пустое пространство между заскорузлыми ящиками с реквизитом, где теперь витал лишь призрак её присутствия. — Да, я видела. Причём с совершенно нездоровым интересом разглядывала наши старые ящики, — Линетт отломила ещё один кусочек безе, и оно хрустнуло, словно первый снег. — Что ты ей такого сказал? У неё был вид человека, нашедшего новую, чрезвычайно занятную игрушку. — Ничего особенного, — Лини провёл рукой по волосам, безжалостно сминая идеальную, будто изваянную из лака, укладку. — Спрашивала про магию. Про правду в иллюзии. — А ты что, знаешь правду? — кошка подняла на него свой безразличный взгляд. — Я думала, мы за это не берёмся. Слишком мало зрелищности, слишком много неприятных последствий. — Я блестяще соврал про «красивый обман». — И? — не отставала она. — И она посмотрела на меня так, будто я только что признался, что краду носки у одиноких старушек. Спросила, не боюсь ли я сам однажды оказаться обманутым. Линетт фыркнула — это был короткий, почти неслышный звук, который у неё заменял целую гамму громкого смеха. — Ну, поздравляю. Тебя только что пригласили на личный спектакль. Сомневаюсь, что ты получишь за него гонорар. Разве что в виде незабываемых впечатлений. Лини мрачно опустил взгляд на разбросанные по полу карты — яркий, пёстрый хаос, оставшийся после финального трюка. Одна из них лежала изображением вверх, и холодная улыбка изображенного на ней котенка казалась зловещей иронией судьбы. — Она ушла, а у меня такое ощущение, будто я провалил экзамен, о котором даже не подозревал. — Мило, — Линетт отряхнула пальцы, смахнув сахарную пудру. — Надеюсь, в твои планы не входит принимать её вызов. Играть с архонтом — всё равно что жонглировать зажжёнными факелами в пороховом погребе. Зрелищно, но чревато исчезновением бровей. И всего остального. — А что, если это интересно? — голос Лини прозвучал тише, задумчивее. — Она не аплодировала. Не улыбалась. Она... изучала. Как часовщик изучает сложный, сломанный механизм. — И ты готов разобрать себя на винтики и шестерёнки ради её праздного любопытства? — Может быть, — он поймал в воздухе последнюю карту, которую незаметно подбросил минуту назад. — Может быть, мне самому интересно, что она там найдёт. Линетт медленно покачала головой, её хвост плавно изогнулся, описывая в воздухе печальную дугу. — Глупость высшей пробы. Но если уж решил сгореть — предупреди, я отойду подальше, чтобы искры на шерсти не попали. И прибереги свои лучшие фокусы. Кажется, тебе понадобится весь арсенал. — Она развернулась к выходу, но на прощание бросила через плечо: — Кстати, Фремине спрашивал, не заболел ли ты случаем. Кажется, он заметил твой новый веер. Лини застонал, закрыв глаза. Фремине и его молчаливое, но смертоносное восприятие — хуже любого рентгеновского луча. Оставшись один, он побрёл в гримёрку. В зеркале на него смотрело усталое лицо с запавшими глазами, под которыми легли тени. Но глубоко в зрачках, на самом дне, тлел тот самый огонёк, который обычно разгорался перед самыми рискованными, самыми безрассудными трюками. «Не боишься обмануться, фокусник?» Её вопрос висел в воздухе, невидимый, но ощутимый. Он провёл пальцем в перчатке по нарисованной слезинке на своей щеке — частью грима, частью — маски. — А что, если мне интересно, на что будет похож твой обман? — прошептал он отражению, и губы его дрогнули в подобии улыбки. Где-то в спящем городе били куранты, их бронзовый голос отсчитывал время до новой встречи. И Лини впервые за долгое время ждал не нового представления, не всплеска аплодисментов. Он ждал ответа на вопрос, который сам ещё не до конца осмеливался задать.

***

Ночной воздух Фонтейна был прохладен и влажен, он плыл с моря, неся с собой тяжёлые запахи йода, жареных каштанов и надвигающегося дождя. Ослепительный мир сцены остался позади, растворившись в мягком, медовом свете газовых фонарей, который растягивал их тени по брусчатке — то длинные и утончённые, то корявые и короткие. — У тебя на жилете пятно, — без всяких предисловий произнесла Линетт, заворачиваясь плотнее в свой короткий пиджак. Её уши прижались к голове, спасаясь от ночной сырости. Лини посмотрел вниз. На дорогом бархате, прямо над сердцем, красовалось небольшое, но отчётливое маслянистое пятно. — Чёрт. От картошки фри. Я перекусывал перед выходом. — От картошки, — повторила она без единой эмоции, будто констатируя закон всемирного тяготения. — Великий иллюзионист, чьи руки творят чудеса, не смог удержать в них кусок картофеля. — Я торопился! — огрызнулся он, пытаясь стереть пятно пальцем в белой перчатке и лишь размазав его в неопрятное серое пятно. — К тому же, это придаёт образу аутентичности. Публика обожает такие мелочи. — Публика обожает думать, что ты питаешься лунным светом и лепестками роз, — поправила она, ловко обходя широкую лужу, в которой отражались огни города. — А не жареной картошкой из захудалого ларька за углом. Они шли по мостовой, и шаги Линетт были бесшумными, скользящими, в отличие от его чётких, слегка усталых шагов, отдававшихся глухим стуком по камню. Наступила пауза, заполненная лишь отдалённым гулом города-механизма, его дыханием и биением сердца. — Она тебя раскусила, да? — наконец спросила Линетт, глядя прямо перед собой на убегающую вдаль улицу. Лини вздохнул. С сестрой бесполезно было что-то скрывать — она чувствовала фальшь острее, чем запах валерьянки. — Не то чтобы раскусила... Скорее, сделала вид, что видит карту у меня в рукаве, и терпеливо ждёт, признаюсь ли я сам в этом. — И? — И я выбираю нести чушь. Это глупо, знаю. — Очень, — безжалостно подтвердила Линетт. — У меня уши затрепетали от стыда за тебя. Я едва удержалась, чтобы не уронить пирожное. Он толкнул её легонько плечом, и она чуть пошатнулась, не меняя своего невозмутимого выражения. — А что я должен был сказать? «Да, мадам, я обманщик, и всё вокруг ложь, включая эту улыбку, кроме цены на эти дурацкие букеты»? — Можно было просто промолчать. Или сказать «спасибо». Или предложить ей исчезающую монетку. Всё что угодно было бы лучше, чем твой пафосный лепет. Они свернули в переулок, где было тише и темнее. Золотистый свет из окон близлежащей таверны выхватывал из темноты их фигуры, чтобы через мгновение снова утопить в тени. — Она пахнет морем, — невольно, почти шёпотом, вырвалось у Лини. Линетт остановилась и повернулась к нему. При свете одинокого фонаря её узкие зрачки блестели, как у настоящей кошки, вышедшей на ночную охоту. — Вот это уже серьёзно. Ты перешёл от анализа её философских взглядов к обонятельным ощущениям. Следующий шаг — записать её в список ингредиентов для воскресного ужина семьи. — Заткнись, — рассмеялся Лини, но смех его был нервным. — Я просто констатирую факт. Не так, как все эти дамы с их удушающими духами. Что-то... горькое. Свежее. Солёное. — Как поплавок удочки, — заметила Линетт и снова бесшумно пошла вперёд. — Что? — Она пахнет, как поплавок удочки. Старый, выброшенный на берег, облезлый. Я это заметила, когда она проходила мимо. Море, солёное дерево и одиночество. Лини замер на секунду, глядя ей вслед. Порой её проницательность, спрятанная за маской ленивой безразличности, пугала до мурашек. — Фремине будет недоволен, — продолжила она, словно не сказав ничего особенного. — Он говорил, что у неё глаза как у той медузы, которую он однажды заспиртовал в банке. Слишком много всего происходит внутри, и ни одно движение не выдаёт истинных намерений. — Когда он это успел её рассмотреть? — Тогда, когда нас отправили на её бесконечное шоу, чтобы мы не узнали о сюрпризе Отца на наш день рождения. А он, кажется, позже намекал, не хочешь ли ты, чтобы он «убрал конкурентку». Я сказала, что ты, при всём своём идиотизме, предпочитаешь справляться со своими проблемами сам. Надеюсь, я не ошиблась. Их дом уже виднелся в конце улицы — неяркий, уютный свет в окнах, обещающий покой, тепло и крепкий чай. Лини снова взглянул на неё, на свою вечную спасительницу и молчаливого стража. — А ты чего боишься? Линетт на мгновение задумалась, подняв голову к небу, где сквозь пелену облаков тускло мерцали одинокие звёзды. — Что ты забудешь, где заканчивается твой фокус и начинаешься ты сам. А она... она вся — один большой, бесконечно длящийся фокус. И я не уверена, что у неё есть то, что можно найти за ним. Что вообще есть что-то настоящее. Она посмотрела на него прямо, и в её глазах не было ни осуждения, ни страха. Лишь лёгкая, вековая усталость и привычная, стоическая готовность в любой момент вытащить его из очередной, самой отчаянной передряги. — Ладно, — сдался Лини, толкая каблуком небольшой камешек. Тот, позванивая, покатился по брусчатке. — Пойдём, чай пить. Иначе не успеем налить сами, другие наши «заботливые» родственники насыплют нам по полной столовой ложке сахара в каждую чашку. — Я называю это преднамеренной порчей хорошего чая. Но да. Пойдём домой. И в этом слове — «домой» — было что-то такое прочное, незыблемое и реальное, что все мысли о капризных богинях, изощрённой магии и опасных интеллектуальных играх на мгновение отступили, став просто декорациями, тусклым фоном для простой, ясной и такой необходимой повседневной жизни.