Глава 9: Экзамены — ад

Если кто-то думал, что наша жизнь в Хогвартсе превратится в сплошной романтический побег от реальности, он жестоко ошибался. Реальность накрыла нас с головой на первом же уроке трансфигурации, когда Макгонагалл потребовала демонстрации немого проклятья на перочинном ноже. Я, вся в мыслях о вчерашнем вечере и тепле его головы на моих коленях, едва не превратила его в розового слона. Северус, сидевший через два ряда, издал такой сдавленный хриплый звук, что я сначала подумала — он подавился. Оказалось — смеялся. Чёрт бы побрал его скрытую амплитуду юмора. Бытовуха оказалась дикой смесью абсурда и дежавю. Сидеть на шестом курсе, зубрить для СОВов, зная, что через двадцать лет будешь умирать в лодочном домике от укуса змеи — это отдельный вид издевательства. Особенно когда понимаешь, что тебе снова шестнадцать, гормоны играют громче, чем мысли о спасении мира, а на урок зельеварения нужно тащить трёхкилограммовый «Тысячу магических трав и грибов». Но самое хреновое началось, когда я осознала, что для поступления в аврорат мне снова нужно сдавать все эти долбаные экзамены. Я сидела в библиотеке над заклинаниями против тёмных искусств, которые сама же потом десятилетиями применяла на практике, и скрипела зубами так, что, кажется, стёрла эмаль. Всё это было до идиотизма бессмысленно. Я знала заклинания, от которых у этих учебников обложка бы свернулась. Я видела такие тёмные искусства, после которых учебник Мудди просто рыдал бы в углу. А мне нужно было зубрить теорию о том, как правильно парировать «Импедименту». И вишенкой на этом дерьмовом торте были, конечно, мародёры. Вернее, один конкретно — Джеймс Поттер. Он не отступал. Он изобрёл новую тактику — тактическое игнорирование с элементами язвительных комментариев вполголоса. — Эванс, я смотрю, ты решила специализироваться на зельях, — бросил он как-то раз, когда я пробиралась к своему месту в Большом зале. — Надеюсь, Снейп научит тебя чему-то полезному. Например, как мыть волосы. А то я смотрю, у него наконец-то появился блеск. Это твоих рук дело? Сириус, шедший рядом, фыркнул. Я остановилась, медленно повернулась и посмотрела на Джеймса своим самым холодным, взрослым взглядом. Тот самый, которым я когда-то усмиряла вспыльчивых братьев Уизли. — Поттер, — сказала я тихо, но так, чтобы слышали все вокруг. — Если тебя так беспокоят чужие волосы, могу порекомендовать тебе отличный шампунь. Называется «Заткнись и иди на хуй». Очень эффективное средство. Рот Джеймса приоткрылся. Сириус закашлялся, давясь смехом. Я развернулась и пошла к слизеринскому столу, где Северус, не глядя на меня, подвинулся освобождая место рядом с ним. Его губы подрагивали. Чёрт возьми, он снова еле сдерживал смех. — «Заткнись и иди на хуй»? — тихо прошипел он, когда я села. — Интересный ингредиент. В «Агрессивных зельях» его нет. — Это семейный рецепт, — отпарировала я, наливая себе тыквенный сок. — Передаётся по наследству от всех, кому надоели назойливые мудаки. Он коротко фыркнул, и в его глазах на секунду вспыхнуло что-то тёплое, почти нежное. Это и было наше спасение. В этом хаосе из экзаменов, мародёров и воспоминаний о будущем, у нас был этот тихий сговор. Наше общее понимание абсурда происходящего. Наша способность находить чёрный юмор там, где любой другой сошёл бы с ума. И когда вечером я снова пробиралась в нашу расширенную кладовку, зная, что меня ждёт не только он, но и гора конспектов по предмету, который я ненавидела всей душой, я понимала одно: это всё равно лучше, чем любая из тех одиноких ночей в том будущем, что мы пытались изменить. Потому что здесь, сейчас, я могла смотреть, как он ворчит на глупые учебники, и знать, что мы в этой шизофрении — вместе. Через неделю этого цирка с конями меня окончательно торкнуло. Я сидела в библиотеке, пялясь в учебник «Основы магического правопорядка», и меня осенило: я, блять, опять собираюсь на собственную гибель. Аврорат? Пушечное мясо для министерской бюрократии и грядущей войны? Нахуй. Нахуй! Я прожила одну жизнь по чужому сценарию, вторую — точно не позволю превратить в дешёвую пародию. Я захлопнула книгу с таким грохотом, что мадам Пинс чуть не слетела со стремянки. Вышла из библиотеки и пошла куда глаза глядят, в итоге уперевшись в окно в коридоре седьмого этажа. Смотрела на озеро и думала. Кем, чёрт возьми, мне быть? Всё, что я умела — это выживать и воевать. Не самая востребованная профессия в мирное время. Если, конечно, не считать нашего будущего. Вечером, в нашей кладовке-убежище, я вывалила это на Северуса. Он сидел, разбирая какой-то сложный чертёж, но слушал внимательно. — Я не пойду в аврораты, — заявила я, плюхаясь на наш диван. — Это самоубийство в рассрочку. Но и торговать волшебными вениками я не буду. Что делать, Сев? Я вся в боевых заклятьях и подрывном мышлении. Куда это пристроить в семнадцать лет, не вызвав вопросов? Он не ответил сразу. Отложил перо, сложил руки и посмотрел на меня своим пронзительным взглядом. — Я подам заявку, — сказал он наконец, совершенно спокойно. — В отдел тайных алхимических исследований и оперативного магического вмешательства. Я уставилась на него, открыв рот. — В какой… какой отдел? — переспросила я, не веря ушам. — Это что ещё за хуйня? — Неофициальное подразделение при Министерстве, — объяснил он, и в его глазах вспыхнул тот самый огонёк, который я помнила по его взрослым годам — огонёк учёного и стратега. — Они занимаются разработкой защитных и наступательных зелий, артефактов, а также… решением деликатных проблем, не укладывающихся в рамки авроратского протокола. Требуются алхимики и боевые маги. С помесью этих навыков. Вот тогда до меня и дошло. Он не просто сидел сложа руки эти дни, как я. Он уже строил планы. Не планы выживания, а планы нападения. На будущее. На войну, которая, как он знал, всё равно придёт. — Ты… ты хочешь быть… что-то вроде маг-учёного-диверсанта? — уточнила я, всё ещё не вполне осознавая масштаб. — Я хочу быть на той позиции, где мои знания принесут максимальный вред нашим врагам и максимальную пользу нашей стороне, — поправил он сухо. — Аврорат — это публичная сила. Это громкие процессы и красные мантии. Эта должность… — он мотнул головой в сторону моих конспектов, — для тех, кто любит быть на виду. Мы с тобой из другого теста, Лили. Мы работаем в тени. Он встал, подошёл к столу и взял ещё один свиток. — И мне нужен будет напарник, — сказал он, разворачивая его. — С аналитическим умом, устойчивой психикой и отсутствием брезгливости. Который не орёт при виде крови и понимает разницу между условностями и необходимостью. И который, — он посмотрел на меня, — не боится испачкать руки. Я смотрела на него, на эти чертежи, на его серьёзное, сосредоточенное лицо шестнадцатилетнего пацана, которое скрывало мозг сорокалетнего стратега. И всё внутри меня кричало «ДА». Это было не бегство. Это было оружие. Наше собственное, скрытое, смертоносное оружие, которое мы сможем направить куда нужно. — Ты уже составил план подготовки к поступлению? — спросила я, и мой голос прозвучал так же спокойно и деловито, как его. Уголок его губ дрогнул. — Естественно. Начинаем уже в этом году. Принеси мой старый учебник по зельеварению. Тот, что с пометками на полях, он вроде у тебя должен быть. Я кивнула. Аврорат? Игрушки для мальчиков вроде Поттера. А мы с Северусом… мы будем создавать оружие. И учиться его применять. И впервые за эту неделю я почувствовала не бессильную ярость, а холодную, уверенную целеустремлённость. Война ещё не началась, но мы уже готовили ей встречу. День спустя разбирая вещи в сундуке, что принесла в нашу каморку, я наткнулась на него. Старый, потрёпанный учебник по зельеварению, о котором спрашивал Северус. «Секреты высшего зельеварения». Я машинально открыла его, и меня будто ударило током. Тот самый. Тот самый учебник, по которому учился Гарри. Чьи поля были испещрены изящным, язвительным почерком, полным гениальных поправок и опасных усовершенствований. «Принц-полукровка». И тут меня накрыло. Не учебником. Не зельями. А волной такого всепоглощающего горя и вины, что я едва не согнулась пополам. Гарри. Мой мальчик. Мой сын. Я была для него ужасной матерью. Я бросила его. Сначала — ради долга, ради света, ради памяти Джеймса. А потом… потом я и вовсе позволила себе умереть, оставив его одного в этом чудовищном мире. А теперь… теперь я и вовсе сбежала. Сбежала в прошлое, чтобы быть с Северусом. Какая же я мать? Слезы подступили к горлу, горькие и беспощадные. Я позволила им течь, тихо, в полной тишине кладовки. Я предала его. Дважды. И тогда, сквозь эту боль, ко мне пришло другое осознание, холодное и окончательное. Гарри в этом мире больше нет. И не будет. Я не стану женой Джеймса Поттера. Я не рожу того мальчика с глазами своей матери. Эта линия времени умерла, не успев начаться. И если я вообще буду когда-нибудь женой и матерью… то только его. Северуса. И наши дети… наши дети будут другими. Они будут носить его фамилию. Снейп. Или… Мой взгляд снова зацепился за надпись на обложке. Принц-полукровка. И я застыла, поражённая новой мыслью. Принц. Это ведь не просто псевдоним, брошенный из насмешки. Это фамилия. Фамилия его матери. Эйлин Принц. А что, если… если у этого рода есть титул? Наследственный. Магический. Или, по крайней мере, состояние, имя, влияние, на которые он, как единственный потомок, может претендовать? Он всегда говорил, что он «ничто», сын маггла и опустившейся волшебницы. Но что, если это была не вся правда? И тогда я вспомнила. Вспомнила то, что знала из будущего. Эйлин Принц… она умерла. В начале нашего седьмого учебного года. Совсем скоро. Она угасла где-то в своих трущобах в Когтворне, никем не замеченная и никому не нужная. Кроме своего сына. Который, возможно, даже не знал, о ее смерти. Я медленно закрыла учебник, прижимая его к груди. Слёзы высохли. Их сменило острое, холодное понимание. Наш сын… наш будущий сын… он не должен родиться в нищете и презрении. Он не должен быть «полукровкой Снейпом». Он может быть кем-то большим. Если его отец займёт своё законное место. Я подняла голову и посмотрела на дверь, за которой вот-вот должен был появиться Северус. План на будущее снова перевернулся, обрёл новую, невероятную цель. Мы не просто будем создавать оружие. Мы вернём ему его имя. Его наследие. Мы спасем Эйлин Принц до того, как она умрёт. И мы вытащим из тени род, который, возможно, куда значимее, чем кажется. И наш сын… наш с ним сын… он будет принцем не только по крови. Но и по праву.

***

Экзамены закончились не хлопком, а каким-то мерзким, протяжным «пссс», как у дырявого котла. Я сидела на последней строке ответов по трансфигурации, смотрела на аккуратные буквы и думала только об одном: если Макгонагалл не садистка, то кто тогда вообще. Вопрос с анимагией сложных форм… вопрос про обратимость трансформаций человека в животное… этот ебаный подпункт «обоснуйте, в каких случаях полная трансфигурация недопустима с этической точки зрения». Я реально пару секунд думала, не написать ли туда честно: «вообще, профессор, когда в результате кто-то умирает и двадцать лет ходит призраком по подземельям». Разумеется, не написала. Написала красиво, академично. Как и всё остальное. Перо щёлкнуло, когда я сдала свиток. Вышла из кабинета, вдохнула воздух коридора и поймала себя на мысли, что у меня внутри пусто, как у выжатого лимона. Хогвартс гудел вокруг — кто-то уже ржал по поводу «ну всё, каникулы», кто-то спорил, как легла практическая часть. Я стояла у стены и думала о совершенно приземлённом: надо найти Северуса и узнать, что он, чёрт возьми, ответил про анимагические формы. Потому что у меня было стойкое ощущение, что Макгонагалл устроила нам маленький экзамен в ад, и я либо блеснула, либо угодила в какую-то хитрую ловушку. Я автоматически свернула в сторону лестницы, ведущей к подземным переходам. Там, где он обычно выныривал после экзаменов — проверить котлы, попинать глупых второкурсников, взять у Слагхорна какие-нибудь бумажки. «Сейчас спущусь в подземелья, выловлю его, мы спокойно…» Не успела додумать. Сначала я услышала звук. Не просто «гул голосов». Не обычный школьный шум. Звук заклинания, ударяющего в камень. Такой сухой, жесткий, с эхом. Война научила меня различать его даже сквозь стены. Потом — второй. Звоном отлетела что-то металлическое. В голосах появилась та нотка, от которой у меня до сих пор сводило зубы: смесь адреналина, злости и тупой радости от чужой боли. У меня всё тело среагировало раньше головы. Я замерла. Сердце ушло куда-то в пятки. В груди поднялась та самая волна, как перед боем: когда ты вроде ещё в мирном коридоре, а мозг уже орёт «прикройся, идиотка». Запах озона, чуть подгоревшей ткани, пыли из старого камня. Хогвартс, сука, был слишком узнаваем в любом времени. Я пошла на этот звук. Не бегом, а быстрым шагом, но так, что плащ цеплялся за стены. На повороте замедлилась и выглянула из-за угла, как в той жизни выглядывала из обгоревших дверей во время битвы. И увидела узкий коридор, ведущий к запасному лестничному пролёту. Свет из узких, высоких окон полосами ложится на камень. И посреди этого — куча студентов. Мародёры, конечно. Джеймс, Сириус, Питер. Ремус — чуть в стороне, с той самой хмурой складкой, которая появляется у него на лице, когда он сам себе не нравится. Плюс двое семикурсников с Гриффиндора, здоровые такие, как шкафы. Я их помнила по матчам — один играл с Поттером в нападении, второй был отбивающим. Они уже отучились в той жизни. Сейчас ещё здесь. Все они стояли полукругом, а в центре стоял Северус. Плащ наполовину сбит с плеч, рубашка в пятнах пыли и сажи. Одна штанина в грязи — видно, кто-то уже приложил его к полу. Волосы растрёпаны, чёлка прилипла к лбу. В правой руке палочка. Левая прижата к рёбрам, будто там что-то уже неприятно хрустит. Он держал щит. Тонкий, почти невидимый, но я его видела. Зелёные и красные вспышки из-под палочек Джеймса и Сириуса били в него, соскальзывали, разбрызгиваясь по стенам искрами. Где-то сбоку один из старших рявкнул какое-то проклятие, от которого у меня самой язык свернулся, — и щит мигнул, но выдержал. — Признавайся, Снейп! — голос Поттера резал по ушам. — Что ты сделал с Финниганом?! Я моргнула. Финниган? Каким ещё Финниганом? Я быстро сообразила. Это не тот Финниган, из жизни Джини. Это их старший приятель, ирландец-семикурсник, мощный здоровяк-гриф, с которым Джеймс носился по полю. Сейчас он как раз стоял рядом, с перекошенной физиономией. — Ты думаешь, мы не видели, как ты шуровал у нашей лавки после тренировки, а? — влез Сириус, хищно оскалившись. — Такой весь тихий, незаметный, с рожей «я вообще делом не интересуюсь». — Не льсти себе, Блэк, — отозвался Северус. Голос у него был ровный, даже ленивый. Только челюсть сжата, мышцы скула ходят. — К твоей лавке я интерес проявляю разве что в статистических целях: чтобы посчитать, сколько идиотов влезет на один квадратный метр. Сириус улыбнулся шире. — Ты слышал, Джеймс? Даже сейчас у него язык шипит. — Я ничего Финнигану не делал, — чётко добавил Северус, уже серьёзно. — То, что он дебил и не умеет считать дозировку стимуляторов для выносливости, — его проблема, не моя. Ага. Значит, кто-то из старших перегнул палку с зельями для Квиддича, и их вратарь или нападающий, я уже не знаю, рухнул после тренировки. В классическом стиле: сперва делают херню, потом ищут виноватого. И кто у нас обычная мишень? Правильно. — Очень удобно, — рявкнул второй старший, тот, что отбивающий. — У нас парень лежит в лазарете после того, как его едва из тренировочного зала вынесли, а ты нам тут лекции читаешь. — Вполне возможно, его тело просто одним махом решило отдохнуть от твоих бездарных передач, — парировал Северус. Я знала этот тон. Это был тот самый, от которого в Ордене у всех мандраж: сухой, спокойный, с микродозой яда. Только вот в Ордене он стоял плечом к плечу с Аврорами, а здесь — один против шестерых. И тело — шестнадцать лет, а не тридцать с хвостом, уже обкатанное войной. — Ты подстроил это, — выдохнул Джеймс. — Я видел, как ты смотрел на нас на последней тренировке. Видел, как шепчешь что-то себе под нос, когда мы пролетаем мимо. — Да? — Северус чуть скосил глаза в его сторону. — Это называется «артикуляция формул», Поттер. Ты, наверное, с таким словом ещё не знаком. Сириус хохотнул. — Хочешь, я тебе переведу, Пронто? — шикнул он на старшего. — Это значит «я стою под трибуной и шепчу тёмные штуки, пока бедняга Финниган надрывает свои прекрасные ирландские связки». — Пожалуйста, Блэк, — ледяным тоном сказал Северус. — Продолжай громогласно рассказывать, как хорошо ты разбираешься в тёмных штуках. Особенно в коридоре, где эхом всё отлично доносится до преподавательских. Один из старших дёрнулся. Ремус тоже. Только Джеймс упрямо вцепился в палочку крепче. — Ты, может, и умеешь красиво язвить, — процедил он, — но факты таковы: Финниган выпил зелье, которое никто, кроме тебя, не мог сварить. Он рухнул через минуту после тренировки, когда мы как раз обошли весь периметр. И я видел, как ты крутишься у нашего прохода с видом «я тут просто мух считаю». — Мой котёл абсолютно ни при чём, — отрезал Северус. — Если ваши дружки жрут всё подряд, что им подсунут в раздевалке, это не повод устраивать суд Линча в школьном коридоре. — О, конечно, — тихо вставил Сириус. — А ещё, кстати, очень удобно, что как только у тебя вдруг появилась… — он растянул слово, — подружка, которая поможет с трансфигурацией, у нас начались странные сбои с зельями. Неужели это совпадение? Я почувствовала, как у меня внутри всё холодеет. Это уже не просто «Финниган». Это переход на меня. — Оставь Лили вне этого, — голос Северуса стал стальным. На миг я увидела в нём того, взрослого. — У неё нет ни времени, ни желания ковыряться в ваших стимуляторах. — А у тебя — есть, — подхватил Джеймс. — Знаешь, что самое мерзкое? Ты даже не прячешься. Ты реально думаешь, что мы поверим, будто Эванс просто так… — он скривился, — сама полезла к тебе в Большом зале? Что вообще всё это… — он сделал неопределённый жест палочкой, — не связано? Меня как будто ударило. Вот и оно. Они не просто злые. Они реально верят, что он всех обманул. Что их «светлая» реальность, где Лили Эванс должна по умолчанию ходить под ручку с Поттером, нарушена каким-то тёмным вмешательством со стороны Снейпа. — Она просто нормальная девушка, — тонко ухмыльнулся Сириус. — На кого угодно клюнет, если правильно подлить. Вопрос — что именно ты ей налил, нюниус. Я почувствовала, как меня трясёт. И в этот момент один из старших рявкнул: — Прекращаем болтовню. Пора выбить из него ответ. Он поднял палочку. Заклинание я не распознала сразу. Оно было не из стандартной школьной программы. Война показала бы, что это за цвет вспышки — неприятный, вязкий, в котором всегда есть нотка чего-то, что потом очень сложно лечить. Северус поднял щит. Щит выдержал. Потом второй старший — тот, что справа — ударил по щиту «Finite». Сила, плотность. Синхрон. Хороший, слаженный, сука, командный приём. Щит на миг дрогнул. И в эту щель Джеймс врезал «Expulso». Взрывной удар ушёл прямо в грудь Северусу. Его отбросило к стене так, что от удара у меня в зубах отозвалось. Он стукнулся затылком, воздух вылетел из лёгких в немом «ах». На секунду он просто сполз по камню, пальцы судорожно цепляются за палочку. — Ну что, зельевар, — усмехнулся Сириус, — готов говорить? — Или тебя размазать по стенке, пока ты не вспомнишь, чем именно ты пичкал Финнигана, — добавил старший. — Я ничем его не пичкал, — прохрипел Северус, пытаясь подняться. Палочка всё ещё была у него в руке. Рука тряслась, пальцы белые от усилия, но он не ронял её. И тут до меня наконец-то по-настоящему дошло, что я вообще вижу. Второй раз за день я поймала себя на мысли: у этого человека стальные, блядь, яйца. Любой нормальный уже валялся бы, стонал, звал преподавателей, хотя бы закрывался руками. А он, избитый, в крови, в окружении шестёрки разъярённых идиотов, снова пытался поднять щит. И только в этот момент меня как будто ударило: я стою и смотрю. Просто наблюдаю, как будто это очередная сцена из чужой жизни. Вместо того чтобы сделать хоть что-то. «Я просто посмотрю», — пронеслось в голове, и мне стало мерзко от самой себя. Тело рвануло вперёд раньше, чем мысль успела договорить. — Хватит, Поттер! — мой голос разорвал коридор, как заклинание. Я шагнула из-за угла, палочка уже была в руке. Не помню, когда вытащила. Слов не было. Был только импульс. Магия влетела в кончик палочки, как ток. Я ударила. Чистый, мощный импульс в сторону Джеймса. Не «Стуфефай», не «Экспульсо» — что-то между, на уровне инстинкта. Красно-золотой сгусток сорвался с палочки и врезался в камень у него над головой так, что тот осыпался щебнем. Джеймс дёрнулся, инстинктивно пригибаясь. Все одновременно повернулись на меня. Северус — тоже. И этого короткого, долбаного мгновения хватило. Он повернул голову на голос. Щит, который он поднимал, лёг чуть ниже, чем надо. На полсекунды. Слева от него вспыхнуло заклинание, которое я не успела даже толком увидеть. Тускло-синее, вязкое. Из палочки старшего семикурсника. Попало в бок. Северуса словно сложило пополам. Его отбросило в другую стену, развернув в воздухе. На этот раз он ударился плечом и скатился на пол уже не так красиво. Я услышала хруст. Не уверенна, что это был камень. Мир сузился до одной точки. — Вы совсем охуели, что ли?! — сорвалось у меня. Голос сел сразу, с первой же фразы. — Лили, отойди, — Джеймс шагнул вперёд. — Он… — Попробуй, — я вскинула палочку, и, кажется, впервые в жизни направила её на него не просто «для шоу». Магия рванула из меня так, как обычно рвётся только в войну. — Protego Maxima! — вылетело само. Мой щит не был идеальным куполом, как у боевых магов. Но он вырос стеной между Северусом и мародёрами. Светло-золотым, плотным, с прожилками зелёного. Заклинания, которые уже летели в нас — «Expelliarmus» Сириуса, какой-то жаркий огненный шар от одного из старших, — врезались в него и разлетелись, оставив на поверхности тёмные пятна. — Ты с ума сошла? — Джеймс смотрел на меня так, будто я только что прилюдно сожгла гриффиндорский знамя. — Да, — спокойно сказала я. — И это случилось не сегодня. Я чувствовала, как дрожит рука. Щит держался, но я знала, что долго не вытяну. Я сделала шаг назад, ближе к Северусу, не опуская палочки. — Эванс, отойди, — тихо, почти умоляюще сказал кто-то из старших. — Это не твоё дело. — Это именно моё дело, — отрезала я. — Вы в шестером на одного. В коридоре. Без свидетелей. Он уже под стенку улетел два раза, а вы всё «признавайся». Если это не моё дело, то чьё? — Наш нападающий лежит без сознания, — рявкнул Джеймс. — И этот ублюдок… — Я стою, — прохрипел с пола голос Северуса. — Под «ублюдком» обычно подразумевают кого-то, кто уже не подаёт признаков жизни. Я краем глаза увидела, как он пытается привести себя в вертикальное положение. Лицо белее стены. В правом углу губ — кровь, яркая, почти чёрная на этом свете. Левая рука всё ещё прижата к рёбрам. Палочка — в правой, болтается, но держится. — Поттер, — тихо сказала я, всё ещё глядя ему в глаза через щит, — если он сейчас откроет рот и начнёт перечислять, кто чем за последние годы кого пичкал, ты будешь очень долго сочинять живописные объяснения для Макгонагалл и Мадам Помфри. У Джеймса дернулся уголок глаза. — Он наконец-то признался? — холодно спросил он. — Спасибо, Эванс, ты только что подтвердила, что у него действительно есть чем шантажировать пол-школы. Сириус фыркнул. — Вот видишь, Пронто? Я говорил, что не бывает просто так «Снейп внезапно сделал вид, что стал приличным». Всегда есть ящик с грязным бельём. Щит треснул от очередного удара. Не полностью, но по поверхности пошла трещина, как по стеклу. Я выдохнула. И очень чётко, почти спокойно сказала: — Ещё одно заклинание по нему — и я больше не буду целиться в стены. Я подняла палочку чуть выше, на уровень груди Джеймса. У него в глазах мелькнуло то самое, из битвы: когда противник внезапно понимает, что это не тренировочный бой. — Лили… — начал он. — Ты хотел знать, использовал ли он тёмные штуки, — перебила я. — Сейчас я тебе покажу, на что способна просто очень злая гриффиндорка, у которой кончились силы притворяться. И ударила. Не по нему. По старшему слева, который только что шлёпнул Северуса заклинанием в бок. — Depulso! Сила удара была такая, что его просто смело со ступеней. Он врезался спиной в противоположную стену, осел, выронив палочку. Воздух из него вышел с таким звуком, как будто из пробки выдернули затычку. Сириус матернулся. — Лили, ты ох… — начал он, но не успел. — Incarcerous! — вторая связка полетела в того, что справа. Верёвки вырвались из воздуха и скрутили ему руки, грудь, ноги, прижимая к перилам. Питер пискнул и попытался спрятаться за спиной Ремуса. Ремус, с которого и так всё это время не сходило выражение «я хочу провалиться под землю», резко шагнул вперёд. — Хватит, — рявкнул он. — Всё. Стоп. Джеймс, Сириус, отходим. — Она совсем поехала! — Сириус ткнул в меня палочкой. — Ты видел? Она только что так врезала Пронто, что того чуть к стене не прилипло! — Ты только что чуть не раздробил Снейпу рёбра, — спокойно ответил Ремус. — Можешь не читать лекции о моральной высоте. Джеймс продолжал смотреть на меня. В его взгляде было всё: злость, боль, ревность, непонимание. И что-то ещё — давнее, болезненное: страх потерять. Не только друга, но и ту картинку в голове, где Лили Эванс всегда на его стороне. — Он тебя напоил, да? — тихо сказал он. Я моргнула. — Что? — Какое-то зелье, — упрямо продолжил он, сжав пальцы на палочке. — Ты же не… ты не могла… — он махнул рукой между мной и Северусом, — вот это всё, сама. Это не ты. Я почувствовала, как у меня внутри всё холодеет второй раз за день. — Поттер, — очень ровно сказала я, — ещё одно слово про то, что я не в состоянии принимать решения за себя, и я тебя действительно швырну к Мунго в отделение с челюстями. Он дёрнулся, будто я врезала уже. В этот момент где-то наверху хлопнула дверь. Донёсся голос: — Я точно слышал «Depulso»! — это кто-то из старших. — Там, походу, драка! Прекрасно. Нам ещё не хватало преподавателя. Сириус скривился. — Валим, Пронто, — кинул он через плечо. — Ты в порядке? Дышишь? Идём, пока нас не поймали с верёвками. Высокий семикурсник, которого я приложила к стене, хрипнул что-то нечленораздельное. Второй, связанный, только грязно выругался. Ремус уже потащил Питера за ворот. Джеймс всё ещё стоял. Смотрел то на меня, то на Северуса, который пытается подняться с пола, опираясь на стену. В конце концов он рванулся к старшим, резко развернувшись. — Это не конец, Снейп, — бросил через плечо. — Я всё равно узнаю, что ты сделал. — Я просто жил, — тихо ответил Северус. Его голос был хриплым, но твёрдым. — И этого, кажется, достаточно, чтобы ты каждый раз хотел меня убить. Джеймс дёрнул плечом и побежал за остальными. Через несколько секунд лестница опустела. Остались только мы. Щит растворился. Я почувствовала, как колени становятся ватными, и прислонилась к стене, чтобы не сползти следом за Северусом. Он сидел на полу, привалившись к камню. Пальцы всё ещё сжимали палочку. Губа разбита, под глазом намечался будущий фингал. Лицо — белое, как мел, только на щеке грязная полоса. Рубашка на боку потемнела — то ли от пота, то ли от чего похуже. — Живой? — спросила я, не доверяя своему голосу. Он медленно повернул ко мне голову. — Почти, — выдавил он. — Несколько рёбер хотели бы со мной поспорить, но в целом система функционирует. Я фыркнула. Смех вышел нервным. — Прекрасно. Твоя система функционирует, а моя только что отправила к чёрту два чужих позвоночника. — Они в порядке, — отмахнулся он. — Я слышал, как тот, что в стену, матом ругался. Значит, лёгкие целы. Он попытался подняться. На третьем сантиметре что-то явно закололо, и он опять осел, прикусив губу. Я автоматически опустилась рядом и подставила ему плечо. — Не геройствуй, Снейп, — пробормотала. — Потом будешь передо мной наводить пафос. Сейчас давай хотя бы до нашей каморки доберёмся. Он усмехнулся краем губ. — Ты вмешалась эффектно, — сказал он. — Признаться, не ожидал от тебя такого «Protego Maxima». — Я сама от себя не ожидала, — честно ответила я. — Но если ты думаешь, что я буду стоять и смотреть, как шестеро идиотов размазывают по коридору человека, которому я… — я запнулась, — которому я кое-что ещё должна в этой жизни, то ты меня плохо знаешь. Он посмотрел на меня как-то странно. Взглядом взрослого — того, что умер. — Я всегда тебя плохо знал, Лили, — тихо сказал он. — Это была моя главная ошибка. Я сжала пальцы на его руке крепче. — Ну вот и есть шанс исправить, — буркнула. — Только давай сначала уйдём отсюда, пока Макгонагалл не спустилась и не решила, что я организовала тут боевую тренировку по программе Авроров. Где-то наверху уже слышались шаги и строгий голос: — Я уверена, здесь что-то случилось! Я точно слышала заклинания! Я накинула на нас первое, что пришло в голову: — Fumos. Коридор заполнился плотным, тёмным дымом. Я схватила Северуса под руку. — Вставай. Он поднялся, сжав зубы. Мы двинулись вперёд — два силуэта в дыму. Где-то за облаком уже мелькала тень Макгонагалл. И пока мы шли, я думала только об одном: это не была просто школьная драка. Это был триггер. Ещё одна галочка в списке «почему у меня через неделю сорвёт крышу окончательно». Мародёры, экзамены, дом, смерть, вторая жизнь, третья… и человек рядом, который идёт, чуть наклонившись, чтобы не давить всем своим весом мне на плечо, и при этом умудряется шутить про функционирующую систему. И если честно, в тот момент я впервые очень чётко поняла: вот эта куча из чужой ярости, шести палочек и одной стены — не предел. Если я не выпущу всё это наружу, меня просто разорвёт. Но для начала надо было доволочь его до нашей пыльной каморки. В итоге психанула я не в тот день. Не в коридоре, когда они его шестерым прижали к стене. Не когда Джеймс орал, что «он тебя напоил». Не когда я швырнула старшекурсника в каменную кладку так, что у того перья из ушей полетели. Нет. Тогда у меня всё было кристально ясно: щит, заклинание, цель. Война внутри просто подняла голову и сказала: «А, знакомый формат. Дай-ка я поработаю». Сорвало меня спустя три дня. За два дня до поезда. Наша каморка уже почти не была каморкой. Там, где в первый день стоял один убогий стол и куча пыли, теперь было что-то между лабораторией, складом контрабанды и убежищем двух психов. Мы отскребли стены, разложили всё по полкам, выпросили у Слагхорна два нормальных стула («для особо деликатных ингредиентов, профессор») и один маленький котёл, который повесили прямо над крошечной горелкой. Сейчас котёл тихо побулькивал. Внутри лениво шевелился наш очередной отвар для котлов, который за эти недели стал легендой локального масштаба и пошел в массы. Северус нормально так наварился что в прямо и переносном смысле, скажу я вам. Где-то наверху второкурсники благословляли загадочного гения, который избавил их от вечной чистки чёрной жижи. Если бы они знали, что гений — это смесь сорокалетнего мизантропа и рыжей нервной развалины… Северус сидел у стола, нога на ногу, кружка у пальцев. Не чай. Естественно. Кофе пах так, что хотелось одновременно заплакать и убить его за то, что он варит себе, а мне «ты же любишь чай». Горький, крепкий, слишком взрослый для этого тела напиток. Он делал глоток, морщился, как будто язык обжигало, но всё равно пил. На щеке — уже желтеющий синяк. На скуле — остаток фиолетового. Под мантией, я знала, — тугая повязка на рёбрах. Я перевязывала сама, сквозь зубы слушая его язвительные комментарии про «медсестру с фронта». И всё это — под его спокойной, почти ленивой физиономией. Меня это бесило. — Трансфигурация, — сказала я в третий раз за вечер, глядя в одну точку на стене. — Ты что ответил на вопрос про этическую недопустимость? — Что использование полной трансфигурации в качестве наказания недопустимо, — отозвался он, не поднимая глаз от записей. — Особенно если инициатор — эмоционально нестабильный преподаватель с комплексом бога. — То есть «Макгонагалл, не смей никого превращать в хорька навсегда», только в вежливой форме, — фыркнула я. — Примерно, — уголок его губ дёрнулся. — Ты? — Написала, что трансфигурация личности без согласия — преступление. — Я пожала плечами. — В голове вертелось слово «Дамблдор», но я его благородно опустила. Он на это ничего не ответил. Просто сделал ещё один глоток кофе. Тишина повисла плотная, как одеяло. Пламя под котлом шевелилось, отбрасывая пляшущие тени на его лицо. У меня от этого вида неприятно закручивало в животе: на секунду казалось, что снова подземелья, шаль на спинке кресла, полумрак, его голос где-то рядом. Только теперь всё было наоборот. Он — в школьной мантии, с тощими плечами. Я — в теле шестнадцатилетней, а в голове… целый морг. Я поймала себя на том, что сжимаю кружку с чаем так, словно она — враг. Горячий фарфор впивался в ладони. — Мы уезжаем через два дня, — вылетело вдруг. Он поднял на меня глаза. Взгляд — спокойный, взрослый. — Угу. — Это всё, что ты скажешь? — я почувствовала, как у меня внутри что-то рвануло. — «Угу»? — Могу ещё предложить «поезд прибудет на платформу в одиннадцать ноль-ноль», — размеренно ответил он. — Или ты ждёшь от меня пламенной речи? Я выдохнула через нос. Воздух вышел с каким-то свистом. — Я жду… — язык на секунду запутался, — я не знаю, чего я, блядь, жду. Хоть какого-то плана. Ты собираешься домой. Я… тоже. У меня есть мать, которая умерла у меня в другой жизни. И кладбище, на котором я уже стояла. И сейчас я должна… — голос сорвался, — ехать к ним на чай, как будто я нормальная шестнадцатилетняя девочка после экзаменов. Он молчал. Молчание было худшим. — Лили… — начал он. И в этот момент что-то щёлкнуло. Тихо. Почти незаметно. Как будто внутри сломалась последняя тонкая палочка, на которой держалась фраза «я справлюсь». — Не начинай, — сказала я. Голос уже шёл какой-то чужой. — Не смей сейчас говорить «мы разберёмся», «по шагам», «логически». Я больше не могу, ясно? Он чуть приподнял бровь. Очень аккуратное, почти невидимое движение. — Хорошо, — спокойно сказал он. — Не буду. И допил свой кофе, молча с невозмутимым видом. Этого оказалось достаточно. — Тебе легко говорить, — вырвалось у меня. — Ты вообще в своём репертуаре: «я всё просчитал», «я всё выдержу», «мне привыкать не надо, я и так всю жизнь жил между молотом и наковальней». Он не возражал. Я поднялась. Резко. Стул скрипнул так, что по зубам прошлось. Чай плеснул через край прямо мне на руку. Я даже не дёрнулась. — Ты понимаешь вообще, — слова шли, как из открытого крана, — что я не знаю, как на неё смотреть? На маму. На отца. Я видела их могилы. Я стояла там, в Годриковой, и в Норе, и всё. Конец. Штамп. Год рождения, год смерти. А теперь я должна зайти в дом, где пахнет пирогами, и сказать «привет, мам, как прошли экзамены у твоей любимой дочери». Кружка дрогнула в руке. Я поставила её на стол слишком резко. Чай плеснулся, брызги попали на пергаменты. Северус машинально взмахнул рукой, капли испарились. — Ты не обязана… — Да что ты говоришь! — сорвалась я. — Конечно, не обязана! Я вообще, блядь, ничего никому не обязана! Кроме того, что сама же переписала реальность и теперь должна как-то в ней жить! Он замолчал. Я уже не контролировала громкость. — Я три жизни прожила, Северус! ТРИ. — Пальцы сами выдернули одну из пустых колбочек из коробки. Я даже не поняла, когда. — Сначала меня убили в Годриковой. Потом я ходила в чужом теле, с чужой матерью, с чужим ребёнком, с твоей… с твоей ебаной смертью у себя на руках. А теперь я вот это, — я ткнула себе пальцем в грудь, — шестнадцать лет, рыжая, зелёные глаза, любимая игрушка всего Хогвартса. Колба полетела в стену. Разбилась с красивым звоном. Кусочки стекла брызнули обратно. — Осторожно, — спокойно сказал он. Щелчок пальцев — осколки зависли в воздухе, мягко осыпались в сторону пустого ведра. Я даже не посмотрела. — Тебя избили в шестером в коридоре замка, — продолжала я, как по накатанной. — За то, что ты ничего не делал. Тебя швырнули о стену, сломали ребра, разбили лицо. Я стояла и думала: «Ага. Значит, даже здесь всё так же. Даже без Метки. Даже без войны. Они всё равно тебя ненавидят». Он чуть скривился, но ничего не сказал. — Спасибо, кстати, что держался, — почти ядовито добавила я. — Так красиво держал оборону, пока я не влезла со своими щитами. Очень в твоём стиле: молча терпеть, пока тебя бьют. — Лили… — ЗАТКНИСЬ! — заорала я. Палочка сама прыгнула в ладонь. Магия под кожей взвыла от выброса. Я ударила по стеллажу.— Flipendo! Одна из нижних полок содрогнулась, пара старых банок с чем-то засаленным съехала, грохнулась на пол. Одна треснула, вылив какой-то вонючий, густой раствор. — Это была довольно дорогая слизь, — заметил он почти лениво. — И, боюсь, весьма токсичная. Движение его руки. Раз — и слизь запечатана в пузырь, стыдливо повисший в воздухе. Меня это взбесило ещё больше. — Ты вообще можешь хоть раз НЕ быть великолепным, чёрт тебя дери?! — голос сорвался. — Не подстраховать, не просчитать, не сделать всё так, чтобы всем было удобно, кроме тебя?! Я бросила в него следующую колбу. Он даже не шевельнулся. Колба замерла в сантиметре от его головы, тихо повернулась в воздухе и аккуратно упала на стол, как приемный мяч. — Я сейчас не о колбах, — спокойно сказал он. — Ты знаешь. — Знаю, — хрипло выдохнула я. — Я знаю слишком дохуя всего, вот в чём проблема. Пошли по кругу. Я ходила между столом и стеной, как зверь по клетке. Мантия цеплялась за стулья, рука сдабривала воздух заклинаниями. Где-то полетел «Reducto», оставив в стене некрасивую вмятину. Где-то я сдула с полки стопку пергаментов ветром, который вообще-то предназначен для сдувания вражеских заклинаний. Северус почти не двигался. Он просто стоял, оперевшись бедром о край стола. Палочку не убирал, но направлял её в сторону пола, не на меня. Только иногда, очень быстрыми, почти незаметными движениями подхватывал то, что летело совсем уж неудачно: стекло, слишком резкий луч, вспыхнувшую от злости искру на деревянной стойке. — Ты понимаешь, — шипела я, — что я не знаю, как мне смотреть на Петунью? В той жизни мы почти не общались. Я умирала, считая, что всё, мы потерялись. Потом я жила как Джинни и вообще не знала, жива ли она. А теперь я должна приехать домой и… что? Пойти с ней за покупками? Слушать, как она жалуется на соседей? Делать вид, что я не видела под её окнами дементоров и не знаю, чем всё это кончится, если мы ничего не изменим?! — Мы уже меняем, — тихо напомнил он. — НИХРЕНА! — я швырнула ещё одну банку. На этот раз он даже не остановил — она ударилась о стену, слетела крышка, по камню поползло что-то густое и серое. — Мы просто бросили в Вселенную кровавый ритуал и надеемся, что теперь как-нибудь само рассосётся! Ты умер у меня на руках, я знаю, как ты умер, я помню запах твоей крови, а теперь ты стоишь, пьёшь кофе как ни в чём не бывало и говоришь «мы разберёмся»! Котёл за спиной мирно булькнул. — И кофе у тебя, кстати, — я ткнула пальцем в кружку, — потому что ты терпеть не можешь чай, да? Ты всю жизнь пил его, потому что я любила, а сам при этом… — голос сорвался на смешок, — сжимался, как от дурного зелья. Он чуть нахмурился, не ожидая поворота. — Я не ненавижу чай, — медленно произнёс он. — Я просто предпочитаю кофе. — Да не в этом дело! — я уже почти визжала. — Дело в том, что ты ВСЮ ЖИЗНЬ предпочитал что-то, а делал по-другому. Любил одно, а жил как будто любишь совсем другое. Меня любил, а ходил с Меткой. Ненавидел Дамблдора — служил ему. Ненавидел Поттера — спасал его жопу. Терпеть не мог чай — пил его литрами, потому что я так привыкла! И сейчас ты стоишь тут, весь такой правильный, и даёшь мне вести себя, как психопатке, вместо того чтобы… чтобы… — я захлебнулась, — вместо того чтобы тоже хоть раз послать всё к чёрту! Наступила пауза. Я стояла посреди нашей каморки, с растрёпанными волосами, горячим лицом, дрожащей палочкой. Вокруг — взвесь пыли, запах разлитых ингредиентов, магия в воздухе. Стены исчерчены свежими следами заклинаний. Пара пузырьков покатывается по полу, ещё одна банка с грустью стекает чем-то на полку. Он посмотрел на всё это. Потом на меня. И очень спокойно спросил: — Ты закончила? — НЕТ! — вылетело. И в этот момент что-то во мне наконец выгорело. Не сломалось — именно выгорело. Как алхимический раствор, который сначала бурлит, шипит, плескается через край, а потом вдруг стихает, превращаясь в густую, тяжёлую тишину. Я опустила палочку. Рука онемела. К горлу подкатила такая тяжесть, что стало трудно дышать. — Я боюсь, — услышала я свой голос. Он был уже каким-то рваным. — Ты понимаешь? Я, блядь, боюсь. Он впервые за всё это время оторвался от стола. Один шаг. Второй. Он двигался спокойно, не как человек, которого только что пытались размазать заклинаниями по стене. Просто шёл, пока не остановился на расстоянии вытянутой руки. — Чего именно? — спросил тихо. — Всего, — выдохнула я. — Того, что поеду домой и не узнаю их. Того, что они не узнают меня. Того, что скажу что-то не то и спутаю линии — где я была чья дочь. Того, что посмотрю на тебя и увижу… — горло сжало, — не вот это всё, а ту сцену. Лодочный домик. Кровь. И опять ничего не успею. Глаза защипало. — Я боюсь, что проснусь через неделю и окажется, что это очередной грёбаный сон, — прошептала я. — Что я всё-таки умерла вместе с тобой, а это — просто затянувшаяся агония мозга. Я боюсь, что если мы реально что-то поменяем, я перестану помнить ту жизнь. Гарри. Джинни. Всех, кого мы потеряли. Я уже не смотрела на него. Глаза упёрлись в какую-то трещину в камне, потому что проще было смотреть туда, чем в его лицо. — И я боюсь, — слова шли еле-еле, — что если я хотя бы на секунду перестану держаться, меня просто размажет. Потому что я — не Макгонагалл. Не Дамблдор. Не герой из учебника. Я — обычная, девчонка, которую просто слишком много раз помотало в жизни, и видела как умирают те, кого она любит. Тишина. А потом — шаг. Ещё. Он обошёл вокруг столов, очень аккуратно переступая через стекло, и оказался прямо передо мной. Не хватал, не врывался в пространство. Просто стоял достаточно близко, чтобы я чувствовала запах кофе и травы. — Ты закончила, — повторил он не вопросом, а утверждением. Я хотела огрызнуться. Вместо этого сделала какой-то жалкий жест рукой вроде «да хрен его знает» — и почувствовала, как пальцы дрожат. Он посмотрел на них. И только после этого поднял руку — свою, свободную, без палочки — и очень аккуратно отодвинул с моего лица прядь волос, прилипшую к щеке. — Ты не порезалась? — негромко спросил. И, после крошечной паузы, добавил: — Любовь моя. Меня как током ударило от этих двух слов. Не пафосно, не театрально. Он сказал это устало, тихо, будто выдох. Как там, в подземельях, когда класть голову на мои колени было единственным, на что у него оставались силы. Глаза сами поднялись. В его взгляде не было ни тени раздражения. Ни «ты всё мне испортила», ни «опять истерика», ни привычного «ты же такая сильная, чего ты ноешь». Только глубокая, до дна, усталость. И странное, почти неверное тепло. — Ты имеешь полное право быть в ахуе, — очень чётко сказал он. — От всего. От меня. От них. От этого замка, который вечно жрёт судьбы. Я хмыкнула сквозь слёзы. — Ты так красиво говоришь «в ахуе», — выдавила я. — Прям профессорская формулировка. — Спасибо, стараюсь, — уголок его губ дёрнулся. — Но по сути — да. Тебя три раза вывернули наизнанку и сказали «улыбайся». Было бы странно, если бы ты не начала кидаться стеклом. — А ты? — шепнула я. — Тебя тоже раз двадцать вывернули. Почему ты не кидаешься? Он пожал плечами. — Потому что если я сейчас тоже начну, — спокойно сказал он, — тут реально будет воронка от боевой магии. И, боюсь, подземелья этого не переживут. Я всхлипнула. Нелепо, громко. Он сделал ещё один шаг и, наконец, позволил себе то, чего не делал всё это время: обнял. Не резко. Не как в Большом зале, где было «либо сейчас, либо никогда». Медленно. Аккуратно. Так, чтобы я в любой момент могла оттолкнуть. Одна рука обняла за плечи, вторая — легла на затылок, пальцами вцепившись в волосы. Я уткнулась лбом ему в ключицу. Пахло кофе. Травами. Немного — больницей, потому что мазь на рёбрах всё ещё держала запах. И этим странным, непередаваемым «Северусом», который не менялся ни в одном времени. — Я тоже боюсь, Лили, — сказал он в мои волосы. — Вернуться домой. Я вздрогнула. — Чего? — сдавленно. — Того же, что и всегда, — хмыкнул он. — Отца. Молчащей матери. Своей собственной версии «мёртвого детства». Только теперь, — я почувствовала, как он чуть сильнее сжал меня, — у меня впервые есть кто-то, кто знает, что я, вообще-то, выжил. И даже что-то сделал полезное. И всё равно… — он чуть качнул головой, — каждый раз, когда я думаю «вернуться на Спиннерс-Энд», у меня в животе всё сводит. Я вцепилась в его мантию. — Замечательно, — пробормотала. — Два психа, оба боятся домой, и оба делают вид, что у нас всё под контролем. — С поправкой, — отозвался он. — Один псих кидается колбами, второй — ловит. Я фыркнула уже почти по-человечески. Он чуть отстранился, чтобы посмотреть мне в лицо. Большим пальцем стёр слезу, которая успела скатиться на щёку. — Договоримся так, — медленно произнёс он. — Ты перестаёшь притворяться, что тебе нормально. Прямо сейчас. В этой комнате. При мне. Сколько нужно. Орёшь, швыряешь, плачешь, задаёшь любые идиотские вопросы. Я — стою и ловлю стекло. А потом, когда поезд тронется и двери купе закроются, мы вместе решаем, что ты говоришь маме. — План, — хмыкнула я. — Великий стратегический план. — Лучшая стратегия — не лгать себе, — отрезал он. — Всё остальное — детали. Я выдохнула. Где-то под грудной костью чуть отпустило. Совсем на чуть-чуть. Но после трёх недель «я держусь, я справляюсь, я молодец» это «чуть-чуть» было похоже на то, как если бы кто-то открывал окно в дымной комнате. — И ещё, — добавил он, вдруг снова становясь тем самым язвительным слизеринцем, — больше не называй меня «человеком, который ничего не делает». Я, между прочим, только что геройски спас пару особо ценных колб от твоего темперамента. — И слизь, — хрипло напомнила я. — И слизь, — согласился он. — Не забудь включить это в список причин, по которым ты решила связаться с человеком, пьющим кофе. Я закатила глаза и неожиданно для самой себя улыбнулась. — Ты правда больше любишь кофе, чем чай? — спросила уже тише. — Честно? Он посмотрел в сторону пустой кружки, потом снова на меня. — Честно, — кивнул. — Но если твоя мать поставит на стол чайник, я выпью всё, что нальют. И даже не поморщусь. — Это угроза или обещание? — механически повторила его же фразу, которой он когда-то отвечал Джеймсу. — Это… — он задумался, — способ сказать, что меня устраивает любая реальность, где ты живёшь и кидаешься колбами не в одиночестве. Я снова всхлипнула. На этот раз уже не от истерики, а от какого-то странного, тёплого сжатия внутри. — Ладно, — выдохнула. — Окей. Два дня… Два дня я имею право быть… вот этой. — Этой — это какой? — приподнял бровь. — Взведённой, матерящейся, кидающейся, которую трясёт, — перечислила я. — А потом… потом я попробую быть хотя бы наполовину той, в честь которой меня помнил Гарри. Он внимательно посмотрел мне в глаза. — Гарри в той жизни, будет помнить тебя живой, — тихо сказал он. — Если он всё сделал правильно. Я висела у него на шее, уткнувшись носом в чёрную ткань, и только сейчас по-настоящему догоняла, ЧТО за человек меня держит. Столько лет жить в окружении идиотов — школьников, преподавателей, Дамблдора с его вечным «ради большего блага», Волдеморта с его «убьём всех ради идеи», Отряда, Ордена, этих бесконечных ролей… Вечерами падать в кабинет, еле доползая до кресла, а потом всё равно вставать, идти ко мне, смотреть, как я вою от жизни, и не сваливать. Учить, объяснять, прикрывать, таскать меня по проклятым подземельям, вытаскивать из чужих рук, вытаскивать из смерти. И в этой жизни — снова. Вместо того чтобы сказать: «знаешь что, Эванс, сама разгребай свои травмы», он опять стоит посреди разнесённой каморки, в стекле, в осколках моих истерик, с разбитыми рёбрами и синяками, и всё равно держит меня так, будто я не ходячая катастрофа, а что-то ценное. Я тихо всхлипнула у него в груди, вцепившись пальцами в мантию. — Ты вообще в курсе, — выдохнула я, уже сипло, — что у тебя нервы из титана? Не стальные даже. Я б уже давно поехала крышей с такой жизнью. Он фыркнул у меня над ухом. — Новости дня, — пробормотал. — Снейп выжил. Все охуели. Я улыбнулась сквозь слёзы, ещё сильнее вжимаясь в него. «У этого чувака реально стальные яйца», — пронеслось в голове. — «До него расти и расти. Тут не то что до него — до тени от него не дотягиваю». А рядом с этим всем Джеймс… Всплыла картинка: Поттер, кричащий, машущий палочкой, уверенный, что всё понимает про добро и зло, и тут же готовый ломать челюсти, потому что так проще, чем думать. На его фоне Северус выглядел не просто взрослее — из другой вселенной. Один только учился быть мужчиной, второй уже отвоевал, умер и каким-то чудом вернулся. Я выдохнула, почти смеясь и плача одновременно: — Лили Эванс, ну и дура же ты была, — прошептала сама себе. — Столько лет ходила вокруг и не видела, КТО на самом деле держит весь этот пиздец на своих плечах. — Оскорбляешь себя в третьем лице, — лениво отметил он. — Явный признак перегруза. — Оскорбляю себя за вкусы, — буркнула я, поднимая на него взгляд. — За то, что когда-то всерьёз думала, что рядом с тобой Поттер — не сосунок. Он приподнял бровь, уголок рта дёрнулся. — Надо же, — тихо сказал он. — Хоть что-то в этой вселенной начало становиться на свои места. И я, прижавшись к нему, впервые за этот весь ебанутый месяц почувствовала: да, вот оно. Моя опора. Мой масштаб. Всё остальное — шум.