Глава 10: Дом, милый дом

Мы забились в самое последнее купе в хвосте поезда, туда, где обычно уже никто не доходит. За окном грохот, мелькают поля, дети где-то ближе к середине состава орут, кто-то бегает по коридору, а тут тихо. Наш заповедник. Я первым делом защёлкнула дверь, наложила стандартный «никто не войдёт», сверху — пару простеньких иллюзий, чтобы со стороны казалось, будто купе пустое. Ну так, больше для самоуспокоения. Когда закончила свою «великую комбинацию», Северус выждал пару секунд, как будто проверяя, не забыла ли я ещё что-то, а потом неторопливо достал палочку. Я уставилась. — Ты чего делаешь? — спросила я, поднимая бровь. Он приложил палец к губам. Типа тихо, смотри и не мешай. И поверх моих заклинаний начал накручивать своё. Не одно. Не два. Я сбилась на пятом. Сначала усилил запор, потом отгородил купе от общего магического фона, потом поставил такую глушилку, что у меня уши заложило, потом ещё что-то, что я даже с шестого курса опознать не смогла. Чистая работа взрослого мастера, а не школьника. На двери на секунду вспыхнули рунные узоры, мягко втянулись в дерево. Воздух внутри купе словно «схлопнулся» и стал плотнее. Поезд всё так же трясся, но стало ощущение, что нас вырезали из реальности и аккуратно поставили в отдельную коробку. Северус убрал палочку, откинулся в кресло и спокойно, как будто только что окно закрыл, выдал: — Теперь можно не переживать. Альбус не услышит. Я подвисла. То есть я реально пару секунд просто сидела, хлопая глазами, пока смысл не догнал. — В смысле «директор не услышит»? — спросила я уже другим голосом. — Ты сейчас о чем вообще? Он посмотрел в окно, не на меня. Глаза чуть прищурились. — В смысле, что весь этот месяц в Хогвартсе я отчётливо чувствовал, как за мной наблюдают и слушают. С интересом. Он сделал паузу, скривил губы. — Совершенно не по-профессорски, я бы сказал. Мне как-то резко стало холодно, хотя в купе было душновато. Я вспомнила его странные паузы, то, как он иногда обрывал фразы на полуслове, как будто спотыкался о невидимую стену. То, что пару раз он попросил меня говорить мысленно, а не вслух. То, как он задирал голову, когда мы разговаривали в подземельях, будто прислушивался не к мне, а к замку. — Подожди — я подалась вперёд. — Ты хочешь сказать, нас всё это время могли подслушивать? — Не «могли» — усмехнулся он безрадостно. — А подслушивали. Либо лично, либо через системы. Замок, портреты, чары на коридорах… У Дамблдора хватает инструментов. Меня перекосило. — Охренеть просто — выдохнула я. — И ты молчал? — Конечно молчал — он наконец повернулся ко мне. Взгляд спокойный, почти ленивый. — Иначе ты бы уже устроила фейерверк на пол-замка. А нам это нужно? Я ещё секунду тупо смотрела на него. И только потом щёлкнуло. — Так поэтому ты… — у меня в голове быстро прокрутилась картинка: коридор, Мародёры, шестеро против одного, Северус фактически на полу, рёбра в хлам, и при этом он ни разу не достал ВСЁ, что умеет. Только базовые щиты, только «школьный уровень». — Поэтому ты там не отбился по полной? Он хмыкнул, уголок губ дёрнулся. — До тебя наконец дошло» — сказал он. — Лили, если я начну демонстрировать весь свой арсенал на шестом курсе, при толпе свидетелей, да ещё и с тобой рядом, Дамблдор не просто насторожится. Он полезет мне в голову с лопатой. Я сжала подлокотник так, что костяшки побелели. — Но они же… — горло скрутило от воспоминания, как Джеймс врезает ему в рёбра, как тот сползает по стене. — Они же тебя чуть не убили, идиоты. — Чуть — холодно уточнил он. — Ключевое слово. Если бы пошло дальше «чуть», я бы передумал играть в благородство. Но пока это был всего лишь очередной приступ тупой агрессии стаи идиотов… я предпочёл не светить козырями. Мы же в Хогвартсе, а не на войне. Здесь любая странность становится поводом для расследования. Я сидела, слушала и поражалась. Я всё это время видела только его синяки и сломанные кости. Свою панику. Свой гнев. Свой позор перед Макгонагалл. А он, оказывается, параллельно ещё и стратегию держал в голове: где можно ударить, где — нельзя, где стоит дать по рёбрам школьным придуркам, а где лучше проглотить. — Мы, к твоему сведению — добавил он уже мягче, чуть склонив голову набок, — не Мародёры. Не обязаны на каждом углу орать, как мы круты, и кидаться всем арсеналом при первом удобном случае. Я качнулась в кресле и выпустила воздух. — То есть ты сознательно дал им раздолбать себе грудную клетку — медленно сказала я, — просто чтобы не спугнуть Дамблдора и не привлечь внимание к тому, что ты не совсем шестнадцатилетний школьник. — Приятно, когда собеседник всё-таки складывает факты — кивнул он. — И да. Рёбра зарастут. А вот если Дамблдор поймёт, что в Хогвартсе внезапно завёлся взрослый маг с опытом войны и странной привязанностью к одной рыжей гриффиндорке… вот это уже не так лечится. Я уставилась на него, как на инопланетянина. — Северус, у тебя реально… стальные яйца — выдохнула я. — Я в тот момент вообще думала только о том, как бы им всем по морде дать. А ты ещё успевал одновременно просчитывать политические последствия. Он чуть усмехнулся и взял со столика кружку с кофе, отпил, даже не поморщившись от крепости. — Кто-то же должен — спокойно ответил он. — Иначе мы второй шанс сольём быстрее, чем поезд доедет до Лондона. Поезд дёрнулся на повороте, где-то в соседнем вагоне кто-то громко засмеялся, дверь в коридор кто-то дёрнул и тут же бросил — наши чары держали крепко. А внутри купе было тихо. Только стук колёс и ровное дыхание человека напротив, который месяц держал рот на замке, понимая, что его могут слушать, давал себя бить, чтобы не раскрыть себя раньше времени, и сейчас, наконец, позволил себе расслабить плечи. И я вдруг очень ясно поняла: если уж кто-то в этой паре и ведёт эту партию, то точно не я. Поезд успел пройти уже второй, если не третий час пути. За окном всё те же поля, редкие деревни, тёмные полосы леса. В купе гулко постукивали колёса, внутри было лениво и тепло. Я почти задремала, когда услышала знакомое царапанье пера по пергаменту. Северус сидел напротив, пол-оборота к окну, и что-то сосредоточенно выводил мелким ровным почерком. Не замечать, не делать вид, что тебе всё равно, было невозможно — он ещё и бровь так чуть стянул, как всегда, когда решает уравнение, а не пишет письмо. Я уставилась. — Это ещё что за любовное признание? — не выдержала я. — Уже пишешь, как будешь скучать по школьной каше? Он даже не улыбнулся. Только дописал строку, аккуратно встряхнул перо, чтобы не капнуло, и отозвался без поднятия головы: — Письмо. — Вижу, что не рецепт пирога, гений, — буркнула я. — Куда? Теперь он всё-таки поднял взгляд. Такой… профессорский. Типа «сейчас мы все дружно вспомним, что проходили на прошлой паре, мисс Эванс». — В Отдел, о котором мы с тобой говорили, — спокойно сказал он. — Куда мы хотим в итоге вписаться. Я моргнула. — Подожди, в какой ещё отдел? — рефлекторно пошла в отрицание, хотя мы обсуждали всего неделю назад. — Мы вообще-то только шестой курс закрыли. Поступить можно будет через год. Ты чего так рано разогнался? Он посмотрел на меня так, будто я только что спросила, с какой стороны держать палочку. Очень мягко, но с таким количеством скрытого «правда, Лили?» в глазах, что я почти услышала его внутренний вздох. — Ты правда думаешь, — начал он медленно, разжёвывая каждое слово, — что в Отдел Тайн тебя возьмут по щелчку пальцев? Типа «здрасте, я тут мимо проходила, пустите стажёром, я люблю тайны»? Я фыркнула. — Ну… нет. Но… — Но, — перебил он, чуть наклонив голову, — это структура, которая сначала будет три месяца просто вертеть в руках твоё письмо. Выяснять, не полная ли ты идиотка и не очередная ли фанатка загробных тайн. Потом, если ты их устроишь, пришлют список того, что ты обязана предоставить. Он отложил перо, развернул ко мне лист, чтобы я увидела аккуратную шапку. — Базовые данные о себе. О семье. О магическом окружении. Люди, с которыми ты живёшь, дружишь, спишь, ругаешься — они должны понимать, кого запускают в самый закрытый отдел Министерства. Меня чуть покачнуло на сиденье. — Да ладно, — выдохнула я. — Прямо так серьёзно? — Это ещё мягко сказано, — сухо заметил он. — Потом — тестовые задания. Интеллектуальные, магические, этические. Проверят, как ты думаешь, как держишь удар, как реагируешь, когда у тебя из-под ног выбивают почву. И только потом, через год-полтора, если ты всё это не завалишь, с тобой вообще начнут разговаривать насчёт стажировки. Я уставилась на него. — То есть, — медленно сформулировала я, — ты сейчас, сидишь и пишешь им… письмо-намерение? — Да, — кивнул он. — Чем раньше уйдёт, тем раньше они начнут нас проверять. К моменту выпуска мы либо уже будем в их воронке, либо поймём, что нас завернули и надо искать другой план. Я поймала себя на том, что просто смотрю, как шевелятся его губы, а в голове пусто. Вот что значит: мозг месяцами занят «мы умерли, мы живы, мы на шестом курсе, нас слушает директор», а тут вдруг — очень чёткий, взрослый, почти скучный план на будущее. — Ты серьёзно всё это продумал? — спросила я наконец. — Прям… заранее? Он хмыкнул. — Лили, я вообще-то прожил ещё двадцать лет после школы, — напомнил он. — У меня было дофига времени думать о том, что я сделал не так. Он чуть скривился, взгляд уполз куда-то в окно. — В той жизни я тоже хотел туда, — бросил он почти небрежно. — Ещё на седьмом курсе. Писал черновики, изучал требования, даже разговаривал с одним выпускником. Плечи дёрнулись. — Но жизнь сложилась… иначе. Я знала, что за этим «иначе». Метка. Лорд. Дамблдор. Шпион, война, школа, чужие дети, свои демоны. Но всё равно сжало внутри, когда он это сказал так спокойно. — Почему не подал? — тихо спросила я. Он ответил не сразу. Сначала снова взял перо, подчеркнул какую-то строку, словно проверял формулировку, только потом сказал: — Потому что когда у тебя на руке клеймо Дома Больных Головой, — уголок губ дёрнулся в ту самую ядовитую усмешку, — в Отдел Тайн тебя не берут. Им нужны фанатики Знания, а не фанатики Лорда. А когда я окончательно понял, где оказался… было уже поздно. Он поднял взгляд. — Дальше шла только война, школа и твой сын, за которым надо было следить, чтобы не сдох в первом же коридоре. Я сглотнула. — И ты решил, — выговорила я, — что в этот раз мы туда прорвёмся. — В этот раз, — подтвердил он спокойно, — у меня пока чистая рука. У тебя — тоже. Мы знаем, куда идём, знаем, с кем имеем дело, знаем, чего они будут требовать. Было бы странно не воспользоваться. Он снова посмотрел на меня поверх листа. — Или ты думала продолжать жить по школьной схеме? «Кем хотите быть в будущем?» — «Эээ, не знаю, может, аврором, может, домохозяйкой»? Я закатила глаза. — Спасибо, профессор Снейп, — протянула я. — Как приятно снова почувствовать себя идиоткой на паре. Он тихо фыркнул. — Если тебе от этого легче, — сказал он, — я и своих студентов считал идиотами, пока они не начинали думать на два шага вперёд. Ты как минимум на три уже живёшь. Просто… иногда забываешь. Я уставилась на письмо. Чёткие строки. «Уважаемые представители Отдела Тайн…». Ни лести, ни заискиваний. Жёсткое, логичное письмо человека, который знает себе цену и знает, чем он может быть полезен. — Ты там и меня упомянул? — осторожно спросила я. — Естественно, — совершенно буднично отозвался он. — Отдельным абзацем. Он чуть наклонил голову, словно зачитывая текст у себя в голове. «Также прошу рассмотреть кандидатуру мисс Лилиан Эванс как потенциального стажёра. Исключительные способности в области чар, высокий уровень трансфигурации, нестандартное мышление, готовность работать с рискованными магическими системами». Я зависла. — Ты меня продал как комплект к себе? — хрипло спросила я. — Я тебя продал как ценного специалиста, с которым хочу работать, — поправил он, даже не моргнув. — Им интереснее смотреть на связанные пары кандидатов, чем на одиночек. Меньше риска, что кто-то сорвётся, когда начнутся… нестандартные задания. Я какое-то время просто молчала. В голове очень медленно, как тугие шестерёнки, начинало проворачиваться новое: не только «мы выжили и переписали историю», но и «у нас есть чёткий план, где мы будем через три, пять, десять лет». Не где-то в абстрактном «поживём — увидим», а прям… в конкретном отделе, с конкретными задачами. С ним. — Ты отдаёшь себе отчёт, — наконец выдохнула я, — что если нас туда возьмут, ты будешь видеть меня каждый день до конца жизни? Он впервые за всё время чуть заметно улыбнулся. Настоящей улыбкой, без яда. — Лили, — тихо сказал он, — учитывая альтернативу, я считаю это лучшим исходом из возможных. Я посмотрела на него, на письмо, на окно, где мелькали поля. И только сейчас, может быть, впервые с момента ритуала, меня накрыло очень странное ощущение: мы не просто сбежали от смерти в прошлое. Мы реально строим себе новую жизнь. Не абы какую, а с возможным будущем в самом, блин, закрытом отделе магического мира. И где-то между стуком колёс и скрипом пера я поймала себя на мысли: если уж у этого человека хватило стальных нервов пережить Лорда, Дамблдора, войну и сотню тупых подростков, может, и у меня хватит смелости прожить рядом с ним ещё одну жизнь. Я на секунду застыла, уставилась перед собой в точку и только потом выдала: — Северус, а что мы будем делать с Тёмным Лордом? При упоминании этого ублюдка у него дёрнулась рука. Перо соскочило, подпись потекла, в углу расползлась жирная клякса. Он поморщился, аккуратно отложил письмо, взял чистый лист и начал писать новое, как будто вообще не услышал мой вопрос. Я уже решила, что он красиво меня проигнорировал, как вдруг, спустя пару мгновений, он всё-таки отозвался, не отрывая пера от пергамента: — У меня с этим ублюдком явно есть несведённые счёты. А уж с его питомцем особенно. Он дописал строчку, поставил точку так, будто воткнул нож, и только после этого поднял на меня взгляд: — Вот увидишь. Как только появится возможность, первым делом перережу голову этой твари. А заодно помогу миру избавиться ещё от одного куска Тёмного Лорда. Я на секунду просто уставилась на него, пытаясь сопоставить в голове картинку: тот самый Северус, который в моей памяти двадцать лет ходил по лезвию между Лордом и директором, сейчас сидит в поезде, пьёт свой мерзкий кофе и абсолютно спокойно обсуждает, как именно убьёт змею и её хозяина. Я какое-то время просто молчала, уткнувшись взглядом в окно, смотря на мелькающие поля. Мы уже давно въехали куда-то в глубь Англии, но мозг был не здесь. С того момента, как он налепил на купе столько чар, что дверь, кажется, теперь не откроет даже сам Хогвартс, внутри зудело одно: нам нужно поговорить еще обо дном пункте. Я перевела взгляд на него. Северус сидел напротив, как ни в чем не бывало: пергамент, перо, кружка с мерзким чёрным кофе, волосы в глаза. Никто по виду не скажет, что он только что спокойно обсуждал расчленёнку Тёмного Лорда. Я всё-таки не выдержала: — Сев… при таком наборе заклинаний… я могу говорить здесь… ну, совсем подробно? Он поднял глаза от письма. Не раздражённо, не устало, а именно оценивающе. Как будто примерял мой вопрос на прочность чар. Потом слегка кивнул, коротко, уверенно: — Можешь. Нас не услышат. Я выдохнула, даже плечи осели. Странно осознавать, что я, мать Гарри Поттера, боюсь слуха директора школы больше, чем самого Воландеморта. Но после прошлой жизни я боялась Дамблдора ничуть не меньше. — Ладно, — я придвинулась ближе, упёрлась локтями в колени. — Тогда давай так. Гарри говорил, что кусков… семь. Или шесть… Я, честно, уже не помню. У меня в голове после всех этих смертей и перерождений сплошная каша. Он хмыкнул: — Классика. — Я помню точно, — продолжила я, уставившись на свои ладони, — что одна часть была в кольце. В том самом, из-за которого Дамблдор проклял себе руку. Помню ты рассказал. И… — язык сам поехал дальше, пока мозг тормозил, — и потом дневник Тома Риддла… И тут меня как будто переклинило, просто запнулась на слове «дневник», потому что в голове, как вспышка, мелькнуло: именно из-за него я вообще здесь. Дневник, кровь, ритуал, круг, его тело, моя шаль… и хлоп — я в шестнадцать. Мир на секунду сжался до этой одной мысли: если бы не этот кусок души, пропитанный чернилами, я бы сейчас лежала под землёй рядом с Джеймсом. А не тряслась в поезде напротив живого, молодого Северуса. Пока я пыталась распутать собственные мысли, он тихо перебил: — На данный момент всё это дерьмо находится в довольно странном распределении… — он чуть склонил голову, будто сверялся с внутренним списком. — Но если быть точным, у нас было семь крестражей. Я нахмурилась: — Ты прям точно помнишь, что семь? — Лили, — он бросил на меня взгляд снизу вверх, как на особо тупого студента, — я двадцать лет жил в школе, где один и тот же ребёнок был ходячим контейнером для куска души старого психопата. Думаешь, я не пересчитывал эти осколки ночами, чтобы убедиться, что где-то не всплывёт восьмой? Я уже открыла рот, чтобы начать спорить ради спора, но он не дал. Отложил одно письмо, потянулся за другим чистым листом, выровнял его на столике с такой аккуратностью, будто собирался резать по нему сердце. Окунул перо в чернильницу и начал писать. Быстро, чётко, без единой кляксы. Я по инерции потянулась посмотреть, что там, но он коротко мотнул головой: мол, не мешай. Я обозвала его про себя занудой, но откинулась назад и замолчала. В купе слышалось только шуршание пера да стук колёс по рельсам. Через пару минут он закончил, чуть подул на пергамент, сложил пополам и молча протянул мне. Смотрел при этом внимательно, прямо в лицо, не отводя взгляда. Как будто ждал реакции заранее. Я развернула лист. В самом верху, ровным, сухим почерком:

«Крестражи».

Ниже, столбиком:

Дневник Тома Риддла.

Медальон Салазара Слизерина.

Чаша Хельги Хаффлпафф.

Диадема Кандиды Когтевран.

Кольцо Марволо Гонта.

Нагайна.

Я нетерпеливо перевела взгляд на последнюю строчку — и у меня внутри всё оборвалось.

Гарри Поттер.

Я перечитала ещё раз. На случай, если у меня начались галлюцинации от тряски в поезде.

Гарри Поттер.

Пергамент чуть дрогнул в пальцах. — Ты… это… — у меня челюсть буквально отвисла. Я даже пропустила медальон и чашу, глаза сами цеплялись за знакомое имя. — Подожди. Гарри?.. Северус вообще не выглядел удивлённым моей реакцией. Скорее, как человек, который заранее знал, в какой момент меня накроет. — Ты же сама сказала, что он тебе это рассказывал, — напомнил он спокойно. — Просто тогда у тебя были… несколько иные приоритеты, кроме того, чтобы разбирать терминологию Дамблдора. Я уставилась на него, потом снова на бумагу. — Одно дело услышать это, когда твой сын уже взрослый, сам собирается идти на смертельный марш и с философской рожей объясняет Джиневре Уизли и своим друзьям, что сушествуют крестражи и их надо уничтожить, так что всё логично, — выдохнула я, чувствуя, как поднимается тошнота. — И совсем другое — узнать в другой жизни, в заднице поезда, за двадцать один год до того, как его вообще… родишь, что твой собственный сын был крестражем. Голос сорвался на последнем слове. Я сглотнула. — Как это вообще возможно… — пробормотала. — Как Дамблдор умудрился додуматься использовать собственного ученика как хранилище для Лорда и ничего с этим сделать? Он там совсем ебанулся, что ли?.. — Не «использовал», — сухо поправил Северус. — Лорд сам в него воткнулся. Дамблдор лишь вовремя понял, во что это вылилось, и решил… — он скривился так, что мне захотелось дать ему по кружке, — что можно совместить приятное с… уместным. Я закрыла глаза на секунду. Перед внутренним взором вспыхнуло всё разом: Гарри, Гермиона и Рон, что убегали по разным направлениям замка оставляя тело Северуса истекать кровью. И сейчас, глядя на этот аккуратный список, написанный рукой человека, который в той жизни вёл моего сына на бойню, я впервые реально осознала масштаб того фарса, в котором мы жили. Я открыла глаза и снова впилась взглядом в строчку «Гарри Поттер». — Думала что знала все, — хрипло сказала я. — Но, оказывается, ни хрена не знала. Северус чуть наклонился вперёд, опираясь локтями о колени. Лицо у него было усталым. Не шестнадцатилетним — тем самым, тридцативосьмилетним, прорисованным в чертах подростка. — Добро пожаловать в мой клуб, — пробормотал он. — Я двадцать лет жил с этим списком в голове. И каждый раз, когда смотрел на мальчишку, думал: «Ещё один крестраж, до комплекту». Я вздрогнула. — И всё равно… — слова сами сорвались, пока я смотрела на него поверх пергамента, — всё равно приходил ко мне. Помогал. Учился любить его… хотя знал это. Он дёрнул уголком губ: — Как видишь, я не настолько безнадёжный ублюдок, как считал сам о себе. Мы пару секунд просто молчали. Поезд грохотал, за окном тянулись серые поля, а между нами лежал лист бумаги, где имя моего сына стояло в одном списке с кольцом, змеёй и чёртовой чашкой. Я медленно сложила пергамент, очень аккуратно, будто боялась порвать. — Сев… — голос прозвучал тихо, непривычно. — Если уж мы тут нарисовали себе список целей… мы же… мы правда перепишем нашу судьбу, да? Я подняла глаза. — Так, чтобы в конце этой истории не было строки «Гарри Поттер» или имя другого ребенка что рос без родителей? Он посмотрел на меня долго. Очень долго. В этом взгляде было всё: и усталость, и память о лесу, и то, как он смотрел на меня в лодочном домике, когда мир рушился. Потом коротко кивнул: — Да. В этот раз — да. И почему-то именно в этот момент я впервые за очень долгое время почувствовала, что у нас действительно есть шанс. Не потому что «любовь победит зло», не потому что так написано в каком-то идиотском пророчестве, а потому что напротив меня сидит человек, который знает, что такое ад, и всё равно готов идти второй круг. Человек, у которого в голове таблица по крестражам, кофе вместо крови и стальные яйца. И с таким, черт возьми, можно попробовать переиграть даже саму смерть. Поезд уже сбрасывал скорость, за окнами поползли серые дома, рекламные щиты, какое-то совсем не магическое лондонское утро. Тот самый момент, когда Хогвартс-экспресс из сказки превращается в обычную электричку. Мы с Северусом уже собрали вещи, я закрыла последний ремешок на чемодане, он забрал с полки наш набитый сумками хаос. Состав дёрнулся, остановился. Гул голосов усилился, все начали вываливаться в коридор. Я уже потянулась к двери купе, как он вдруг поймал меня за локоть. Не резко, но так, что я остановилась. Он стоял вполоборота, ещё не до конца снятые чары мягко щёлкнули в воздухе, как рвущаяся паутинка. На лице — та самая сосредоточенность, которая у него бывает, когда он решает, кого первым отравить: Лорда или директора. Он долго смотрел на меня, слишком долго, как будто собирался с чем-то неприятным. — Лили, — наконец сказал он, тихо. — Не ссорься с Петунией. Из-за меня. Я моргнула. — Чего? Он чуть скривил рот, будто сам от своей фразы не в восторге, но назад её засовывать поздно. — Я сказал: не ругайся с сестрой, — повторил он уже ровнее. — И с родителями. Из-за меня. Я уставилась на него. — Это сейчас кто говорит? Ты или какой-то подменыш? — не выдержала я. — Ты вообще слышишь себя? Он вздохнул, опираясь плечом о стенку купе, и договорил то, что явно крутил в голове весь последний час: — Это твоя семья, Лили. Мы не знаем, как дальше пойдёт всё это… — он неопределённо махнул рукой, явно имея в виду и крестражи, и временные петли, и прочий кошмар. — Но сжигать мосты заранее — глупо. Тем более из-за такого экземпляра, как я. Он чуть усмехнулся, но в усмешке было больше боли, чем иронии. — Я сам разберусь с твоими родителями, — продолжил он, уже спокойнее, почти деловым тоном. — Постараюсь сделать всё, чтобы в их глазах не выглядеть откровенным отбросом. По крайней мере, не с первого взгляда. Я поймала себя на том, что просто таращусь на него, как идиотка. Он говорит про «не быть отбросом», а я смотрю — и вижу, как за этот месяц он сам себя потихоньку вытаскивал из того состояния, в котором привык существовать. Волосы. Честно, когда я только очнулась шестнадцатилетней, у него причёска была в стиле «меня неделю таскали за шкирку по подземельям и я туда же упал спать». Жирный блеск, чёлка, которая живёт своей жизнью. А сейчас… да, они всё ещё длинные, чёрные, упрямые. Но не висят жирной тряпкой у лица. Он явно начал пользоваться хотя бы нормальным шампунем, а не тем, чем там обычно моются слизеринцы из бедных семей. Я невольно отметила, как чётче стала линия пробора, как прядь больше не липнет к виску. Мелочь, а по нему видно: человек начал за собой следить не из-под палки. Осанка. Вместо вечной позы «я сейчас сложусь креветкой и исчезну» — спина ровнее, плечи чуть расправлены. Не герой плаката, но уже и не вечно сутулый мальчишка, который ждёт удара. Рядом со мной он сейчас стоял… ну, мужчиной. Пусть и в школьной мантии. Щёки. Я вдруг поняла, что они стали немного полнее. Совсем чуть-чуть, на полтона. Исчез тот больничный, серый провал под скулой, который я помнила у взрослого Снейпа в самые худшие годы. За месяц нормального питания, без вечной экономии и пропущенных обедов, он действительно немного окреп. А я, оказывается, настолько привыкла к его исхудавшей версии, что теперь разглядываю его щёки, как отдельное чудо. И всё это — он сам. С моими вечными комментариями «Сев, хоть раз в неделю помой голову нормально, пожалуйста» и «ты ел сегодня, вообще?», но всё равно сам. Я выдохнула, чуть придвинулась ближе и подняла руку. Пальцы легли ему на щёку почти сами собой. Тёплая. Немного шершавая кожа от бритвы. Под пальцами — напряжённая мышца, которая тут же попыталась сделать вид, что её не трогают. — Ты, — сказала я тихо, — очень недооцениваешь, насколько уже перестал быть «отбросом». Он прищурился, но не отстранился. Только взгляд стал более внимательным, почти настороженным. — Лили… — Подожди, дай договорить, — я чуть сильнее сжала его щёку, чтобы не влезал с лекцией. — Хорошо. Я не буду устраивать сцену на платформе, орать на Петунию и кидаться на родителей с речами «или он, или я». Я тебе доверяю. В том, что касается тактики. Он едва заметно кивнул. Слово «доверяю» на него всегда действовало как лёгкий удар током. Я продолжила: — Но есть один момент. Семья — семьёй. И да, я понимаю, что мосты рушить рано. Но это не значит, что они лучше меня знают, как мне жить мою жизнь. И это не значит, что я буду молчать, если они начнут тебя вот так, с порога, оплёвывать. В его глазах мелькнуло что-то тёплое и очень опасное. Смесь благодарности и того самого чувства, из-за которого люди делают глупости. — Звучит… разумно, — хрипло сказал он. — Торг уместен. — Вот и отлично, — я не выдержала и улыбнулась. — Ты делаешь всё, чтобы в их глазах не выглядеть конченным типом, а я — всё, чтобы они поняли: конченным типом будет любой, кто решит указывать мне, кого любить. Он хмыкнул, уголок губ дёрнулся. — Леди Эванс, — чуть склонил голову. — Пожалуй, мне стоит постараться соответствовать. Поезд дёрнулся ещё раз и окончательно замер. За стенкой купе уже топтались, кто-то дёргал ручку двери — и натыкался на его чары. Я слышала глухой шёпот и чей-то возмущённый: «Эй, тут заклинание, что за…» Я усмехнулась, но руку с его щеки пока не убирала. — Ладно, — вздохнула я. — Пойдём. Покажем моим родителям, какой внезапный апгрейд произошёл в моей личной жизни. Он фыркнул: — Не называй меня апгрейдом при них, пожалуйста. Они не поймут. — А ты постарайся, чтобы поняли, — подмигнула я. — Я как-нибудь выдержу. И только когда он сам мягко коснулся пальцев моей руки и опустил их вниз, я отпустила его щёку, взяла свой чемодан и впервые в жизни пошла навстречу семье не одна, а с тем самым человеком, про которого ещё недавно даже думать боялась. Если кому и по силам выдержать встречу с Эвансами — то тому, кто двадцать лет терпел Дамблдора, Волдеморта и пол-Хогвартса. У такого нервы реально из стали. И рядом с такими стальными яйцами можно позволить себе быть просто… живой. Толпа на платформе была как всегда: дети, чемоданы, кошки в корзинках, чей-то ор, свист паровоза. Только у меня внутри всё было слишком тихо. Знаешь это мерзкое затишье, когда мозг уже заранее готовится к сцене. Я заметила маму первой. Мой светлячок, как всегда, в самом видимом месте: платочек, сумочка, взгляд, который выискивает меня так, будто мне опять десять. Она увидела меня, и у неё на лице отразилось всё разом: секунду полное неверие, ещё секунду ужасное облегчение, а потом меня просто смели волной. — Лили! Я не успела выдохнуть. Меня прижало к знакомой груди, ноги оторвались от земли, волосы в лицо, мамин запах — ваниль, немного духов, немного кухни. Я только хрипло выдала: — Мам… Она отстранилась совсем чуть-чуть, за щеки схватила, рассматривая: цела ли, не похудела ли, не заболела ли, не прокляли ли меня там в моей волшебной шараге. Глаза блестят, голос дрожит: — Ты так долго не писала… Я думала уже… Я только улыбнулась и соврала самым наглым образом: — Со мной всё нормально. И в этот момент её взгляд наконец заметил нечто справа от меня. Точнее, кое-кого. Северус стоял на шаг позади, в обычной мантии он бы сейчас растворился в толпе, но на нём были джинсы и тёмная рубашка. Совершенно нормальный, человеческий парень… если не знать, что он ещё недавно обещал перерезать голову Нагайне. И да, он всё ещё держал в руках мой чемодан. Глаза мамы заметно дёрнулись вниз, к ручке чемодана, потом обратно на его лицо. Там, за её плечом, уже маячил папа, тоже прищуренный: взгляд именно туда, где моя поклажа. Ещё чуть-чуть, и он сам бы полез её забрать, но опоздал. Северус это почувствовал раньше меня. Он плавно поставил чемодан на землю, рядом со мной, ровно на такое расстояние, чтобы было понятно: «это её вещи, я их просто нёс, а не приватизировал дочь». Потом сделал шаг вперёд. Я реально на секунду перестала дышать. Он чуть наклонил голову, спина прямая, подбородок не задран, ровно тот идеальный угол, который я когда-то видела у Люциуса, когда он представлял кому-то в большом зале: ни капли раболепия, но и никакой дерзости. Рука спокойно тянется к маминой. — Миссис Эванс, — голос у него спокойный, низкий, очень вежливый. — Рад… снова вас видеть. Мама на долю секунды зависла. Я практически видела, как в голове у неё вспыхнул кадр: пятый курс, слёзы, «грязнокровка» через весь двор. Я тогда приехала домой и рвала бумагу с его именем так, будто от этого что-то изменится. Конечно, мама помнила. Её взгляд метнулся ко мне: «это точно он?». Потом обратно к нему: «и ты уверена?». Но она была Эванс. Та самая. Добрая до глупости и сильная туда же. Она выдохнула, положила свою ладонь в его. = Северус… — она сделала паузу, заметную, но не убийственную, словно пробуя как на вкус это имя. — Приятно… тебя видеть. Он чуть склонился, легко, как будто так пожимал руки каждый день. Не поцеловал, конечно, но жест был такой, что любая чистокровная дама одобрила бы. Я на секунду увидела в нём того самого Драко, который в другой жизни представлял себе леди и тоже репетировал поклоны. Может и Северус в свое время репетировал, Мерлин его знает, откуда именно он набрался манер. И да, мой папа этот момент тоже заметил. Он подошёл ближе, опираясь на ручку тележки, на лице — смесь «я рад видеть дочь» и «кто этот тип и почему он трогает руку моей жены». Глаза — на наше рукопожатие, на чемодан, на то, что мы стоим чертовски близко друг к другу, как люди, которые уже давно перешли границу «просто одноклассники». — Ну здравствуй, Лил, — папа обнял меня одной рукой, второй всё ещё придерживая тележку, чтобы не врезаться в толпу. — Наконец-то. Я уткнулась ему в плечо, сделала вдох. Пахло табаком и моторным маслом — родной, абсолютно маггловский запах. Немного почистил душу от всего этого магического дурдома. А потом папа наконец его реально рассмотрел. До этого он больше за чемоданом следил, за мамой, за толпой. А сейчас взгляд уткнулся прямо в лицо Северуса, скользнул по волосам, по плечам, по рубашке, вернулся к глазам. Я прям видела, как в голове у отца щёлкает: замызганный свитер, пацан с чёрными волосами, который вечно таскается за его рыжей дочкой. Он нахмурился, прищурился, сделал ещё полшага ближе. — Северус?.. — выдохнул он наконец, будто сам себе не верил. — Это ты, что ли? На секунду в голосе было не осуждение, а чистое удивление: того худого, замкнутого мальчишку он помнил совсем другим. Жёстче. Злее. Грязнее, если честно. Северус кивнул. Спокойно, без привычного слизеринского льда. — Добрый день, мистер Эванс, — сказал он просто. Папа чуть дёрнул уголком рта. Я видела, как по нему пробежала тень: мои слёзы на кухне. Он уже набрал в грудь воздух, явно хотел что-то ляпнуть в духе «мы о тебе тут слышали», но наткнулся взглядом на меня. Я смотрела на него очень внимательно. Без мольбы, без истерики, но с тем самым «пап, не сейчас, пожалуйста». Он замолчал. Выдохнул носом, почти незаметно качнул головой, как будто что-то внутри себя отрезал, и перевёл тему в сторону, как умел лучше всего. — Тебя подкинуть, парень? — хрипло спросил он, будто это вообще самая обычная ситуация в мире, что Северус Снейп стоит рядом с его дочерью на вокзале. Северус чуть склонил голову, ровно настолько, чтобы это выглядело уважением, а не заискиванием. — Буду весьма благодарен, — ответил он. И всё. Никакой пафосной сцены «вы ещё смеете тут появляться». Просто взрослый мужик, который помнит мальчишку из соседнего района и очень осторожно даёт ему ещё один шанс. Петуния тем временем стояла у машины с видом «кто принёс это всё сюда и когда это уберут». Нос морковкой, губы ниткой, взгляд цепляется за Северуса так, словно он реально мешок мусора. Но я видела: ей дико интересно. Кто ему позволил нести мой чемодан. Почему я стою рядом с ним так спокойно. Почему вообще «этот» Снейп снова рядом с нашей семьёй. Она громко фыркнула и отвернулась, изображая полное равнодушие. Я знала: ни фига она не забила. Она запомнит каждый жест. Мама снова посмотрела на нас двоих — на меня, которая стоит возле Северуса слишком «своей», и на него, который, судя по всему, не собирается растворяться в толпе. — Лили, — мягко спросила она. — Вы вместе ехали? Щёки предательски потеплели. — Да, — кивнула я. — Нашли тихое купе, спрятались от всего этого цирка. — В поезде сейчас слишком много лишних ушей, — спокойно добавил Северус. — А Лили, как вы понимаете, не самая незаметная студентка. От того, как он сказал «Лили», у меня внутри всё снова сжалось и распрямилось. Мама поймала эту интонацию, папа тоже. Миссис Эванс устало выдохнула, как человек, который только что понял: жизнь дочки становится сложнее, чем «школа-дом». — Ну что ж, — она всё-таки улыбнулась, по-своему светло. — Тогда спасибо, Северус. За то, что был рядом. Он выдержал её взгляд, не отвёл глаз. — Всегда буду, — сказал тихо. Это «всегда» попало точно в то место, где у меня до сих пор эхом стоял лодочный домик и запах крови. Я стояла на платформе между двумя жизнями: в одной мама уже давно под мраморной плитой, в другой — живая, держит меня за плечи и благодарит парня, который в другой реальности умер у меня на руках. И этот парень сейчас стоит ровно, с чистыми волосами, нормальной осанкой, принимает приглашение сесть в машину к моему отцу и даже не пытается спрятаться. Я глянула на Северуса сбоку и поймала себя на мысли: Лили Эванс, ты реально была круглой дурой. И если в этот раз профукаешь такого человека с такими нервами, то уже без вариантов. Машина тронулась, и мир из «платформа, шум, пар» превратился в «вибрация сиденья, поворот ключа, скрежет передач». Я оказалась зажата ровно посередине заднего сиденья. Слева Петуния, надушенная до головной боли, справа Северус, пахнущий чем-то аптечным и чуть-чуть табачным — не от сигарет, а от тех самых трав, которые он сушит. Колени периодически цепляются, плечи упираются. Комфорт, короче, нулевой, зато степень абсурда зашкаливает. Мама впереди что-то радостно щебечет про дороги, погоду и «как быстро время пролетело». Папа поддакивает, в полуха слушая, в полглаза следя за разметкой. Радио тихо шипит старую песню. И поверх всего этого — тяжёлое, густое молчание на заднем сиденье. Первой, конечно, не выдерживает Петуния. — Пап, — протягивает она с тем самым носовым раздражением, — а мы обязательно должны были везти… его с собой? «Его». Как будто у Северуса нет ни имени, ни лица — так, лишний предмет багажа. Я уже открываю рот что-то вякнуть, но Северус опережает. Голос спокойный, почти ленивый. — Могу пройтись пешком, — произносит он. — Но тогда Лили задержится. Вряд ли вам этого хочется. Петуния дергается, как от пощёчины. — Я вообще-то не про тебя заботилась, — огрызается. — И уж точно не про Лили. Просто в машине и так тесно. — Можем считать, что я чемодан, — сухо говорит он. — Чемоданы вы же спокойно перевозите. Я едва не прыскаю. Петуния, наоборот, закипает. — Чемоданы, по крайней мере, не колдуют, — ядовито бросает она. — И не шепчут всякую мерзость на своём этом языке. Северус поворачивает голову, смотрит на неё. Без презрения. Без злости. Просто… оценивающе. — Магия не передаётся воздушно-капельным путём, Петуния, — спокойно объясняет он. — И даже если бы передавалась, вы в безопасности. Я сам контролирую, где и что использую. Она моргает, пару секунд обрабатывает, потом срывается. — Не разговаривай со мной, как с ребёнком! — взвизгивает. — Я прекрасно знаю, что от всех ваших фокусов один вред. Лили уже почти не бывает дома, всё время в этом… Хогвартсе со всякими… Она заминается, но я прекрасно слышу, какое слово собиралась сказать. — «Со всякими» — это со мной, — всё так же спокойно подтверждает Северус. — И, как видите, Лили пока жива, не распалась на части и не превратилась в жабу. Я чувствую, как у Петунии под моим локтем напрягается вся рука. — Очень смешно, — шипит она. — Если бы не твои «таланты», Лили вообще бы не полезла во всё это. Ты первый притащил её в этот проклятый мир. Я уже вскипаю, готовая влезть, но Северус неожиданно даже не глотает наживку. Только чуть поворачивается ко мне, а потом снова — к окну. — Возможно, — произносит он. — Но Лили сама решила остаться. Она всегда сама решала, куда ей идти. В его голосе нет ни оправдания, ни желания понравиться. Просто факт. Тут у меня внутри смешно ёкает. Петунию это, естественно, только сильнее заводит. — Конечно, — язвит она, — ты у нас всё знаешь, да? И что для Лили лучше, и как ей жить, и где ей учиться, и с кем… — Петуния, милая, — мягко, но очень отчётливо вписывается папин голос спереди. Она захлопывается почти на полуслове. Тон знакомый: не «орали», а именно то самое, отцовское «стоп». — В машине сидит гость, — продолжает он, не повышая голоса. — Которого мы подвозим. И этот гость ничуть не хуже нас с тобой. Пока он здесь — он под моей ответственностью. Значит, мы разговариваем с ним нормально. Ясно? Он не оборачивается, но по тому, как у Петунии дёргается подбородок, видно: попало. — Я просто сказала… — начинает она уже гораздо тише. — Ты уже сказала достаточно, — обрывает папа. Но мягко. Без злобы. — Дальше можно просто доехать. Воздух в машине слегка ослабляет давление. Я чувствую, как Петуния рядом сжалась в обиженный клубок, демонстративно уставившись в окно. Как мама спереди чуть расслабила плечи. Как Северус едва-едва поворачивает голову к папиному затылку. У него в глазах мелькает то самое удивление, которого он никогда не показывает в замке: взрослый мужчина, который только что, по сути, встал между ним и очередной волной ненависти, не зная о крестражах, войне и том, сколько раз этот «чемодан» уже спасал миру жизнь. — Благодарю, мистер Эванс, — тихо говорит он, без пафоса. Папа ухмыляется, не отрывая взгляда от дороги. — Не за что, парень, — отвечает. — Все мы тут люди. И ехать нам, судя по пробке, ещё минут двадцать вместе. Так что давайте без войны на заднем сиденье, а? Я впервые за поездку улыбаюсь по-настоящему. Смотрю на Северуса сбоку: плечи не такие зажатые, взгляд чуть теплее. На Петунию — да, кипит, но уже в себя, а не наружу. И ловлю себя на идиотской мысли: если он сумел выжить между Волдемортом и Дамблдором, то пару километров в машине семьи Эванс он точно переживёт.