Часть 15

«Точка кипения» Электричка, выдохшаяся и потрёпанная, с глухим стуком замерла на крошечной станции с названием, стёршимся от времени и непогоды. Конечная. Дальше — только гравийная дорога, уходящая в бескрайние, пожелтевшие от осени поля. Молча, как по команде, они поднялись и вышли на перрон. Воздух был холодным, прозрачным и пах дымком из труб ближайших домов и прелой листвой. Здесь было тихо. По-настоящему. Не городской гул, а глубокая, почти звенящая тишина, нарушаемая лишь криком улетающей на юг стаи птиц. Глеб замер, втягивая в лёгкие этот чужой воздух, его глаза, скрытые под капюшоном, бегло сканировали местность — станционное здание, запертое на замок, пару стариков на лавочке, лениво наблюдающих за прибытием, ржавые пути. Искал угрозы. Искал чужие взгляды. Находил лишь сонное безразличие. — Пошли, — бросил он через плечо и зашагал вперёд, не оглядываясь, уверенный, что Лия последует за ним. Так оно и было. Она шла следом, подобравшись, как побитый щенок, кутаясь в свою новую, колючую толстовку. Её ноги гудят, веки налиты свинцом, но в голове, вопреки всему, ясно. Ясно от шока, усталости и того странного, переломного разговора в поезде. Он вёл её по пыльной дороге, минуя одноэтажные домики с резными ставнями и огородами, где темнели последние кочаны капусты. Собаки лаяли из-за заборов, но без злобы, скорее из вежливости. Чужаки. Чужаков здесь чуяли за версту. Наконец он остановился у неприметного, серого дома на отшибе. Забор покосился, в окошках не было света. Глеб достал из кармана ключ — ржавый, простой. Щелчок замка прозвучал оглушительно громко в общей тишине. Внутри пахло пылью, затхлостью и старой древесиной. Глеб щёлкнул выключателем. С потолка, затянутого паутиной, тускло загорелась лампочка, освещая скудную обстановку: стол, два стула, раскладушка в углу, печка-буржуйка. Убежище. Но не дом. — Вот и весь дворец, — произнёс Глеб с кривой усмешкой, скидыя куртку на спинку стула. — Нам хватит. Лия молча переступила порог. Её взгляд скользнул по голым стенам, по слою пыли на подоконнике. Здесь не было ничего. Ни жизни, ни памяти. Только стены. И это было даже к лучшему. — Чьё это? — тихо спросила она. — Человека, который должен мне, — коротко ответил Глеб, уже осматривая окна, проверяя щеколды. — На время. Пока не найдём Тимура и не решим, что делать дальше. Он подошёл к буржуйке, потрогал её — холодная. Рядом лежала охапка потрескавшихся поленьев. — Надо протопить. И еду найти. — Я могу... — начала Лия, но он её перебил. — Сиди. Не мешай. Он принялся колоть лучину, движения его были резкими, экономичными. Он не смотрел на неё, полностью погрузившись в действие. Лия наблюдала, как работают мышцы на его спине, как напрягаются предплечья с каждым ударом. Он был как дикий зверь в клетке — красивый, опасный и бесконечно одинокий в своей ярости. Вскоре в буржуйке затрещали дрова, наполняя комнату живым теплом и светом. Глеб выпрямился, вытер лоб тыльной стороной ладони. — Есть тушёнка. Макароны. Воду из колонки во дворе принесу. Он вышел, хлопнув дверью. Лия осталась одна в тишине, нарушаемой лишь треском огня. Она подошла к печке, протянула к ней руки. Тепло было живительным. Она чувствовала, как дрожь понемногу покидает её тело. Он вернулся с жестяным ведром чистой, ледяной воды. Молча поставил его у печки, затем принялся рыться в рюкзаке, доставая банки с тушёнкой и пачку макарон. — Вари, — бросил он ей, кивая в сторону печки и старой кастрюли, стоявшей на ней. На этот раз она не спорила. Молча принялась готовить — открыла банку, выложила тушёнку в кастрюлю, залила водой из ведра. Действия были простыми, почти медитативными. Она чувствовала его взгляд на себе. Тяжёлый, изучающий. — Спасибо, — вдруг сказала она, не оборачиваясь. За её спиной воцарилась тишина. — За что? — настороженно спросил он. — За то, что не бросил. В лесу. В реке. — Она помешала тушёнку в кастрюле. — Я бы не выплыла. — Я же сказал, ты мой долг, — его голос прозвучал глухо. — Знаю. Всё равно спасибо. Она обернулась. Он стоял у стола, опираясь о него костяшками пальцев, и смотрел на неё. В свете огня из печки его лицо казалось менее суровым, тени скрывали жёсткие линии, делая его почти уязвимым. — Я не хотел, чтобы тебя убили, — выдохнул он, и это прозвучало как самое большое признание, на которое он был способен. Их взгляды встретились через всю комнату, и в воздухе снова повисло то напряжение, что было в поезде — острое, живое, пугающее. Кастрюля вдруг зашипела, вода начала выкипать. Лия вздрогнула и отвернулась, спасая ужин. Момент прошёл. Они ели молча, сидя на двух стульях у печки. Макароны с тушёнкой казались ей лучшей едой в жизни. Глеб ел быстро, как человек, привыкший утолять голод, а не получать удовольствие. Когда они закончили, стемнело окончательно. За окном воцарилась кромешная тьма, в которой мигали лишь редкие звёзды. В доме было тепло, почти жарко от печки. Глеб встал, потянулся так, что хрустнули позвонки. — Спи. Раскладушка твоя. Я на полу. — Мы можем... — она запнулась. — Мы можем по очереди. Он фыркнул. — Не геройствуй. Спи. Он погасил свет. Комната погрузилась в полумрак, освещаемая лишь тлеющими углями в печке. Лия, повинуясь, легла на скрипучую раскладушку. Глеб расстелил на полу свою куртку и лёг рядом, спиной к ней. Она лежала и смотрела в потолок, слушая его ровное, глубокое дыхание. Она не могла уснуть. В теле гудела усталость, но мозг отказывался отключаться, прокручивая кадры последних суток — выстрелы, падение в ледяную воду, его руку, вытаскивающую её, его признание в поезде. — Глеб? — тихо позвала она в темноту. — Что? — его голос прозвучал сразу, выдавая, что он тоже не спит. — А что будет... когда всё это закончится? Он помолчал. — Ничего не кончается, Лия. Одна опасность сменяет другую. Просто учишься жить в ней. — Но ведь нельзя же всегда бежать. Всегда прятаться. — Можно, — он перевернулся на спину, и в темноте она смутно видела его профиль. — Это и есть жизнь. Бегство. Пока не повезёт споткнуться и упасть окончательно. В его голосе не было жалости к себе. Была простая, обескураживающая правда. — Я не хочу так, — прошептала она. Он снова повернулся к ней, и в полумраке его глаза блеснули. — Хотеть не вредно. Но твои хотелки закончились в ту секунду, когда ты пролила на меня тот чёртов кофе. Добро пожаловать в реальность. Он сказал это без злости. Скорее, с горькой иронией. Лия замолчала. Он был прав. Её старые мечты о новой жизни, о спокойствии, о простом человеческом счастье — всё это рассыпалось в прах. Но на его месте возникало что-то другое. Что-то твёрдое, колючее и невероятно живучее. Воля. Воля выжить. — Я не сдамся, — сказала она в темноту, и её голос не дрогнул. Глеб не ответил. Но она услышала, как изменилось его дыхание. Он слышал. Они лежали в тишине, и между ними в тёплом, пропахшем дымом воздухе висели все несказанные слова, все взгляды, все прикосновения, которых не было. Была только эта тёмная комната, хрупкое перемирие и тяжёлое, общее бремя выживания. Лия не знала, что ждёт их завтра. Увидит ли она снова Тимура? Найдут ли их люди Артёма? Сможет ли Глеб когда-нибудь посмотреть на неё без этой ледяной стены? Но она знала одно — точка кипения была пройдена. Она перестала быть его пленницей, его долгом, его ошибкой. Она стала его союзницей. Немой, запуганной, но союзницей. И в этой новой, страшной реальности это было уже что-то. По ту сторону комнаты Глеб лежал с открытыми глазами и слушал, как дышит эта девчонка. Эта вечная катастрофа. Эта обуза. Эта единственная ниточка, что связывала его с чем-то, что когда-то, очень давно, могло бы называться жизнью. И впервые за долгие годы он не чувствовал себя абсолютно одиноким в кромешной тьме. И это пугало его до чёртиков. Продолжение следует...