Часть 14

«Общая рана» Рассвет застал их на краю глухой проселочной дороги, мокрых, продрогших и смертельно уставших. Тело Лии ломило от напряжения и холода, веки слипались, но внутри бушевала странная, лихорадочная ясность. Они отсиделись в придорожных кустах, пока первые лучи солнца не начали золотить макушки сосен, и дождались редкой попутки — старого грузовика с добродушным дальнобойщиком, который, качнув головой при виде их вида, всё же согласился подбросить до ближайшего населенного пункта. Они молча сидели в теплой, пропахшей махоркой и бензином кабине. Лия прижалась лбом к холодному стеклу, наблюдая, как мелькают за окном леса и поля — чужие, безразличные. Глеб сидел с закрытыми глазами, но по напряженной линии его рта и дрожи в сжатых кулаках было видно, что он не спит. Он вычислял следующий ход, просчитывал риски. Он был их единственным капитаном в этом шторме. Городок оказался небольшим, сонным, с одной главной улицей и вокзалом с двумя путями. Дальнобойщик, получив от Глеба щедрую, свернутую в трубочку купюру, пожелал удачи и укатил дальше. Первым делом они зашли в крошечный магазин. Глеб быстро и без раздумий собрал им по комплекту самой дешевой, немаркой одежды — простые штаны, толстовки с капюшонами, нижнее белье. Он кидал вещи в корзину с таким видом, будто делал это всю жизнь. Возможно, так оно и было. — Мне... я сама, — попыталась возразить Лия, когда он протянул продавщице деньги за её же вещи. Глеб даже не удостоил её взглядом, просто забрал пакет и коротко бросил: «Твой долг и так зашкаливает. Не усугубляй». Они переоделись в туалете на вокзале. Лия с трудом узнавала себя в зеркале — под глазами синяки, лицо бледное, волосы спутанные. На её плече темнел синяк от его железной хватки. Она натянула новую, пахнущую дешевым красителем толстовку. Она была ей велика и казалась чужой. Как и всё теперь. Они сели на скамейку на перроне, дожидаясь местной электрички, которая должна была увезти их ещё дальше. Глеб купил три бутылки воды, батон и брикет нарезной копченой колбасы. Они ели молча, не глядя друг на друга. Еда казалась безвкусной, но Лия понимала, что должна заставить себя — силы были нужны. — А Тимур? — тихо спросила она, не выдержав тишины. — Как мы его найдем? Глеб отломил кусок от батона, разжевал его. — Найдем. У нас есть условленные точки. Он не промах. Справится. В его голосе не было и тени сомнения. Была лишь плоская, усталая уверенность. Лия поняла, что для него такое — не редкость. Побеги, засады, потеря связи. Будни. Он вдруг резко повернулся к ней, его карие глаза, казалось, пронзили её насквозь. — Слушай сюда и запомни раз и навсегда. С этого момента тебя нет. Нет Лии Даль. Нет бариста. Нет новой жизни в новом городе. Поняла? Ты — никто. Тень. Любой разговор с посторонними, любой звонок домой, любая попытка засветиться — это приговор. Не только тебе. Мне и Тимуру тоже. Ты стала звеном в цепи. Порвешься — утянешь всех. Он говорил не злясь, а констатируя факты. От этого было ещё страшнее. — Я поняла, — кивнула она, и голос её не дрогнул. Он изучающе посмотрел на нее, будто проверяя на прочность, затем кивнул и отпил воды. Электричка пришла пустой. Они зашли в самый конец вагона, сели у окна. Глеб сел у прохода, отсекая её от остального мира своим телом. Он снял капюшон, и солнечный свет упал на его лицо. Лия впервые разглядела следы чудовищной усталости — глубокие складки у рта, запавшие виски. И ту самую царапину на скуле, уже затянувшуюся темной корочкой. Не думая, повинуясь какому-то внутреннему порыву, она потянулась рукой, чтобы прикоснуться к ней. Он резко отшатнулся, как от ожога. Его глаза вспыхнули холодным огнем. — Что ты делаешь? — Ты... у тебя кровь, — смущенно опустила она руку. — Само заживет, — буркнул он, отворачиваясь к окну. Но она уже увидела. Увидела не только царапину. Она увидела старые шрамы. Белые, тонкие линии на смулой коже у виска. Шрамы, которые рассказывали истории куда страшнее, чем она могла себе представить. Он поймал её взгляд и что-то прочитал в нем. Его взгляд стал опасным. — Любопытство — не лучшая черта для тех, кто хочет выжить. — Это не любопытство, — тихо сказала Лия. Она не знала, откуда бралась смелость. Может, от усталости. Может, от понимания, что терять уже нечего. — Это... сочувствие. Он фыркнул, но в его глазах мелькнуло что-то похожее на изумление. — Прибереги своё сочувствие для кого-то другого. Мне оно нахрен не сдалось. — Вранье, — выдохнула она, сама не веря в свою наглость. — Иначе ты бы не прыгнул за мной в ту реку. Не таскал бы меня с собой, как обузу. Он медленно повернулся к ней. Воздух между ними сгустился и наэлектризовался. — Я прыгнул, потому что ты — мой долг. Моя ответственность. Я втянул тебя в это, я и отвечаю. Всё. Не ищи скрытых смыслов, солнышко. Их нет. — А почему ты вообще меня втянул? — не отступала она, чувствуя, как по щекам ползут предательские слезы. — Почему не отдал меня Артёму тогда, в подъезде? Сэкономил бы кучу времени и нервов. Он замолчал. Смотрел на неё, и в его глазах шла какая-то сложная, невидимая борьба. Казалось, он и сам не знал ответа. — Потому что ты посмотрела на меня, — наконец просипел он так тихо, что она едва расслышала сквозь стук колёс. — Что? — В тот день в подъезде. Я наорал на тебя, унизил. А ты посмотрела на меня не со страхом. Нет. Ты посмотрела на меня с... с жалостью. Как на психа, который нуждается в помощи. — Он горько усмехнулся. — И это задело меня сильнее, чем если бы ты от страха обосралась. Я ненавижу жалость. Лия замерла. Она помнила тот взгляд. И он был прав — это была не просто обида или испуг. Сквозь её слёзы тогда действительно проглядывало недоумение и капля жалости к этому озлобленному, красивому парню. — И что? Ты решил меня за это наказать? Сделать своей рабыней? — Я решил доказать тебе, — его голос стал низким и зловещим, — что я не тот, кого стоит жалеть. Что я монстр. Что твоё милое, солнечное мировоззрение не работает там, где правят мои правила. — И доказал? — прошептала она. Он посмотрел на её заплаканное лицо, на её сжатые в кулаки руки в рукавах слишком большой толстовки. — Не знаю, — неожиданно честно ответил он и снова отвернулся к окну. — Я уже сам черт знает что доказал. Он замолк, и разговор был окончен. Но что-то между ними сдвинулось. Какая-то стена дала трещину. Он признался в чём-то, в чём, вероятно, не признавался даже самому себе. Лия смотрела на его профиль на фоне мелькающих за окном полей. Он был по-прежнему опасен, непредсказуем и жесток. Но теперь она знала, что где-то очень глубоко под слоями льда и злости скрывается уязвимость. И эта уязвимость пугала её больше всего. Потому что она делала его человеком. А с людьми всё было гораздо сложнее, чем с монстрами. Электричка стучала колёсами, увозя их всё дальше. Они ехали в молчании, но оно уже не было прежним. Оно было общим. Как общая рана, которая болела у них обоих. И Лия понимала, что её старая война с Глебом Викторовым закончилась. Начиналась новая. И правила этой новой войны ей ещё только предстояло узнать. Продолжение следует...